Рассказ Ветер памяти

"С угнетенными против угнетателей всегда!"


Глава 1

Осенний ветер слегка шевелил камыши у реки. Старый Давид сидел на деревянной скамейке возле своего домика и задумчиво смотрел на воду. Рядом на траве лежала удочка, а недалеко возле берега радостно купался внук Янек.
— Дедушка, — сказал мальчик, — я вчера фильм смотрел. Про какого-то украинского бандита. Махно... Там говорили, что он грабил всех подряд и евреев бил.
Старик медленно повернул голову.
— Махно?
— Да. Нестор Махно.
Давид долго молчал, обдумывая что-то.
— Янек, полезь-ка на чердак. Там старая зелёная коробка лежит. Принеси-ка её сюда.

Через несколько минут мальчик вернулся, таща тяжёлую пыльную коробку. Старик смахнул слой пыли, отдышался и открыл крышку. Внутри лежали пожелтевшие газеты, вырезки, фотографии, стопки перевязанных ленточками старых писем.
Давид бережно достал одну из фотографий.
На ней стояли несколько мужчин возле тюремной стены.
— Видишь этого?
— Который усатый?
— Да. Это Нестор Иванович. А это я рядом с ним, совсем ещё молодой.
Мальчик недоверчиво посмотрел на деда.
— Ты его знал?
— Несколько месяцев сидел с ним под одной крышей в Варшаве. Тогда я был наивным социалистом, простым еврейским парнем из Лодзи. Нас обоих обвиняли в делах, которых мы не совершали.
Он усмехнулся.
— Хотя, если честно, власти редко интересовались такими подробностями.

Когда нас впервые посадили вместе, я сразу решил, что этот человек мне не понравится.
О нём ходили самые разные плохие слухи.
О нем говорили:  бандит, жестокий атаман, убийца, анархист, пьяница...
Я ожидал увидеть дикаря, а увидел уставшего человека с внимательным и проницательным взглядом.

****


Глава 2

В тот день нас никуда не выводили. Мы всё время находились в камере и понемногу  знакомились друг с другом.
Вечером он спросил меня:
— За что сидишь?
— За социализм.
— Тогда половина Европы должна сидеть здесь рядом с тобой.
И похлопал меня по спине. Я растерянно рассмеялся.
Так началось наше первое знакомство...

После этого мы часто  спорили, когда выдавалась свободная минута отдыха.
Я был убеждён, что народу нужно сильное государство и горячо доказывал свою позицию. Говорил, что после всех войн и революций необходима твёрдая власть, под началом трудового пролетариата.
— Иначе будет хаос, — говорил я.
Махно усмехался.
— Хаос?
— Конечно. Кто же будет управлять людьми?
— Давид, я видел вашу твёрдую власть. И царскую видел. И белую. И красную.
Он нервно стучал пальцами по столу.
— Все они начинали одинаково. С обещаний порядка и справедливости.
— Но без государства выжить никак нельзя, отвечал я.
— А почему нельзя?
— Кто же будет тогда защищать людей?
— От кого?
— От врагов...
— А кто защитит людей от самого государства?
На это мне всегда было трудно ответить.

— Вот ты мне всё про государство толкуешь, Давид, — сказал он однажды вечером.
Помню, за окном тогда шел сильный дождь и в камере пахло сыростью и табаком.
— Потому что без государства будет бардак, - говорил я громко, перекрывая шум дождя.
— Бардак?
Он усмехнулся.
— А что сейчас в Европе творится? Это разве порядок?
— Война закончилась!
— Закончилась одна, чтобы начать другую.
Я покачал головой.
— Но людям нужна власть и порядок...
— Людям нужен хлеб, земля и возможность жить по-людски. А власть нужна тем, кто хочет нажиться на чужом труде.
— А если придут бандиты?
— Давид, я столько раз слышал это слово, что оно мне уже начало снится.
Он невесело рассмеялся.
— Каждый комиссар называл меня бандитом. Каждый чиновник писал про меня доносы, называя бандитом.
— Может, потому что ты поднял оружие против всех?
— Нет. Потому что я не хотел никому подчиняться.
Он наклонился вперёд и сказал мне тихо.
— Запомни одну вещь, Давид. Власть всегда требует покорности. Неважно, красная она, белая или ещё какая цветная.



