Хитиновая душа

Аннотация:
Достаточно чуть-чуть сместить угол зрения, чтобы события нашумевшего убийства 1990-х годов обрели новую трактовку. В этом смогли убедиться два приятеля, решившие на досуге вспомнить давнишнюю историю.

1.

Помнишь историю про мужа и жену из провинции, которые приехали в большой город, сняли комнату у пенсионерки с сыном, втерлись им в доверие, взяли на содержание, получили постоянную прописку, а потом, поехав со своими хозяевами на болото за клюквой, вернулись уже только вдвоем? Понятно, что они утопили старушку с сыном в болоте. Трупов не нашли (еще бы, в болоте-то), поэтому дело пришлось закрыть, а убийцы спокойно приватизировали квартиру, продали и свалили. Хотя ежу было понятно, что это все они. Им потому и уехать-то пришлось, что все соседи им бойкот объявили, даже в магазине продукты не продавали… Не слышал? Странно. В 90-е эту историю едва ли не каждая желтая газетенка пересказывала на свой лад. Убийц то ли в итоге посадили, то ли не посадили, жертвы были то ли алкашами, то ли не алкашами – в общем, сам черт не разберет. Больше всего мне запомнилась статья на две страницы какого-то психолога, который доказывал, что намерение убить родилось в головках молодых провинциалов спонтанно, без подготовки. Мол, они в самом деле искренне полюбили старушку и ее убогого сынка, от всей души делали им ремонт и покупали за свой счет еду, и за клюквой-то поехали совершенно без задней мысли. Задняя мысль возникла, как вспышка, как озарение, когда муж с женой на болоте вдруг встретились взглядами. Переглянулись, посмотрели на спины квартирных хозяев, потом снова переглянулись. Едва заметно кивнули друг другу (а может, и не кивали). А чего там кивать – вот оно, болотное озерцо, почти затянутое сплавиной, и старушенция так соблазнительно сгорбилась над кочкой с ягодами, что тут не нужно рассудка. Вступает инстинкт. Стекленеют еще вчера добрые глаза, холодная железная рука толкает жертву к мшистому краю. Бултых, плеск, и удары ногой не дают выбраться. Вот тебе и все. Потом в том же порядке – с сыном-инвалидом. Потом молчаливый, опять-таки инстинктивный, марш-бросок на несколько километров, чтобы выйти не в том месте, где зашли. Потом охи-ахи, милиция, поиски. А про содеянное – ни слова ни друг другу, ни себе. Словно ничего не было. Стеклянные глазки снова стали бархатно-карими, испуганными, заплаканными: «мы их кричали-кричали, бегали-бегали, а ничего, сами заблудились, еле вышли, божешь ты мой, Анна-то Александровна, неужто и правда утонула, и Витенька-бедный, да как же так!» Животный инстинкт притупил воспоминание, помог убийцам взаправду поверить, что они просто потеряли спутников в лесу. И потому выходило очень натурально. Оно всегда так, когда сам себе не врешь.
Дальше шло длинное рассуждение о том, что эмоции – это суть тоже порождение культуры, то есть разума, а если имярек, скажем так, несколько ближе стоит к своим животным предкам, чем мы с вами, то ему не нужно притворяться. Ни до, ни после убийства, в беседе со следователями. Святая простота. Он будет абсолютно чист и честен, уверяя  вас, что скорбит по Анне Александровне, и всегда был привязан к ее Витьку – потому что это будет правдой! Он действительно не планировал убийство, потому что для планирования как минимум нужно уметь думать. Постояльцы любили своих квартирных хозяев, когда им это было удобно, а потом, когда стало удобно их убить, они переглянулись, все сразу поняли и убили - спокойно и деловито, как будто всю жизнь этим занимались. А потом опять стали милыми ангелочками, потому что эта модель поведения снова стала выгодной. Образ захлебывающейся в болоте Анны Александровны ушел туда же, куда и она сама - в глубокую трясину памяти, будто чужое, а не свое воспоминание. Как тараканы, убийцы мгновенно адаптировались к изменениям окружающей среды. Можно сказать, это были сверхсущества - сильные, ловкие, с непробиваемой, как хитиновая оболочка, психикой. Вот только совсем не похожие на нас, людей.
Когда я это прочитал, то прямо умилился. Выходило так умно и складно, что я сам захотел, чтоб оно так  и было. Но этот психолог, видать, знал историю понаслышке, да из желтых газет. Потому что на самом деле все было немного не так. А знаю я это потому, что произошло все как раз в городе А-ске, где я тогда работал помощником прокурора.
Короче, вот как все было. Одна выпивающая бывшая библиотекарша сдала комнату двум приезжим откуда-то с Дальнего Востока, из развалившегося вконец рабочего поселка. В сравнении с тамошним кошмаром у нас в А-ске была еще весьма даже приличная жизнь. Те, кто в большой город переехать не могли, считали А-ск своей удачей. У нас тогда еще комбинат работал, и даже зарплату более-менее платили.
Ну а этой бабе Нюре - хотя какая она бабка, ей всего-то чуток за пятьдесят было - никто не платил, потому что из-за своей прискорбной слабости к спиртному она нигде удержаться не могла. Из библиотеки давно ушла, пыталась поработать в ларьках, на рынке - но тоже как-то не складывалось. Не то чтоб была страшная алкоголичка - нет, скорее тихая стыдливая пьяница. Интеллигентная даже. Ждала сына из армии - он в Чечню загремел - и надеялась, что он на комбинат пойдет, как покойный папаша, и жизнь у них наладится. Ну а чтоб до демобилизации Витька дотянуть, сорвала по совету знакомых бумажное объявление с нарезанной бахромой телефонов, которыми тогда были обклеены все подъезды: «Сниму комнату. Русские». Часто, кстати, на деле эти русские оказывались вовсе не русскими, но тут повезло. Маша и Николай приехали из-под какого-то Нижнего Мочажинска, или вроде того. Ей 23 года, стройненькая, рыженькая, с хвостиком и маленьким аккуратным носиком. Он - невысокий, коренастый, черненький, похож на Витьку. Это, видимо, Анну Александровну, она же баба Нюра, и подкупило. На первое время, пока не сняли комнату, они вписались в общежитие нашего железнодорожного техникума. Комендантша их пустила. За отдельные деньги подзывала к телефону на вахте. Впрочем, звонок был только один - от бабы Нюры. Зато очень удачный - для всех. По крайней мере, поначалу.
