Размышления о доброте на морозном тротуаре

Утро. Пустынная улица. Первые лучи солнца пробиваются сквозь туман, словно робкие пенсионеры боятся, что их опять обманут с пенсией. Воздух такой свежий, что им можно было бы торговать в аптеках под названием «Вдох надежды № 1», с пометкой не является лекарством, но может вызвать кратковременную веру в лучшее, если бы не одно «но»: он тут же выветривается, как новогоднее настроение после первого января. На тротуаре ни души. Только голуби, как опытные детективы, методично обыскивают асфальт в поисках улик прошлой вечеринки. Фонари ещё не успели потухнуть и смотрят на мир с усталым видом вахтёра, который знает все ваши и наши тайны, но молчит, потому что ему всё равно. Снег лежит так аккуратно, будто его специально разложили для фотосессии «Идеальный зимний пейзаж». Правда, через пять минут его уже топчут чьи-то ботинки, превращая в грязную кашу прямо как наши мечты в начале каждого нового года. Тишина. Такая, что слышно, как где-то вдалеке скрипит совесть у того, кто ещё вчера клялся «в этом году точно начну бегать по утрам».
И вот — «о чудо!» — один такой энтузиаст всё-таки появляется. Он мчится по улице, размахивая руками, как ветряная мельница, решившая, что она самолёт… а может, и космический шаттл судя по траектории. Лицо сияет так, будто его подключили к городской электросети вместо новогодней гирлянды. Глаза горят, улыбка такая широкая, что кажется, будто он либо только что выиграл миллион, либо забыл принять таблетки — причём те самые, что прописали ему в диспансере после прошлогоднего новогоднего оптимизма или принял что-то другое, но тоже сильнодействующее. В общем, классический тип человека с «новогодним настроением», то есть того, кто искренне верит, что в этот раз всё будет по-другому… хотя статистика утверждает, что в 99 % случаев такие бегуны к февралю уже тихо ненавидят слово «цель» и прячут спортивный костюм за тремя слоями зимней одежды.
Он останавливается, переводит дух и оглядывается вокруг. Улица по-прежнему пуста. Только на пешеходном переходе стоит бабушка, такая древняя, что, кажется, ещё помнит, как Ленин выступал с броневика...Хотя нет, она была древнее: такая древняя, что, кажется, ещё помнила, как динозавры жаловались на высокие налоги. Её силуэт чётко вырисовывался на фоне зимнего утра, будто кто-то случайно перенёс гравюру XIX века прямо в XXI век и забыл перевести часы на летнее время, а заодно забыл и про саму бабушку, так она там и осталась, как забытый экспонат в музее под открытым небом. На голове — платок, завязанный так хитроумно, что разгадать его узел могли бы только специалисты по морским узлам или археологи, изучающие мумии. Платок был цвета «осень в провинции»: где;то между пыльно-коричневым и «а это вообще когда-то было цветным?». Лицо у бабушки было такое, будто время не просто шло, оно на нём тренировалось. Морщины располагались в строгом порядке, как улицы в старом городе: продольные проспекты, поперечные переулки, а возле глаз целый лабиринт закоулков, где, кажется, до сих пор блуждали воспоминания о молодости, комсомольских собраниях и том самом рецепте пирожков, который она так и не записала. Взгляд у неё тоскливый, будто она только что узнала, что «пенсия» — это не сумма, а диагноз. В руках сумка на колёсиках. Не просто сумка, а целый филиал коммунальной истории: в ней, кажется, хранилось всё от заветной баночки малинового варенья (на случай апокалипсиса) до рентгеновских снимков всех поколений семьи, включая кота. Причём снимок кота был самым свежим, бабушка регулярно водила его на обследование, чтобы «врачи не забыли, как выглядят здоровые органы». Помимо этого, в недрах сумки обнаруживались: календарь за 2012 год («там хорошие приметы»), три упаковки чая с истёкшим сроком годности («а вдруг война?»), сломанный калькулятор («но цифры-то видны!»), пара носков с разными узорами («один потерялся, но второй жалко выбрасывать») и маленькая коробочка с «остатками счастья» — засушенным цветком, который ей подарил одноклассник в 1955-м. Колёсики издавали звук, напоминающий стон древнего духа, запертого в предмете быта, этот дух скрипел так, будто пел прощальную песню асфальту или жаловался на судьбу, как соседи за стеной. Поза у бабушки была величественная, но слегка перекошенная, как памятник, который чуть накренился от времени, но всё ещё гордо стоит, напоминая миру: «Я тут была раньше вас, и, возможно, останусь после», более того, она стояла так уверенно, будто вмонтирована в асфальт ещё при строительстве города. А взгляд… О, этот взгляд! Он мог бы прожечь дыру в стене, но бабушка экономила энергию, берегла силы для главного: чтобы поймать первого же прохожего и излить на него весь накопившийся за годы запас одиночества, мудрости и медицинских диагнозов. И вот удача: появился наш герой, полный новогоднего оптимизма, решает совершить подвиг: подойти и поздравить незнакомку с праздником. Ну а что? Доброта, радость, волшебство Нового года! Правда, он ещё не знает, что его доброта вот;вот превратится в квест «Как за пять минут потерять веру в человечество. Бабушка тут же оживилась, как старый телевизор, который вдруг поймал сигнал из прошлого века, и нацелилась на него взглядом, полным решимости.
— Бабулечка, доброе утро! Какое дивное новогоднее волшебство вокруг, правда? Воздух такой свежий, будто его специально для праздника заморозили! С Новым годом вас, уважаемая!
— Нет-нет, я вовсе не зимний волшебник. Посмотрите на меня внимательно, где вы видели трезвого Деда Мороза? Я просто вышел размять ноги перед завтраком. Настроение, как фейерверк: искрит и рвётся ввысь! Вот и решил кого-нибудь осчастливить поздравлением, а тут вы! С праздником, бабулечка!
— Да не родственник я вам, честное слово. Просто шёл мимо, вижу старушка на переходе стоит, взгляд такой тоскливый, будто ей вместо мандаринов подарили инструкцию к холодильнику. Ну и подумал: дай подниму настроение! С Новым годом ещё раз, будьте здоровы! Я побегу дальше.
— Бабушка, да сколько можно объяснять? Мы с вами не учились в одном классе, и племянником вашим я не являюсь. У меня просто душа пела от праздника, вот я вас и поздравил на свою голову. Всего вам самого доброго, крепкого здоровья — трижды крепкого, чтоб на три поколения хватило!
— Что? Какие анализы? Впервые слышу! Я не доктор, не курьер и не специалист по расшифровке медицинских тайн. Я просто мимо пробегал с улыбкой до ушей. Зачем вы мне эти снимки показываете? Вижу, вижу почки у вас… э-э-э… очень характерные! Да, точно, характерные. И симметричные! С такими почками и с Новым годом вас! Желаю вам в новом году анализов, от которых врачи будут плакать от зависти!
— Бабушка, ну серьёзно, я вас не знаю и никогда не знал. И к вашему семейному древу я не имею отношения, даже в виде листочка. У меня было отличное настроение, а теперь оно… ну, скажем, слегка помялось. Зелёный свет загорелся — идите, идите! Счастливого пути и поменьше неожиданных встреч!
— Мадам, давайте без фамильярностей! Я не из жилищной инспекции, не из исторического архива и даже не из тайного общества любителей вязаных носков. У меня было прекрасное настроение… было, пока вы не ухватились за мою пуговицу. Чёрт меня дёрнул проявить доброту! Отпустите, пожалуйста, а то я сейчас начну желать вам всего плохого и это будет уже не по-новогоднему.
— Уважаемая, прекратите тянуть меня за рукав! Это не сувенир, это часть моего костюма. Вот вам пуговица, считайте её талисманом на удачу. С праздником, и пусть следующий год обойдётся без таких эмоциональных знакомств и без вас!
— Милая дама, я искренне желаю вам счастья, но в другом районе города. Вам — туда, мне — сюда. И пусть наши пути больше не пересекаются, как параллельные прямые в учебнике геометрии. Всего наилучшего!