Глава 3

Однажды, после допроса, я спросил его прямо:
— Ты правда воевал против советской власти только потому, что хотел добиться своей?
Он посмотрел на меня так, будто услышал что-то странное и абсурдное.
— Если бы я хотел власти, то давно бы договорился с большевиками.
После этого он рассказал мне о причинах и необходимости союзов, заключенных с красными против белых.
Про обман, когда после громких побед и братаний, вчерашних союзников объявляли врагами. О жестоких расстрелах и чистках.
Потом горько высказался о крестьянах, которым вчера обещали полную свободу, а сегодня прислали вооруженных комиссаров.
— Они называли это диктатурой пролетариата, — говорил он.  — Только почему-то у самого пролетариата никто ничего не спрашивал.

Самый тяжёлый разговор случился той же осенью, но чуть позже. Я долго не решался задать этот важный вопрос, но однажды всё-таки спросил.
— Нестор Иванович... а погромы?
Он сразу перестал улыбаться. И казалось замкнулся на своих тяжелых воспоминаниях.
Потом тихо сказал:
— Ты еврей, Давид?
— Ты же знаешь, что да.
— Потому и спрашиваешь...
Я кивнул.
— Ты думаешь, я их поддерживал?
— Так говорят.
Он долго молчал, потом ответил:
— Давид, если бы ты видел, сколько сил ушло на борьбу с этим безумием...
— Война рождает подонков, — сказал он. — Они всегда пытаются прикрыться флагом, народом или верой.
Он медленно закурил.
— Знаешь, что меня всегда бесило больше всего?
— Что?
— Что всякая сволочь обязательно прикрывается чем-нибудь высоким.
Он выпустил облако едкого дыма.
—  Хочет убивать и грабить, но кричит про спасение родины и патриотизм. Хочет найти виновных во всём и кричит про евреев.
Он зло усмехнулся.
— А на самом то деле, такому человечишке просто хочется грабить и чувствовать свою власть.
— Но погромы ведь всё равно были...
— Были...
Он не стал отрицать и оправдывать.
— В той войне много чего было. Только когда я узнавал про такое, виновным лучше было не попадаться мне на глаза.
И рассказал мне вещи, которых я никогда раньше о нём не слышал. Как расстреливали провокаторов и наказывали погромщиков.
— Расстреливали?
— Бывало и так.
— Без суда?
— Война редко спрашивает по протоколу.
Потом добавил уже спокойнее:
— В той войне такие погромы были почти везде. У белых. У красных. У разных атаманов, которых развелось как грибов. Но я всегда выступал против и никогда не считал евреев врагами.
Он посмотрел прямо на меня.
— Для меня человек отвечает только за свои дела, а не за то, кем был его дед и на каком языке молилась его бабка.
Тогда я спросил у него:
— А украинцы?
— Что украинцы?
— Ты ведь украинец.
— Да.
— Значит, прежде всего защищал украинцев?
Он покачал головой.
— Я защищал и собирал людей, которые хотели жить свободно.
— Но ведь важнее защищать своих.
Он покачал головой.
— Вот из-за этого люди и режут друг друга. Для меня все были своими.
— Без разницы кем они были?
— Без разницы.
Потом начал перечислять: украинцы, русские, евреи, греки, немцы,  поляки.
— Когда в тебя стреляет пулемёт, национальность человека рядом становится последним вопросом, который тебя волнует.