Маша оказалась скромной, работящей и ласковой - ну прямо как добрая девица-красавица из сказки. Комнатку, которую им Анна Александровна сдала - бывшую витькину - содержала в образцовом порядке. А доведя порядок до такого совершенства, что было уже ничего не убавить, не прибавить, выплеснула свои усилия на хозяйкину территорию. Бабнюра на тот момент уже жилище свое несколько подзапустила, и бескорыстный труд жилички восприняла, как манну небесную. Маша мыла полы, скребла стены, стирала занавески, выбивала половики, а в ответ на оханья (довольные, впрочем) хозяйки, тихо отвечала, потупясь - мол, Бабнюра, я ж тут тоже живу, так хочу, чтоб было красиво. Вы не против? А кто ж будет против, если само собой такие чудеса происходят! Через месяц убитая квартира уже блестела бедной, но благородной чистотой. Но энергия преобразований в Марии не ослабевала. Она стала заменять старый хлам на новые красивые вещи, тратя на это и мужнину зарплату (Коля, словно воплощая бабнюрину мечту о карьере сына, пошел работать на наш комбинат) и свою собственную, в ларьке. Как у нее еще времени и сил на все хватало - загадка. А ведь была она всегда неизменно свежая, милая, улыбчивая. Ни минуты без дела усидеть не могла - все что-то готовила или убирала. Еще через пару месяцев квартира совершенно преобразилась - вместо протертых дорожек на полы легли новые ковры, вымытые до блеска окна украсились накрахмаленным, в цветочек, тюлем. Пропитанные пылью и копотью тряпичные абажуры заменились на новые модные люстры - с расписными плафонами из молочного стекла. На кухне стояли новые стол со стульями, а в комнате Бабнюры - Машка и туда добралась - на место доисторического продавленного дивана встала новая оттоманка с мягкими подлокотниками, тумбочкой и пуфиком. И помимо этого - еще куча всяких мелочей, которые и перечислять лень.
За все эти свои вложения Машка с Колей ни копейки денег с Бабнюры не брали. Напротив, еще и аккуратно выплачивали ей квартплату. Да и откуда у нее лишние деньги? Пагубное пристрастие высасывало все запасы. Кстати, если вы думаете, что квартиранты ее спаивали - отнюдь нет. Напротив, они даже уговорили хозяйку подшиться, оплатив процедуру опять же из своих денег. Правда, уже через месяц Бабнюра не выдержала и расшилась, но уже на свои. Но забота о здоровье хозяйки у Маши с Колей явно присутствовала. И очень может быть, что искренняя.
Коля - немногословный, но тоже неизменно улыбающийся - во всем слушался своей маленькой жены и, видимо, считал ее настоящим кладом. Бабнюра пришла к аналогичному мнению. Вскоре с ней согласились и соседи. Ибо энергии рыжего ангела было тесно в хрущовской «двушке». Маша начала мыть также и лестницу,  вкупе с окнами и подоконниками, выбивала и стелила половички и повсюду расставляла горшки с цветами. Потом, когда и здесь фронт работ исчерпался, ринулась на улицу. Вытоптанный, замусоренный газон вскоре украсился затейливой формы клумбами с пестрыми цветами и трогательными игрушками - их самодеятельная дизайнерша набирала с ближайших помоек. Там их ждала медленная, печальная, мокрая смерть. А здесь - хоть на какое-то время, но жизнь. И на все охи удивления, восхищения, благодарности и даже недоверчивости был один ответ: Бабнадь (Тетькать, Дядьвань etc), я ж тут живу! И возразить было нечего.
Через полгода супруги скромно предложили размякшей от восторгов хозяйке сделать ремонт. И то правда, ведь как въехали сюда с отцом Виктора-то, так ни разу обоев и не клеили, с надеждой вздохнула Бабнюра. Можно было не сомневаться, что проект не превратится в унылый долгострой, когда на кухне на несколько месяцев поселяются банки с краской и склад досок, а ободранные стены ждут, когда же, наконец, их заклеят обоями. Энтузиазма молодой чете было не занимать, и они сдали объект раньше срока. При этом категорически отказались от компенсации в виде бесплатного проживания. Вы что, Бабнюра! Мы ж видим, как вы живете. Договаривались платить - значит, платим.
Одному Богу известно, как они выкручивались. Ну то что уж во всем себе отказывали, это точно. Впрочем, хозяйка, почувствовав к квартирантам особое расположение (а как же иначе!), тоже старалась купить чего-нибудь вкусненького и поставить на стол. Да - через некоторое время стол у них тоже стал общим. Утром, в шесть, Машка успевала напечь сырников и себе, и старухе, и мужу на работу. А вечером, в девять, когда наконец вырывалась из своего ларька (ее обычно встречал возвращавшийся с работы Коля), доставала из холодильника тарелку борща (когда успела наварить? Ночью?), стремительно закидывала в кипящую воду пельмени, или на сковороду - картошку, ставила посреди стола миску с салатиком и весело кричала в коридор: «Бабнюра! Кушать подано!» А к чаю еще и выдавала всем по шоколадному батончику - они тогда были дорогущие! - это, понятно, из ларька. И в такие минуты Анна Александровна от всей души сожалела, что Маша уже замужем, а ее сын - в Чечне. Потому что будь он здесь, разве смог бы он найти невесту лучше? А потом, точно украдкой от себя самой, доставая из серванта початую бутылочку дешевого коньяка, она думала, что то, что она сейчас делает, наливая себе стакан - это не грех, раз Бог наградил ее такой чудесной доченькой. Так она про себя Машку называла. И опрокидывала стакан в рот, и горькая бурда разливалась по телу сладким, трепетным теплом.