— Сударыня, заклинаю вас всеми святыми календаря от Рождества до Масленицы, отпустите мой рукав! У меня было праздничное настроение, а теперь оно убежало вперёд меня и прячется за каким-то углом. Откуда вы взялись в моём новогоднем сценарии? Возьмите пуговицу, возьмите рукав, только дайте мне шанс добежать до кофе!
— Ого, а вы шустры для своих лет! Кто бы мог подумать, что антикварная мебель умеет так быстро бегать? Видимо, вы тот редкий экземпляр, который не просто стоит в углу и собирает пыль, а ещё и участвует в олимпийских забегах среди экспонатов краеведческого музея! Что значит «похож на Гришу»? На какого Гришу — Распутина вы же тогда жили? Прекратите меня обнимать, вокруг уже люди просыпаются, это не балет! И какое «Христос Воскрес»? Какое с Рождеством? Сегодня Новый год, голубушка!
— Полиция! Господа полицейские, на помощь!
Сержант в это время уходил вдоль стеночки соседнего дома — осторожно, как кот, который только что стащил сосиску и теперь боится, что его поймают. Он думал: «Ну вот, почти спасён! Ещё пять шагов и я на службе, и никто не догадается, где я провёл утро…» Но судьба, видимо, решила подшутить: прямо перед ним развернулась эта сцена — бегущий мужчина, вцепившаяся в него бабушка и атмосфера полного абсурда. «Ну конечно, — мысленно вздохнул сержант. — Только мне могло так повезти: от одной женщины убегаю на другую натыкаюсь, судя по всему, эта уже составила на меня генеалогическое древо и записала в правнуки. Сейчас попросит справку о доходах, характеристику с места работы и копию свидетельства о рождении, убедиться, что я действительно её родня
— Сержант, какое счастье, что вы здесь! Видите эту очаровательную леди бальзаковского возраста? Ей так не хватало новогоднего чуда, что она решила присвоить меня в качестве личного праздника. А у вас, я вижу, вид бодрый — будьте добры, подарите ей пару тёплых слов. Вот так, отлично! Видите, как она расцвела? Прямо как герань на подоконнике, которую наконец-то полили после трёхмесячной засухи. Да, мадам, это настоящий врач, можете смело показывать ему все свои снимки, вплоть до детских фотографий. А я, с вашего позволения, исчезну — пока моё настроение окончательно не превратилось в ностальгию по тем временам, когда я думал, что «быть добрым» — это просто.
— Вечером, сержант, мы с ребятами поднимем за вас бокал… но не чокаясь на всякий случай!
Сержант, только что попрощавшийся с уютной квартирой своей возлюбленной (и с неловкими объяснениями про «внезапный вызов на службу в семь утра»), стоял, растерянно моргая. Он ещё не успел стереть с воротника куртки едва заметный след губной помады той самой, ярко-алой, что так не сочеталась с его формой и так хорошо запоминалась жёнами коллег. Бабушка, едва завидев его, мгновенно переключилась, как радар, поймавший более мощную цель. Её глаза загорелись таким торжеством, будто она только что выиграла в лотерею квартиру в центре Москвы и путёвку на Мальдивы в придачу.
— Гришенька! — воскликнула она, бросаясь к сержанту с распростёртыми объятиями. — Родной ты мой! Да как же ты вырос-то! А усы-то, усы! Точь-в-точь как у отца, царство ему небесное… Ну, иди ко мне, внучек!
Сержант побледнел. Он-то знал, что его зовут не Гриша, а Пётр, и что его бабушка уже десять лет как покоится на Ваганьковском кладбище. Но вырваться из железных объятий этой живой реликвии было не проще, чем из наручников собственного производства.
— Ма;мадам, — пролепетал он, пытаясь отстраниться, — вы, должно быть, ошиблись… Я сержант полиции, а не ваш внук…
— Да что ты, Гришенька, — не унималась бабушка, любовно поправляя ему фуражку, — я ж тебя с пелёнок не видела, а всё равно узнала! По глазам, по походке… И даже по этой смешной родинке за ухом! Ой, да у тебя тут помада, деточка! Небось с какой;нибудь кралей целовался? Ну-ну, молодость, молодость…
Лицо сержанта приобрело цвет спелого помидора, такого насыщенного, что на его фоне даже новогодние гирлянды выглядели бы блёклыми и унылыми. В этот миг он, вероятно, пожалел, что не остался у любовницы ещё на пять минут или хотя бы не надел шапку с маской, как грабитель банка. Он бросил отчаянный взгляд на нашего героя, который уже отбежал на безопасное расстояние и теперь махал ему рукой с другого конца улицы.
