Два в одном

 Рассказ из сборника "Лето в историях после ДТП", который доступен бесплатно на книжных ресурсах, так как Литрес. (В том числе и на Проза.ру)


 Чем отличается манипулятор от истинно любящего человека?.. Порой очень сложно, действительно, опредедить, отличить это сразу же - с первого взгляда. Порой тот, кто истинно любит, скрывает как раз проявления любви, как и добрый хозяин скрывает в надежнейшем сейфе свою драгоценность. Порой не понять сразу Вам, что он, правда, живет этим чувством, которого как бы не видно. Порой же, напротив - тот, кто лишь пытается изобразить бурю чувств, выставляет легко их всем напоказ. Ведь они для него не имеют действительной ценности, а поэтому смело показывать может он первому встречному то, что совсем своей ценностью не считает, не страшась, что украдено может быть - безделушка какая! - но надеясь, зато, может быть, как реальную ценность представив, продать подороже.
 Порой отличить очень сложно. Но всё-таки можно, особенно в случае том, если Вы призовете на помощь себе Божью мудрость, и с нею в союзниках смело ступить Вы решитесь на путь распознания и различения.
 Главный признак, наверное - это как раз-таки то, как Вас ценят в действительности: ценят искренне, горячо, как нужнейшую вещь?.. Или пренебрегают, как вещью совсем маловажной?.. Помогают почувствовать как Вы важны?.. Или только лишь заставляют почувствовать что Вы ценности никакой не имеете?.. Обратите внимание на чувства: на Ваши, вот именно, чувства к себе, что у Вас появляются при общении с человеком. То, как кто-то (любимый особенно, ценный Вам) к Вам относится, отражается в Вас и на Вас. Если Вы ощущаете, что теряете ценность в своих глазах - значит нужно бы поостеречься. Если приобретаете - это хороший Вам знак. Тот, кто любит действительно, никогда не захочет дать Вам ощутить, что Вы вовсе не значимы. Тот захочет, кто хочет, чтоб Вы полюбили. Не захочет действительно любящий привязать Вас к себе осознанием, что Вы без него ничто - тот захочет, кто думает быть сам любим. Человек, правда любящий, сам привязывается. Манипулятор же начинает привязывать.
 Привязывать может по-разному - всякими методами - но всегда с неизменною целью: дать Вам понять, сколь незначимы Вы, и насколько значителен он.
 Из первых признаков, что заметны бывают уже на начальных этапах общения, можно назвать избегание, пренебрежение, презрение, вынужденность в общении, усталость от Вас и насмешки, легчайшей иронией обличенные - всё при том, что особенно далеко отпускать от себя Вас вроде бы не собираются.
 Вас могут заставлять себя ждать, приманив обещанием встречи, которая вовсе могла Вам быть не нужна, но застрянет теперь в голове и тревожить её с тех пор будет своим вероятным когда-нибудь воплощением в реальность. Вас могут хвалить, приучая к своим комплиментам - своим одобрением спаивая понемножечку, незаметно Ваш трезвый рассудок и трезвое же самомнение. И если Вы раньше спокойно без тех похвал жили, то скоро зависимы станете от напитка пьянящего, и тогда-то его Вас начнут и лишать - бранить станут всё чаще и осуждать - чтобы Вы всеми правдами заслужить попытались хоть каплю напитка привычного из графинчика тех лживых уст. Вас могут вводить в заблуждение, и тем самым Вас заставлять сомневаться в реальности, что, какой бы она несомненной для Вас ни была, всё же будет положена Вами на чашу весов против ныне услышанных утверждений, и пусть даже и сразу решительно перевесит - но будет иметь шанс впоследствии скинутой быть с этой чаши. Ведь мнение манипулятора с тех пор будет куда ближе к мнению Вашему, и иметь будет шанс на него повлиять, раз подпущено было так близко для взвешивания.
 Не испытывая и реальных симпатий к Вам как к человеку - лишь распознавая удобное в Вас существо - позволять человек такой будет себе и намеренные выражения антипатии - не соответствующие по силе реальным, а превышающие их в каких-то моментах, и наоборот, ещё не достигающие в других. Там где искренняя неприязнь прикрываться симпатией будет - там Вы, по их плану, должны испытать чувство счастья, что Вас принимают хоть здесь, а оно - появлением своим быть обязано чувству, что Вас, вот такого, принять не смогли бы - тому, что рождается там, где их истинное осознание ценности Вашей, почти что симпатия к Вам, прикрывается выраженной неприязнью.
 Да, такой человек - он обычно осознает всю ту ценность другого, из-за которой-то и идет на подобные ухищрения. Осознает, но вот не признает. Он её только ценит как средство: то средство, которое можно использовать, но отнюдь не как ценную вещь. Ценность нужного манипулятору человека, в его понимании, подобна бумажным деньгам, за которые можно приобрести блага, но которые сами, в отдельности от того, что они могут дать - не имеют особенной ценности - просто бумажки и только. Тот человек же, что любит и ценит действительно человека другого - считает его драгоценною вещью: имеющей стоимость и такую, которую определяют его драгоценные свойства, и такую, которую определяют те чувства, что сам человек к драгоценности этой испытывает - одним словом он видит и собственно ценность другого, и придает ему ценности, так же, своим отношением.