Я уверен, что идею сделать им временную регистрацию первые озвучили не квартиранты. Слово «прописка» из уст жильцов - это такой тревожный маячок, который заставляет встрепенуться даже размягших алкоголиков. Думаю, дело было так: Маша совершенно невзначай обмолвилась, что милиция проверяет прописку, и вот бы до нас не добрались. Так в чем же дело? Квартирантов, командировочных всегда прописывали, закон такой был! - храбро вскочила хозяйка. - Да хоть завтра пропишу! Ее кинулись отговаривать, увещевать, неделю отказывались говорить на эту тему, но Бабнюра была неумолима: она порешила сделать доброе дело, отплатить за все Маше-с-Колей, и тут уж никто ее не остановит! К тому же прописка ведь временная! Что ж тут такого? Опять же, и в гостинице ведь прописывают!
Тетькать и Бабнадь, когда узнали про ее намерение, молчаливо поджали губы и покачали головами. Мол, одно дело - великодушно не препятствовать Машке ремонтировать твою квартиру и задарма тебя кормить, а прописать - это совсем другое! Впрочем, временная прописка действительно не давала права пользоваться жильем. Это все знали. Она нужна только для того, чтобы отбиться от милиции. А что, если Машку с мужем действительно выселят? Что тогда Нюрка будет делать? Опять с голоду помирать? Так что, если вдуматься, она старается для себя. В общем, соседки хоть и качали головами, но Бабнюру особо не отговаривали.
А вот когда пошел слух, что прописка из временной стала постоянной, случился целый взрыв народного недовольства. «Нюрка, ты чё, с ума сошла? Это ж получается, они теперь на жилье претендовать могут! А что, если подадут на раздел ордеров, да на размен? Ты мозгами-то ворочаешь, или все пропила?» Бабнюра стыдливо опускала глаза - она вообще была не из крикливых, а сознание своего порока и вовсе наделило ее небывалой кротостью - и с улыбкой отвечала, что, мол, это самое малое, что она может сделать для столь чудесных людей. Да за все то, что Машка ей подарила, ей вовек не расплатиться. Справедливости ради скажу, ей пришлось Машу тащить прописываться чуть ли не на аркане. Она даже соврала, что, мол, надо какую-то дополнительную бумажку офрмить для временной регистрации. Когда те увидели, что это действительно за бумага, Маша завопила, что она так не может, что так нельзя, и вместе с Колькой убежали из паспортного стола. Это, кстати, все видели. Потом Бабнюра еще две недели пыталась завести разговор про прописку, на что Маша бледнела, краснела и уходила из комнаты. Наконец, Бабнюра с несвойственной ей решимостью объявила, что, если квартиранты не примут ее скромный дар, то она... то она.... откажет им от комнаты, во как! Когда вконец униженный жизнью человек, у которого ничего нет, кроме единственного золотого слитка, очень хочет сделать кому-то доброе дело и подарить этот слиток – может, просто для самоуважения – его трудно остановить. Маша вздохнула – мол, ну что же делать, тогда, значит, съедем. Это лишний раз уверило Бабнюру в удивительном машином бескорыстии. Соседок тоже. Тогда она стала не просто просить, но умолять Машу прописаться – «мы же как семья, ты ж мне как дочка!» - и та, наконец, сдалась. Наиболее критически мыслящие наблюдатели предрекали, что вот теперь-то эти безродные понаехавшие покажут свое истинное змеиное рыло. Ибо отныне квартира – такая же ихняя, что и бабнюрина, так и чего же им теперь с нею цацкаться? Но критиков и тут ждало посрамление. Маша с Колей оказались абсолютно непредсказуемыми существами. Ни в какие предложенные жизненным опытом рамки они не вписывались. После оформления постоянной прописки в их поведении не изменилось решительно ничего. Те же завтраки и ужины за счет фирмы, те же уборки, та же забота. Соседкам волей-неволей пришлось умолкнуть. И признать, что кое-чего они в своей многомудрой жизни не постигли. Этой непостигаемой сущностью, вещью-в-себе была душа бабнюриных квартирантов. А может, Машка и впрямь полюбила старуху, как мать? Говорят, она сирота. Ну, тогда можно хоть за уши притянуть объяснение…

2.

Прошло полгода. Из Чечни вернулся сын Витек. Правда, не совсем из Чечни. Он после демобилизации успел заехать к браткам в Кемерово – то ли поработать, то ли побухать. Когда все пробухал, решил вернуться к маме. Был он широкий, с короткой шеей и бычьим черепом. Лицом действительно немного походил на Колю. Пил много, но ввиду крепкого природного здоровья обещал вконец спиться не ранее, чем через десять лет. На квартирантов сперва напрягся: не хрена ж себе, пустила мать в его комнату неизвестно кого, а ему теперь у нее, что ли, жить? Но, увидев, что их вклад в хозяйство выходит далеко за пределы арендной платы, успокоился. Тем более что Маша в организации привального ужина превзошла сама себя. Ладно, мол, пусть поживут немного, а потом сваливают, решил он. Бабнюра в первую минуту струхнула сказать сыну правду, и на помощь призвала бутылку. На «сон грядущий». Какое-то время за дверью хозяев было тихо. Лишь позванивали стаканы, да слышались короткие, как выстрелы, витины смешки. Но вдруг раздался рык, зазвенело стекло, брошенное об стену, завизжала Бабнюра. «Ты чё, коза старая, прописала их в натуре?!» - взревел сын. Маша опрометью ворвалась в комнату. Мол, нам это не нужно, ничего не нужно, мы не хотели, мы отказывались, она уговорила... Ты если хочешь, мы сейчас же пойдем в паспортный стол и выпишемся! Витек от неожиданности замолк, но тут взвилась Бабнюра. Да что ж это такое, да кем же ты меня перед людьми-то выставляешь! Ведь они меня от голодной смерти спасли. А ты-то где был? В Кемерово деньги пропивал? Что ж ты не приехал, не помог? А они вот помогли. И ведь правда, они не хотели, отказывались, я сама настояла. Потому что не хочу я последней сукой быть. Должна же благодарность быть какая-то! Витек тотчас пообещал, что сейчас в благодарность пересчитает все зубы у Коли, а ребра – у Машки. На это Маша твердо объявила, что завтра же они выпишутся и из временной, и из постоянной прописки, и вообще съедут. Только, пожалуйста, пусть им хоть два денька дадут, жилье новое найти - добавила она, всхлипнув. Словом, сцена закончилась совсем не так, как видел ее Витек. Не зная, что еще сказать, он допил водку, добрел, пошатываясь, до кровати и повалился спать.