Эмоции на лице сержанта сменялись, как картинки в калейдоскопе у ребёнка, который слишком сильно его встряхнул: сначала чистый, незамутнённый ужас. Глаза расширились так, что казалось, ещё чуть-чуть и они выкатятся из орбит и покатятся по снегу, как два стеклянных шарика. Брови взлетели к линии роста волос, словно решили сбежать с лица, пока не поздно и, судя по их положению, уже мысленно бронировали билет в Сочи. Губы непроизвольно прошептали: «Только не это…», а мозг уже запустил экстренную программу «Как вежливо отказаться от внезапно обретённой бабушки, не нарушив УК РФ». Потом была растерянность. Он моргнул раз, другой, третий, будто пытался перезагрузиться, как зависший компьютер. В голове, видимо, крутилась единственная мысль: «Я сейчас проснусь. Это сон. Это точно сон. Сейчас я открою глаза и буду лежать в тёплой постели, а не в объятиях "живых мощей" бабушки, которая считает меня своим внуком Гришей». Затем проблеск надежды. Сержант слегка выпрямился, набрал в грудь воздуха и уже открыл рот, чтобы твёрдо и уверенно произнести: «Уважаемая, вы ошибаетесь…» , но бабушка тут же ласково похлопала его по щеке и сказала: «Ну-ну, Гришенька, не стесняйся, бабушка всё поймёт!» и надежда лопнула, как мыльный пузырь на морозе. Далее обречённость. Плечи опустились, спина ссутулилась, а взгляд стал таким, будто он только что узнал, что ему предстоит патрулировать этот район до конца жизни и каждый день встречать эту чудо-бабушку. Он даже чуть не вздохнул, но сдержался: понимал, что вздох будет настолько трагичным, что его услышат в участке и отправят на внеплановую проверку психического здоровья. Наконец философское принятие судьбы. Сержант расправил плечи, слегка улыбнулся (насколько позволяли скованные страхом лицевые мышцы) и подумал: «Ладно. Гриша так Гриша. Зато теперь у меня есть бабушка. И, судя по всему, весьма настойчивая.
— Держись, браток! — крикнул бегун.
Бабушка тем временем уже доставала из сумки фотографии:
— Вот, посмотри, Гришенька, это ты в садике, вот на утреннике в костюме зайчика, а вот когда первый раз водку попробовал и потом всю ночь пел «Калинку» под окном у соседки…
Сержант обречённо вздохнул, покорился судьбе и приготовился выслушивать историю своей (точнее, Гришиной) жизни от пелёнок до предполагаемого алкоголизма. А наш герой, окончательно восстановив душевное равновесие, ускорил шаг, с наслаждением вдыхая морозный воздух.
«Ну что ж, — подумал он, — Новый год только начался, а я уже понял главный секрет счастья: иногда достаточно просто вовремя убежать. И оставить пуговицу, как символ освобождения». Он оглянулся в последний раз: бабушка увлечённо рассказывала сержанту о том, как он в пять лет съел банку малинового варенья и потом три дня сидел дома, «чтобы никто не увидел его фиолетового языка». Более того, он уже начал вспоминать, как в пять лет действительно ел какое-то варенье, правда, не малиновое, а клубничное, и язык у него был не фиолетовый, а скорее бордовый, но спорить с бабушкой было всё равно что доказывать синоптику, что снег может быть не только белым. В глазах сержанта читалась тихая покорность судьбе и подспудная мысль: «Если она сейчас достанет фото в ещё одном костюме зайчика, я признаю поражение и подпишу свидетельство о рождении».
Сержант всю дорогу кивал с видом человека, который уже смирился с тем, что сегодня он — Гриша.