Парижская история или перст фортуны

               

                Глава I
          Встретить осень в Кисловодске – это как встретить старость здоровым и

богатым, это как провести зиму у теплого моря, и чтобы ничего с тобой там не

случилось. Это место, где можно позволить себе роскошь быть просто наблюдателем:

смотреть, как листья желтые медленно кружатся над Курортным бульваром, или

слушать тишину Долины роз, прерываемую лишь шелестом ветра. Это там, где

комфортная погода в багряных красках растительности городского парка (самого

большого по площади в Европе) на целых два месяца может держать тебя заложником,

без какого-либо желания вырваться в дождливые московские сумерки, а утренняя

прохлада с лучами солнца и с холодком горного, кристально чистого воздуха со

снежных шапок Эльбруса вместе с фитонцидами кавказских сосен будут насыщать твои

прокуренные бронхи и лёгкие здоровьем. Это возможность перезагрузить нервную

систему, заменив гул мегаполиса на целебное молчание гор и шум Нарзанной галереи.

О том, что именно в этом городе человека можно легко измучить нарзаном, о

случившемся здесь несчастье с героем Вицина известно, пожалуй, каждому, но не

всякий знает, что причина подобного – в полном отсутствии желания что-либо

употреблять помимо знаменитого напитка богатырей. Имеются ещё обязательный курс

нарзанных ванн, тенистые дорожки терренкура, поспевшие груши «Бере» и многое-

многое другое, включая повторное цветение каштанов.  Провести осень в Кисловодске

доступно не каждому, нужно быть либо его жителем, либо мечтателем.
      
       Павел Андреевич не был ни жителем курортного города, ни большим

мечтателем. Ему претил «берег турецкий» с его многочисленными вариациями в

далеких странах. Он как-то был готов совершить кругосветный круиз, но турфирмы,

тогда только осваивавшие этот бизнес, ему не смогли помочь. Были индивидуальные

поездки за рубеж. Он плохо запоминал увиденное, если это не всемирно-известные

достопримечательности, подобно Эйфелевой башне или собору Гауди в Барселоне;

путались в голове города и сраны. Из поездок оставались в памяти лишь люди. Эти

люди с годами менялись. Так, немцы 80-х из ГДР были совсем другими нежели

нынешние западные. На побережье в Хорватии они толпой могли запросто с пляжа

прийти на ужин, не переодевшись, тогда как в далеком 83-м находясь с ними в одном

студенческом кампусе в Праге, он наблюдал пример безукоризненного европейского

поведения. В нетеплые декабрьские дни они, возвращаясь с какого-либо мероприятия,

обязательно принимали душ, иной раз дважды, ежедневно меняя гардероб. В Хорватии

лишь итальянцы собственным примером – в отутюженных костюмах и накрахмаленных

рубашках, а дамы в вечерних туалетах – подтвердили звездность принимаемого отеля.

Немцам и особенно немкам пришлось быстро перестраиваться. Париж немного

разочаровывает: ты его уже как будто знаешь, и начинаешь придираться к мелочам.

Но лучше о плюсах. Самый большой из них: станции парижского метро, они чуть ли не

на каждом углу. Обходительность и учтивость коренных парижан подкупает, они

всегда во всем с улыбкой. В памяти – слова Эренбурга: «Увидеть Париж и умереть!»,

здравствовавшего после сказанного ещё много лет. А помирать-то ему было зачем?

Видимо, город тогда был другим. Хотя, как сказать, шестидесятник Гладилин, живший

в Париже не наездами, наверное, буквально воспринял бы фразу старшего товарища,

жёстко описывая реалии города и его предместий исключительно в дневное время.

Однако не будем о грустном. Побывать в Париже у Павла Андреевича имелась более

важная причина, чем просто приобщиться к ценностям одного из главных культурных

центров Европы. Он, конечно, отстоял очередь в Лувр; портреты из овощей и фруктов

мало знакомого ему прежде Арчимбольдо поразили его больше, чем хорошо узнаваемые

шедевры Да Винчи. Он не сфотографировался у Эйфелевой башни, не отведал высокую

кухню в ресторане, правда, совершил речной круиз по Сене в черте города. Павел

Андреевич вел себя как парижанин – тот ещё скуповатый тип, ловко выруливающий

одиноко среди толп туристов. Случалось, что к нему обращались за помощью, тыкая

пальцем в карту города. Тогда он отвечал на французском, будучи уверенным, что

его язык, почти забытый со студенческих времен, не будет ими подвергнут

унизительной критике, а лишь дополнит образ любезного парижанина.
       
      При слове Париж сразу слышится незабываемая музыка французского аккордеона

и неповторимый голос Эдит Пиаф, настолько проникновенный, что даже Штирлиц не

устоял, повторял за ней слова, написанные годы спустя после окончания войны. Для

П.А. (будем иногда так называть нашего героя в дальнейшем) этот город нес в себе

не вдохновляющую мелодию, а уже от французских романистов парижскую тайну. Ему

был известен адрес, который нужно было посетить и развеять некие предположения.

Это дом по улице Шапталь в квартале Сен Жорж, что оказалось в десяти минутах на

такси от Эйфеллевой башни.