Наутро Витек проснулся поздно. Съел приготовленные Машей сырники, стараясь не глядеть на мать - та сидела с поджатыми от обиды губами. После вчерашнего у нее тоже болела голова. Бабнюра все ждала, когда он снова заговорит о выписке, и готовилась слезливо спорить. Но Витек, как не странно, молчал. Мрачный и небритый, он посмотрел пару часов телевизор (купленный, разумеется, Машей), а потом, обнаружив, что сигареты кончились, и выпить не капли нет, встал и решительно двинул из дому. Бабнюра сидела, как на иголках. Ее тайная мечта хоть раз в жизни сделать кому-то доброе дело, чтобы ее вспоминали с любовью, на глазах рушилась. «В ларек к Машке попер, - думала она с тоской, - в паспортный стол их потащит, сволочь».
Вернулся Витек часов в восемь, когда уже стемнело, и был снова в заметном подпитии и хорошем настроении. Мать только было решилась с рыданиями накинуться на него, как вдруг заскрежетал замок, открылась дверь и вошли Маша с Колей - довольные и увешанные сумками с продуктами. Маша, как ни в чем не бывало, побежала накрывать общий семейный ужин, на который теперь вывалился и Витек. Он жадно ел пельмени, ни слова плохого не сказал постояльцам, даже анекдоты травил. Маша хихикала, Коля сдержанно улыбался. В конце ужина согласился, несмотря на женины круглые глаза и шиканье, принять от Витька рюмочку. «Ему ж на работу завтра, на комбинат!» - охала Маша, но перечить не посмела. С этого вечера все пошло гладко. Поздним утром Витек завтракал, потом весь день где-то ошивался, приходил обычно навеселе и добавлялся за ужином, непременно наливая и «Коляну». «Ты чего ж парня хорошего поишь? - причитала Бабнюра. - Он не то, что ты, он работает!» Но в душе радовалась, что все так хорошо устроилась. И только иногда, проходя мимо машиной комнаты в туалет, Бабнюра слышала, как та тихонько выговаривает мужу, чтобы не пил, а Колька в ответ виновато мычит.
Секрет  потепления отношения раскрылся быстро. Оказалось, Витек повадился выпрашивать у Машки денег на бутылку. А иногда и отоваривался прямо у нее в ларьке. Клялся, что отдаст, и даже иногда и впрямь устраивался подработать на рынке, но долго не задерживался и заработок быстро спускал. Бабнюра загоревала. Она почему-то воображала, что сын вырастет лучше матери, и своей жизнью покроет все ее грехи. В слезах она жаловалась Маше. Та стояла бледная, закусив губу, и молчала. И впрямь ведь получалось, что за эту прописку чертову она платит слишком большую цену - спаивает Витька, да и Колька ежедневно выпивкой соблазняется. А отказать Витьку она, видимо, боялась, потому что тогда пришлось бы сразу выписываться. Неделю она размышляла, а потом приняла решение. Один раз Витек пришел домой раньше, чем всегда, совершенно трезвый и мрачный. Выяснилось потом, что Маша отказалась дать ему денег. За ужином, который на этот раз был роскошней обычного - присутствовали пирожные и салат «оливье» - она объявила, что так больше не может. Мол, денег на водку у нее больше нет, а мужу ее пить вообще нельзя. И вообще, простите-извините, мы от вас выписываемся и съезжаем. Короче, перевела на то, что это она делает тут всем одолжение, что живет. И действительно, пошла тут же вещи собирать.
Бабнюра тут настоящий скандал Витьку закатила. Мол, ты смотри, что делаешь, ты нашу спасительницу из дома выгоняешь! Кто у нас кормит-убирает, кто продукты домой таскает? Уж явно не ты. Да если бы она хотела квартирой завладеть, она бы тебя и меня быстро паленой водкой на тот свет свела. А она же о нас думает, заботится! Витек в трезвом виде был угрюм и неразговорчив. Устав слушать мать, он буркнул, что делай что хочешь, ему наплевать, только сама потом не жалуйся.
Утром Колька зашел к Витьку (явно по наущению Маши) и отвел его на комбинат, устроил разнорабочим. Пить, конечно, Витек после этого не перестал, но, так как зарплата была совсем маленькой, удавалось ему это нечасто. А тут еще часть зарплаты стали выдавать продуктами - комбинат уже начинал загибаться. Пропитание семьи по большей части оставалось на плечах Маши. Постепенно Витек с этим смирился. Да и семье своей новой привык. Теперь по вечерам, бывало, они с Коляном играли в шахматы. А иногда, после ужина, все вместе садились перекинуться в дурачка. По выходным, если таковые у Маши выдавались, шли все вместе на пристань, брали лодку, плыли по реке, и где-нибудь в укромной бухточке устраивали пикник. У нас в А-ске так все делали, и берега на километр были усеяны бутылками и объедками. Бабнюру, осовевшую от пива, потом под руки вели домой. В общем, воцарилась идиллия, как и до витьковского приезда было. Бабнюра снова хвасталась соседям, как им с Машкой да Колькой повезло, и что, мол, если бы сердце не пошаливало - что случалось в последнее время часто - то была бы она совсем счастливая. А иногда, будучи нетрезвой, шепотом говорила Тетькате, что одна у нее есть мечта - сделать Машку своей невесткой. Для этого, правда, надо, чтобы Колька куда-нибудь делся. Вот бы он, что ли, к бабе какой ушел - сколько их у нас, незамужних - и Машка бы свободная стала. Но это грех, конечно, говорить так, тут же осекала себя она. Однако уже через пятнадцать минут снова заводила о том же. Мол, вот бы внучка завести от Витьки с Машкой. Она бы тогда даже пить бросила, ей-богу! Неизвестно, насколько глубоко засела в ней мысль развести Колю с Машей, но она даже несколько раз приглашала к себе старую знакомую с дочерью - ровесницей Машки - и старалась, чтобы те остались на ужин. Девица была болтливая и смазливая, кокетничала с обоими мужиками сразу, но было видно, что Маше она не чета. Та даже внимания на ее ухищрения не обращала (по крайней мере, делала вид), и разговаривала, как с ребенком. А вот мечта Бабнюры о ребенке частично осуществилась. Только, правда, без малейшего участия Витька. Маша с каких-то пор стала возвращаться с работы бледная, усталая, сидела за столом недолго и сразу шла спать. А как-то раз еле успела добежать до туалета, где ее долго и громко рвало. «Ну вот, будем теперь с маленьким», сказала Бабнюра, сидя с Витьком у себя за рюмкой «на сон грядущий». Сказала это одновременно с умилением - она искренне радовалась за Машу - и с грустью, ибо теперь вожделенная невеста навсегда проходила мимо ее сына. Витек в ответ сердито бросил в том смысле, что только ребенка орущего им тут и не хватало, и что самое время счастливым будущим родителям поискать себе какое-нибудь более просторное жилье. «Да ты что, с ума сошел, беременную на улицу выгонять!» - воскликнула мать. - Как жрать за их счет, так давай, а как с ребеночком приютить, так досвиданья?» С того дня Бабнюра засуетилась, вообразила себя бабушкой, бросилась на последние крохи покупать какую-то ерундовую мелочевку для ребенка, даром никому не нужную, и даже вправду как будто стала выпивать поменьше. Недовольство Витька она списывала на ревность - оттого, что ребенок не его. Ей даже в голову не приходило, что кто-то может не обожать Машку. Для нее Машунечка была совершенством.