Глава 4

Весной начался суд. Польские газеты снова писали о бандите Махно. Я помню, как он тогда показал мне черновик своего письма.
Там были слова, которые я потом часто вспоминал. Он писал польскому обществу, что искал в Польше гостеприимства, а получил лагерь, тюрьму и обвинения. Но даже тогда он не обвинял весь народ.
Только трусливую власть и тех, кто поверил в  клевету.
— Народ и государство — разные вещи  Давид, — сказал он уверенно.
— Ты всегда так думаешь?
— Всегда.
Махно яростно защищался в суде, доказывая свою невиновность.  Рассказывал, как его армия в 1920 году разбила тыл большевиков, сильно облегчив этим положение поляков в решающий момент войны, это наверное и спасло его.
После долгих слушаний суд таки вынес оправдательный приговор.
Когда его оправдали, мы расстались. Его выслали сначала в Торуни, потом был Данциг и Берлин. А позже он оказался во Франции.
Иногда приходили письма от него, но очень редко и в них не было ничего радостного.
В одном из них он писал, что свобода стоит дорого, но без неё человек постепенно перестаёт быть человеком.
Последнее письмо пришло за несколько лет до его смерти. Давид грустно посмотрел вдаль.
Река тихо несла воду к закату.
Янек с интересом рассматривал старую фотографию и рисунок на газетной странице.
— Значит, он не был бандитом?
Давид улыбнулся.
— Люди редко бывают только героями или только злодеями.
— Тогда кем был он?
Старик посмотрел на выцветшее фото.
— Человеком, который научил меня сомневаться в том, что пишут в газетах.
— И всё?
— Нет.
— А ещё?
Давид осторожно убрал фотографию обратно в коробку.
— Он научил меня не судить человека по национальности.
Внук задумался.
— Даже если он украинец?
— Даже если украинец.
— Даже если еврей?
— Даже если еврей.
— Даже если поляк?
Старик рассмеялся.
— Особенно если поляк.
— Дедушка, так кто же из вас всё-таки оказался прав?
Давид долго смотрел на реку. Вода была такой же спокойной, как и в тот день, пятьдесят лет назад.
— Я не знаю, Янек.
— Как это?
— Тогда я спорил с ним почти каждый день и был уверен.
Давид достал из коробки пожелтевший лист.
— Это черновик одного из его писем.
— Того самого?
— Да.
Старик медленно провёл пальцем по строчкам. Когда-то я знал его почти наизусть.
В этом письме, обращении к полякам, он написал, что искал в Польше гостеприимства, а получил тюрьму. Но даже тогда он обращался больше к людям, а не к властям. К тем, кого он ценил...
"Мы нашли временное убежище на территории Польской Республики, но польское правительство поместило нас в лагерь за проволокой. Наша жизнь в заключении морально и физически чрезвычайно тяжела..."

Он осторожно сложил письмо.
— Потом сюда пришли другие сильные государства, Янек.
— Немцы?
— Немцы... Советы... Были новые большие начальники.
Старик усмехнулся.
— И каждый говорил, что знает, как сделать всех счастливыми.
— А Махно?
— А Махно всю жизнь повторял одни и те же слова.
— Какие?
Давид посмотрел на старую фотографию.
На ней стояли молодой еврей из Лодзи и уставший украинский повстанец, которого весь мир называл бандитом.
— Не отдавайте свою свободу тем, кто обещает распоряжаться ею лучше вас!
Ветер шевелил старые газеты и упавшие листья.
— И ты ему поверил?
— Не сразу и не во всем...
— А что было потом?
Старик улыбнулся.
— Потом... Прошедшая жизнь показала, что в его словах было больше правды, чем мне показалось тогда.

Темнело, нужно было заканчивать беседу и заходить в дом. Снова укладывать старые фотографии на пыльный чердак.
И старая фотография привычно легла среди писем, газет и воспоминаний о человеке, которого многие называли бандитом, но которого Давид запомнил совсем другим человеком, с большими идеалами и открытым сердцем.
А над водой всё так же гулял ветер памяти и медленно садилось солнце...

P.s. Из писем Нестора Ивановича:
"...эти «украинцы» не понимали одной простой истины: что свобода и независимость Украины совместимы только со свободой и независимостью населяющего ее трудового народа, без которого Украина ничто..."