Под дождём

А вечером воскресенья приятели вывалились из кабака – сытые, красномордые, гладящие животы. За мутным стеклом хозяин проводил их липким, как пролитое у стойки пиво, взглядом. Только Любочкин, расплатившийся за ужин в очередной раз, обернулся, увидел в глазах старика немую насмешку над ним. В стойле лошадь заржала.

Небо и поле.

"Будет дождь", - присвистнул Захар, подмигнул. Стоявший в пол оборота Любочкин повернулся, кивнул, чмокнув спичкой о коробок, раскурил самокрутку.

Пошатываясь после крепкого пива, они прошли по ржавому ребру над яркой рекой - лимонный ликёр вытекал из красноватого горлышка. Куда пропадает молодости нрав? Так бы и плюхнуться в речку да нагишом пробраться в бутылку - испить солнце до дна! Захар подмигнул.

Блестели стрекозы, птицы пели. Захар запел вместе с ними, потрескивая звонкой трелью из губной гармошки, и Любочкин сразу же заблестел кривоватой ухмылкой. Пробежав по пшеничным полям, ветер, вот уж окаянная неприятность, раскрутил пыльные вьюги, так что пришлось прикрываться воротниками. Когда же стихла погода - небо ощетинилось звёздами (ему бы побриться на утро), и синий дуб с вьюнами на голове остывал после горячей укладки под холодной луной. У желудей приятели сели на землю, облокачиваясь о скрипящий остов; нога на ногу, хрустящие руки бросились вверх, зевок, как жадный глоток - тихо сползли их спины к корням.

Одинокий кучер гнал свою лошадь по полю, вожжами подгоняя сонную кобылиную прыть. В спиралях ушей закрутился стрёкот сверчков.

"Будет дождь", - засыпая, прыснул Захар. Любочкин придушил самокрутку.

Первым зачесался Захар. По раздетому кадыку пробежала, чуть-чуть спотыкаясь, дрожь. Сквозь сон он увидел огромную тучу, что пялилась своей грозоватой мордой и гулко ругалась. Отмахнувшись от непогоды, он ударил храпящего Любочкина по плечу, который уже и сам зачесался, да только снились ему муравьи, забредшие под рукав и штанину.

Проснулись. Любочкин смотрел на тикающую по дороге капель, а Захар, до этого бубнящий, подмигнул, разродился: страстно ему не хотелось возвращаться в город - в эту Москву с её пробками, криками, с ударом по кнопке будильника и стенанием, чуть ли не рокотанием, в причудливой форме жены: опять вонючий носок заплыл в их бассейн отфильтрованной жизни? Да, опять! Ну и что? Не хотел Захар возвращаться в столицу с ее офисным этикетом и бесконечными цифрами. В эту Москву, где встаёт солнце в пятницу, а садится за полночь воскресенья. Он решил, что сейчас, вот сейчас он никуда не пойдёт. Будет сидеть под чёрным пламенем веток, кутаясь в дождь, и только, и только тогда, когда в небе не останется туч, он уйдет, смирившись окончательно с тонкостью и бесхребетностью собственной жизни.

- Так как звать тебя, говоришь? - вдруг спросил он, добавив. -  Какие вкусные рёбрышки! Какое легкое пиво! А?

Подмигнул.

Любочкин сплюнул и молча смотрел на колосящиеся тени, слушал дождь. Ветер всё завывал. Нащупали пальцы острую, дубовую ветку.

Дождь всё лил, лил и лил, не заканчиваясь. Продолжал лить и лить. Лить и лить…

Два дня спустя кучер в высоких резиновых сапогах, гнавший через затопленное поле гнедую, труп увидел. Раздутое лицо мертвеца улыбалось, точно освободилось от тягот, дум и невзгод. Из глазницы, как в пепельнице, торчали окурки. Старик спрыгнул с лошади. Пошарил в трупа карманах, нашёл в складке бумажника деньги. Радостно расчленяя мелодию на чужой губной гармошке, двинулся к кабаку, бросил в воздух: «А вот и он заплатил». Лошадь заржала.