Закончилось лето, наступил сентябрь. Соседи начали ездить в лес за грибами и ягодами. Как-то раз ТетьКатя с  ДядьВасей привезли два ведра клюквы. Бабнюра тоже загорелась. Вспомнила, как мотались на дальние болота с покойным мужем, когда еще оба были молодые, все казалось впереди и раздолбанный «запорожец» был на ходу. Маша тоже воодушевилась: врач советовал ей больше бывать на воздухе. Витек ворчал, что эта клюква никому нафиг не нужна, однако совершил небывалый подвиг: вместе с приятелем и Колькой пролежал два дня под «запорожцем» в гараже, и тот сипло затарахтел. Приятель, правда, предупредил, что если до Морозовки (там клюквяные болота начинались) он и доедет, то обратно может и помереть. Но Бабнюру было уже не остановить. Она заявила, что обратно, елси что, попутку поймают. Так ведь раньше все ездили. И ничего!
Выехали рано утром. От полянки, где оставили машину, шли лесом еще час. Погода была отличная, светило солнце, от рыжеватого мха, казалось, парил теплый воздух. Болото Гороватская Мшара - так его местные называли - было покрыто редкой порослью маленьких тщедушных сосенок, между которыми то там, то здесь поблескивали голубые глазки озерец - в них отражалось небо. В центре болота высились два острова, поросших уже настоящим сосновым лесом. Говорили, что эти острова были здесь еще много тысяч лет назад, когда болото было большим озером. Именно здесь, вокруг островов, было самое ягодное место. В июле созревала морошка, потом черника, потом брусника. А сейчас, в сентябре, было видимо-невидимо клюквы - из-за спелых ягод и прошлогодних побегов мох издали выглядел розовым. Завидев такое изобилие, все четверо, кто где стоял, упали на колени и на корточки и отдались древнему инстинкту собирательства. Мысли, что веселые, что грустные, покинули голову, уступив одному желанию - не упустить ни единой ягодки. Усыпанные клюквой кочки вели людей своими причудливыми путями, и они медленно, как пауки, переползали от одной к другой, позабыв друг о друге. Иногда вспоминали, оглядывались. Бабнюра с удивлением обнаруживала себя то в центре безлесого чистика, где в мочажинках искрилась на солнце вода, то у самого подножия острова. Машка забралась еще дальше вглубь болота, ее едва можно было разглядеть между кочками. Колькина фигура иногда мелькала между сосенок. Витек пасся на острове: клюква ему не нравилась, кислятина, зато чернику он уважал. Обнаружив богатый черничник, он полез вверх по косогору, и скоро скрылся меж сосен. Стояла сосредоточенная тишина, точно сам лес и болото тоже думали только о том, как много тут ягоды, и что надо бы побольше собрать. Густые запахи мха, вереска, багульника умиротворяли душу. Казалось странным, что можно было годами сидеть в прокуренной комнате, когда совсем рядом, в двух часах езды есть такой рай. Наконец, Бабнюра утомилась и вспомнила о сумке с припасами, которую таскала за собой. Среди прочего там была и поллитровка. Ввиду такой благодати вокруг Бабнюра решила, что не будет зазорно немного оскоромиться.
Витек услышал вдалеке материн голос, звавший обедать. Спускаться было неохота: во-первых, потом придется назад лезть, а во-вторых, не факт, что он снова отыщет небывало богатый черничник, где огромные ягоды походили на черные вишни. Он крикнул что-то невнятное типа «щас» и продолжил обтряхивать кустики в ведро. Твердые, упругие ягоды падали с аппетитным стуком. Прошло еще сколько-то времени, и он снова услышал мать: теперь она не звала, а громко что-то говорила. Слов было не разобрать, и ее собеседника тоже не было слышно. Голос не смолкал и даже становился громче: мать то ли визгливо кому-то что-то доказывала, то ли жаловалась на жизнь. Такое за ней водилось после пары стопок. Он знал, что в такие минуты с ней лучше не  спорить. Постепенно возгласы станут реже, и в итоге она заснет в своем кресле. Но тот, с кем она говорила сейчас, видимо, не знал этого правила, либо не хотел молчать, потому что мать кричала все громче и громче. Правда, слышался только один ее голос. «Набралась», сообразил Витек и с тоской подумал, как они потащат ее домой. Ладно уж ее, так ведь и ведра тяжелые! Не оставлять же такое богатство! Вскрики матери вдруг резко оборвались. Наступила тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра в кронах сосен. Витек подождал еще минут десять. Матери не было слышно. Он открыл было рот, чтобы громко проорать «ма-ам!», но почему-то в последний момент не дал звуку вырваться наружу. Наоборот, поставив ведра среди кустов, стал как можно тише сползать вниз. Вот за стволами уже открылось болото. Вот заблестело ближайшее озерцо. Еще не понимая, почему он ведет себя так осторожно, Витек выглянул из-за дерева. Здесь расстилалась та же мирная картина: рыже-розовый мох, редкие корявые сосенки, легкая рябь на озерной воде. На берегу озерка виднелись материны сумки и ведра. Белела клеенчатая скатерть, а на ней, судя по сверканью стекла, лежала поллитра, валялись недоеденные огурцы с помидорами и бутерброды с колбасой. Поодаль, метрах в двадцати, над ярко-зеленой мочажиной склонилась Машка. Рядом стояло ее ведерко, уже почти доверху наполненное бордовыми ягодами. С другой стороны, повернувшись спиной, на корточках сидел Колька. Его руки методично закидывали в ведро одну ягодку за другой. Вот только матери нигде не было.
Витек сказал себе, что она, должно быть, забурилась среди сосен, вот ее и не видно. Но тогда почему ее ведра здесь? - сразу перебил он себя. Одно ведро было полным, другое собрано на треть. - Да она поссать пошла! - сообразил он. - А почему тогда ругалась? - не унимался голос сомнения. Витек медленно вышел из-за дерева и как можно непринужденнее направился к сумкам. Ноги увязали в топком мху, идти было неудобно. Колька равнодушно обернулся и снова склонился над своим ведром. Машка даже головы не подняла. Витек дошел до скатерти. Бросился в глаза недоеденный бутерброд с откусанным полукружьем - след чьих-то зубов. Он почему-то сразу догадался, что материных. Огрызок лежал прямо на мху, словно его впопыхах бросили. Вокруг скатерти и на берегу озерка зияли ямки от шагов. «Это они умывались перед едой», сказал про себя Витек. Стоять и пялиться на сумки было странно. Он сел на кочку. Закурил сигарету. Вдавил окурок в мох. Закурил еще одну. Солнце светило почти над самой головой, тени не было. Молчать стало невыносимо. «Слышьте, а мать-то где?» - спросил он. И удивился, как тонко и хрипло прозвучал его голос.
- Не знаю. Вроде здесь была, - услышал он совсем рядом.

3.

Вздрогнув, обернулся. Колька собирал клюкву уже в двух метрах от него. Когда он успел подобраться? Маша тоже переместилась ближе, оказавшись точно между ним и его тропкой на остров. Теперь с одно стороны у него было озерко, с другой - Колька, с третьей - Машка, с четвертой - блестящая топкая гладь мочажин. Он оглянулся по сторонам, вытер внезапно выступивший пот. И вдруг заметил на вересковом берегу озерка нечто, чего не должно было там быть. Это было просто цветовое пятно, и оно пряталось в зарослях вереска. Маленькое синее пятнышко. Вокруг больше не было ничего синего. Болото - зеленое, желтое, розовое, рыжее. Озерко отсвечивает то светло-голубым, то белым - от облаков. Откуда же темно-синее? Стараясь не поворачивать головы, он всмотрелся в пятно. И понял. Это был материн резиновый сапог. Она переобулась в них, когда вышли на болото. И больше не снимала, потому что было топко. Почему же теперь сапог валяется отдельно, а матери нет? Еще боясь признаться себе, что все понял, он полез к кочке - как будто за ягодой. Вытащил сапог. Несколько секунд тупо разглядывал его.
- Машка, куда мать делась?
Не услышав ответа, повернулся к Машке. Оказывается, она уже не собирала клюкву, а внимательно, не мигая, смотрела на него. И еще куда-то позади него. Витек догадался, куда она смотрит, но было поздно. За спиной раздались хлюпающие шаги. Секунда, и на шее сомкнулись огромные, как клешни краба, колькины руки. Он даже не успел застонать, так быстро Колька пережал ему горло. В глазах помутилось, остался только слух. Он слышал, как что-то волокут по мху. Это что-то был он. Потом плеснула вода - это он, беспорядочно размахивая в воздухе руками, пытался оттолкнуться от своей погибели. В его руку вцепился краб поменьше. Это была Машка. Она не давала достать до шеи, где был Коля. И вдруг тишину разрезал новый звук, резкий, как нож. Потом еще и еще. Выстрелы! Колины пальцы ослабели, а затем и вовсе выпустили шею. Витек, уже почти теряя сознание, упал лицом в воду. И тут же подпрыгнул всем телом, потому что вода залилась в нос и вытолкнула его назад в жизнь. Он осознал себя стоящим на четвереньках, по локоть во влажном мху. Прямо к нему, огибая озеро, бежал человек. В руках у него было, как догадался Витек, ружье. Он кричал и то и дело палил в воздух. Почему-то Витек понял, что бояться этого человека не надо. Это - спасение. Под животом у него была мятая скатерть бутербродами. Он повернул голову: вдалеке между деревьев мелькали убегавшие фигуры. Машино ведро валялось рядом - из него высыпалась горка клюквы.
...
- Согласен - это что-то небывалое! То, что охотник оказался именно в том месте, где происходило преступление, а главное, что он издалека все увидел и почуял неладное - это настоящее чудо, - изрек Вася, медленно отставив чашку. - Ваш Витек точно в рубашке родился. Надеюсь, он в долгу не остался? Как, кстати, зовут охотника? Кто он такой?
Вася, муж подруги моей жены, пришел к нам вместе с семейством на день ее рождения. Жены с детьми отправились погулять, а я покамест решил развлечь Васю разговорами. Кажется, у меня неплохо получилось. Еще бы, ведь это была чистая правда! А не то, что писали в желтых газетенках.
- Не зовут, а звали. Максимом. Кажется, Веревкиным. Но увы, ангел-хранитель Витька тоже не был равнодушен к разного рода напиткам. Спустя полтора года после своего подвига он загнулся от метилового спирта. Кстати, тоже в лесу, в охотничьей избушке. У нас, знаешь, тогда много разной паленки продавали. Его и нашли-то нескоро. Бедняга.
- Вот так блин! А я надеялся на хэппи-энд. Счастливое спасение, потом воздаяние, потом возвращение Витька на путь истинный и все прочее.
Я выразительно закатил глаза.
- К сожалению, в нашем тогдашнем А-ске такое вряд ли было возможным. Слишком уж специфический был контингент. А совсем стало грустно, когда спустя полгода комбинат закрыли. Вот уж тут началось! Народ пачками спивался.
- Обидно. Нет, это прямо-таки нечестно!
- Это жизнь, чувак, - горько усмехнулся я. - Спасенный, кстати, тоже протянул недолго. Примерно через год приватизировал и продал квартиру. Учитывая экономические обстоятельства, стоила она на тот момент копейки. Как закрыли комбинат, из города все повалили на запад. Ну, кто еще был в состоянии. А у тех, кто остался, денег все равно не было. Квартиры никому не были нужны. Витьку еще повезло: спасибо маминым убийцам, ремонт был свежий. Он за год не сильно успел ее изгваздать. Ну а как продал - копейки, не копейки, а чтобы сдохнуть от белой горячки, ему хватило. Вот и конец истории, финита ля комедия. Кстати, бухать не по-детски он начал сразу после похорон. Как раз в рамках возблагодарения своего спасителя. Чем, надо думать, приблизил и его кончину.
- Обалдеть, ну и нравы у вас. Дикий восток!
- Были. Сейчас, конечно, не так. Но я там давно не бывал. Как маму похоронил пять лет назад, больше не приезжал. Собственно, и не к кому.
- А что убийцы? Сколько им дали?
- Мужу 12, а жене 10.
- Учли, наверное, ее беременность?
- Не учли. У нее в СИЗО выкидыш случился. Но сидела она в итоге недолго: в тюрьме у нее какой-то диагноз психический обнаружился. Сначала говорить перестала, потом вообще реагировать. В итоге перевели в дурку. Что потом с ней стало - не знаю. Может, еще там, догнивает. А может, уже сгнила. Ты же знаешь наши психоинтернаты. А что с Колькой ее - вот уж не знаю. Может, отсидел и вышел. Я после того уже уехал и особо не интересовался. В любом случае, успешным завершением для него это назвать нельзя.
- Все как по классике: преступление и наказание. Редко так бывает, как по маслу.
- Ну как по маслу? Витек же, и его спаситель померли ни за что.
- Это другое, ха-ха. ...А как, кстати, убийцы объяснили свои действия? Внезапное помрачение сознания?
- Нет, про сознание это уже потом психолог придумал. Сами бы они до такого не догадались. Они сперва пытались загонять, что старуха-де напилась и стала плакать, почему мол Машка замужем за Колькой, а не за Витькой, а потом якобы полезла в драку. Но когда все соседи Бабнюры разом поклялись, что она лучше бы руки на себя наложила, чем полезла драться с любимыми квартирантами, они «вспомнили» другую версию: якобы она напилась и случайно бултыхнулась в озерцо. Мол, не успели добежать по болоту. А пока вытащили, глянь - уже мертвая. Испугались, спрятали под сплавиной. А потом пришел Витька и потребовал объяснений, после чего в порядке самообороны пришлось макнуть его в воду. Исключительно, конечно, чтобы охладить его пыл. Вообще-то они думали потом его достать и все обстоятельно объяснить.
Вася расхохотался.
- А что - складно придумали! Если не учитывать, что все было совсем не так.
- Угу. Но на их беду, случился свидетель. Убийство Бабнюры охотник, конечно, не видел - иначе бы выстрелил еще тогда. Он услышал женские крики и пошел на них. А когда дошел, женских уже не было, но начались мужские. И он отлично видел, как пытались топить Витька. Колька напал на него первым, причем со спины. Так что вопросов у суда не было.
Жены с детьми вернулись, и пришлось прерваться. Мы пили чай, играли в настолки, смотрели с детьми мультики. Наконец стемнело, и гости собрались уходить. А Вася задержался у моего компа - сказал, что надо что-то найти. Он отправил семью вперед и пообещал прийти следом, а сам подозвал меня к экрану.
- Вот, смотри, что я тут нашел. - Он ткнул в скан какой-то стародавней статьи. - Похоже, это как раз тот опус, который тебе попадался. Ну, психолога, который открыл, что убийцы приняли решение спонтанно. Это про твоих Машу и Колю, - напомнил он, заметив, что удивленно хлопаю глазами.
- А, да, точно. Я уже и забыл. Заинтересовала история, да?
- Да, и вот решил почитать первоисточник. Я думаю, те статьи в желтых газетах, которые ты видел, были все надерганы с этого единственного материала. Который, кстати, публиковался в серьезном научном журнале. Автор - какой-то кандидат психологических наук Б.С.Смирнов. И у него информации побольше, чем то, что пошло в народ.
- И что там новенького? Уверен, что сенсации у него быть не может. С задержанными он не общался, это я точно знаю. К ним вообще никого не пускали, кроме адвоката. Разве что с адвокатом?
- Нет. Но он общался с выжившей жертвой. С Витьком. Успел, пока тот был жив.
- Надо же! - Я присел рядом. - Представляю, какого труда ему это стоило. Витек - еще тот кадр. И алкаш впридачу. Правда, это же психолог, профессионал.
- Да вот тут получается, что они прекрасно нашли общий язык... - Вася прищурился, отыскивая нужно место в тексте. - Ага, вот. Смотри. Можно сказать, беседовали они как ученые коллеги. Шутка, конечно. Но вот что удивительно: оказывается, идею про спонтанное решение об убийстве, которое пришло к Машке с Колькой на болоте, ему подсказал именно Витек.
- Ничего себе! Оказывается, он тоже психолог. Доморощенный.
- Ну, понятно, он подсказал не в научных терминах, это уже потом Б.С.Смирнов все красиво изложил. Но вся идея этого типа внезапного озарения - от Витька, и наш профессор честно на него ссылается. Что типа до этого убийцы ни сном, ни духом о преступлении не помышляли, а тут оказались вместе на болоте, увидели удобную диспозицию, посмотрели друг на друга, все разом поняли, и бултых старушку в воду. А потом и сынка также попытались... - Вася показал пальцем строчку. - Вот он тут рассказывает, что много обо всем этом думал, когда мать оплакивал, и пришел, значит, к выводу.
- Вот пришел бы он к выводу после этого пить бросить и пойти учиться, так может, и по-другому бы судьба сложилась.
- Это однозначно.
- Но факт, что это все Витек уже после суда сочинил, - подумав, сказал я. - На суде он ее точно не озвучивал. И следствие установило: убийство по предварительному сговору. Очень прозаично. Видимо, Витек решил все приукрасить. Со скуки на философию потянуло.
Вася промотал текст назад.
- Да, точно, с психологом они общались уже позже. Через полгода, получается.
- Вот и я о том. А впрочем, какая разница, когда эти тараканы решили убить - до или во время? Это что, умаляет их вину?
Вася задумчиво пожевал губами и не сразу ответил.
- Их вину, конечно, не умаляет. Но, возможно, это добавляет вину другим участникам событий. Тем, кто до этого считался невинной жертвой. И даже героем.
Я остолбенел.
- Ты о ком это? О Витьке и об охотнике? Они-то тут при чем?
Вася замахал руками.
- Э-э, на всякий случай - я ничего не утверждаю. Просто соображения. Вот смотри - у наших убийц был стопроцентный мотив, верно? Они были прописаны в квартире. Логично, что хотели избавиться от ее хозяев. К тому же, у них ожидался ребенок. А Витек, как известно, был этому не очень рад. И они могли опасаться, что Витек снова может поднять вопрос о выселении. Мотив?
- Ну да, разумеется.
- Однако у Витька тоже был мотив! Этот же самый. Квартира! Мало того, что непонятно кто в его квартире прописались, так у них вот-вот ребенок будет, после чего их уже точно никакими не выкуришь. А мамаша полностью на их стороне.
- То есть, хочешь сказать, у него был мотив убить мать?
- У него был мотив избавиться одновременно и от матери, и от квартирантов. Но убивать своими руками Бабнюру он, конечно, не решился бы. И тогда он придумал способ, как убить ее руками Маши и Коли, и их же за это посадить!
- Но как?!
- А вот так. Знаешь, меня как-то сразу смутило это фантастическое совпадение - мужик с ружьем, который оказался точно в нужное время в нужном месте. Посреди огромного леса и болота он пришел именно туда, где убивали Витька. Ну как такое возможно?
- И ты считаешь...
- Да, что это было подстроено. И то, как дружно совместно квасили потом спаситель и спасенный, тоже не похоже на простую благодарность. Они знали друг друга раньше, вот что! Предполагаю, что Максим заранее сидел на болоте в засаде, а Витек привел свое семейство собирать клюкву именно в то место, где «спасителю» было бы удобнее всего появиться. Он, конечно, неуч и пьяница, но чутье у него работало хорошо. Он предположил, что в таких исключительно благоприятных обстоятельствах, как глухое болото с озерцами и полное отсутствие свидетелей, у его подопытных может вспыхнуть то самое спонтанное желание убить. В этом смысле да, это он его открыл. Мог бы ученым стать, честное слово. Он успел достаточно изучить Машу и Колю, и убедился, что, так сказать, на досуге спланировать такое злодеяние они не способны. Слишком уж простые и бесхитростные. Но простые люди очень падки на внезапные искушения. Витек этого не знал, но чувствовал. И решил устроить им такое искушение. Может, специально купил и сунул матери в вещи бутылку.
- Так ты думаешь, что она правда начала бузить? И за это они ее...
- Я не знаю, что там в точности было. Если она своими пьяными наездами действительно спровоцировала Колю, то это лишь помогло запустить механизм «озарения». Заметь, они ведь не отрицали, что убили. Это было очень важно для витьковского плана - чтобы убийцы думали, что они сами все сделали от начала до конца. Хоть и на словах пытались себя оправдать. Если бы, положим, он сам прикончил мать, и решил бы свалить на них, ничего бы не получилось: они бы искренне отпирались. А раз убили, чего отпираться? Они люди простые, понимаешь. Врать толком не умели. Быть может, не завези их Витек в такую глушь, им бы и в голову не пришло убить. Витек как никто другой знал, что замысла у них не было. И, когда все закончилось в его пользу, опасаться было нечего, он решил покрасоваться перед профессором - вот, мол, какой я умный. И честно поведал всю правду. Кроме, хе-хе, некоторых нюансов.
- Да уж, ниансов. Так значит, охотник...
- Должен был убедиться, что старуха убита, и не в коем случае не вмешиваться. А потом, когда появится Витек, схватить ружье и начать его «спасать». Витоге Витек зачистил свою квартиру и от матери, готовой отдать ее чужим, и от этих самых чужих.
Я задумался. Знакомая мне история и ее персонажи летели кувырком. К этому надо было привыкнуть.
- Гм. Ну, предположим, придумал ты прикольно. Но смотри, что получается: Витек оказывается как бы заложниках у своего приятеля. Тот слишком много знал, ты не находишь? И мог сдать организатора убийства в любой момент!
- Нахожу. И считаю, что метилового спирта он хлебнул в своей избушке неспроста. Кто-то аккуратно подменил ему бутылку. Уверен, что ваши а-ские опера не очень тщательно обследовали место происшествия на предмет отпечатков пальцев. А они бы указали бы прямиком на одного из частых собутыльников погибшего - на того, кого он когда-то спас... Витьку, видимо, понравилось устранять неугодных лиц в глубине леса. Улик меньше. Наверное, если бы он решил повторить трюк с болотным озерцом, это бросилось бы в глаза симметричностью с предыдущим случаем. К тому же, он явно не любил марать руки. А тут легче легкого: налить другу стакан из другой бутылки, а потом свалить, как будто тот пил в избушке один.
- Цинично.
- На самом деле, он мог и преувеличивать опасность. Если бы Веревкин задумал сдать Витька, он бы сам отправился вместе с ним в тюрьму. Пришлось бы признаться, что специально ждал, пока Колян утопит Бабнюру. Но по пьяни он мог случайно проговориться. И Витек не сразу, но все-таки принял решение его устранить.
Я молча переваривал услышанное. Вася тем временем выключил компьютер и поднялся.
- Ну ладно, мне пора. И так засиделся. Мои уже дома небось давно.
- Ага, да, конечно... Слушай, тогда получается, что в этой истории по заслугам получили все злодеи. Все четверо! Такое в жизни редко бывает.
- Не скажи, бывает часто. Просто не сразу, а постепенно.