 Я к чему это всё?.. А к тому, что как раз у героя у нашего (а точней - героини. Обычно бывают мужчины манипуляторами, ведь женщиной легче, казалось бы, манипулировать. Но случилось теперь ровным счетом обратное) есть задатки, пока что, и одного и другого. Оля - так героиню зовут, познакомьтесь - пока что в душе своей чувствует два, совершенно полярных, желания: правда любить и рассчетливо пользоваться. Одно появляется в её сердце, другое - в уме. Человеку по имени Оля ещё лет немного, и не большое количество опыта есть в её багаже, а, что самое главное - не большое количество знаний. В тех умах, где почти знаний нет и, что, кстати, особенно страшно - желания нет получать их - на месте пустующем разрастаются зло и грехи. Их обмысливать начинает скучающий мозг, что желания работать над добрым не изъявляет. Вот и Оля, какой бы она ни была, в целом, не отрицательной девушкой - но была туповата, сказать если вкратце (и туповата по собственной воле - ведь глупость на свете совсем никогда не бывает такою, которую мы бы не в силах на мудрость в себе были всё-таки заменить), а потому отрицательность к ней, в опустевший ум, часто заглядывала. И хотя ещё, в целом, надолго там не закреплялась - но всё же визиты уже наносила с завидною регулярностью. Отрицательность эта впервые ей и нашептала по-свойски, что было б достаточно классно, наверное, ощутить свою власть над таким человеком, к которому сердце советовало испытать лишь любовь и покорность счастливую, добрую и абсолютно взаимную.
 А человек этот был - её Ваня. Он сам не знал даже ещё, что он, правда, её - только смел очень робко надеяться. Оля же понимала - её обладание им (его сердцем, сознанием, мыслями, чувствами) абсолютно бесспорнейший факт. В том сомнения нет, что для Вани желание самое главное в жизни - отдать эту жизнь в её девичьи руки.
  Так в Оле боролись желание властвовать и подчиняться, лечить и ранить, дарить смех счастливый и горькие слезы, смеяться самой зло, злорадно, как фурия и лить слезы чистейшего счастья, в любви обретенного. В ней боролись два этих желания, и манипулятор в какой-то момент стал пересиливать в ней человека. И хотя её преданный более, чем возможно быть на земле, Иван-дурак, как она его ласково называла (опять же влияние манипулятора внутреннего, что и приятное, и неприятное говорить, и ласкать, и отталкивать одновременно заставляет) привязан и так был уже хуже некуда - хотелось садисту, внутри у нее воцарившемуся, привязать ещё лучше - так сильно к себе притянуть, затянуть все узлы, чтоб веревки вгрызались мальчишке в живую плоть и до крови её раздирали - тогда бы вампир её внутренний смог с упоением жажду свою утолить. Оля с каждым днём больше и больше, под этим противным воздействием внутреннего вурдалака, в тирана и деспота превращалась. И окончательно уж потеряла лицо человеческое в тот самый день, когда и развернулись события, о которых сейчас я поведаю.
 Но теперь, чтобы были понятны события, произошедшие в дне этом, я для начала должна буду Вам рассказать предысторию в общих чертах. Где они познакомились?.. Что их связывало и сближало?.. Кем они оба в жизни являлись?.. Всё это, пока что ещё, остается за рамками повествования. Исправим же положение в несколько фраз, что дадут Вам понять, как дела обстоят.
 Ваня с Олей почти оба скульпторы - "почти", потому что Иван занимается этим давно, а вот Оля - лишь только недавно (пришла к нему на мастер-класс в небольшую районную студию ещё где-то с пол года назад и с тех пор увлеклась этим делом. А Ваня увлекся ей - Олей.), а ещё потому "почти", что и Ваня совсем никому неизвестен и невостребован в выбранной области деятельности. Но всё же они почти скульпторы. У них есть малышка-студия на окраине, где они занимаются творчеством, и большие мечты о серьёзных, настоящих выставках и экспозициях. И вот-вот одна в жизни их, правда, должна была уж появиться. На крупную экспозицию в местном музее работы Ванины взяли, и скоро, когда наконец-то откроется выставка, он в первый раз в этой жизни увидит работы свои в настоящем, большом выставочном зале. Оля в выставке не участвует в качестве скульптора, но участвует всё же. Вот только иначе. Её портрет в глине, который лепил Ваня с трепетом и любовью, появится в экспозиции тоже. Она очень даже горда своим этим скульптурным портретом, и появление его в экспозиции даже больше ей льстит, чем возможное появление там её собственных скромных скульптурных творений. Они, и вообще, её занимают не очень-то, как и многое доброе, чем заполнить могла б она душу. В искусстве её привлекает не творчество как таковое, а больше возможность на фоне него себя миру преподнести как изящную арт-леди со вкусом и пониманием. Гораздо ей больше симпатизирует в этом занятии, которым недавно она увлеклась, не какая-то лепка, что руки все глиной тебе перепачкает, и получаешься ты не такою красивой как прежде (но, разумеется, не для Вани) - а все те странные, но эстетичные украшения и фасоны одежды, прически и разновидности макияжа, которые носят те стильные леди, что с головой погружены в арт-сферу. Вот ради них и хотелось ей тоже себе заиметь увлечение какое-нибудь соответствующее, что образ подобный собою дополнило б и оправдало. Людей обращать в глину мягкую и лепить из них, было ей интересней сейчас, чем из глины бесформенной вылеплять тех же самых людей, как, вот, Ваня допустим любил. И поэтому появление портрета её - очевидной жемчужины из коллекции скульптора (с таким сильным чувством и нежною, бережной аккуратностью был он исполнен) - для Оленьки было триумфом и праздником, и мечтала она об открытии, на котором появится и ловить на себе восхищенные взгляды признавших в ней эту бездушную статую будет, не меньше, чем Ваня, а то может даже и больше. Событие это для них было знаковым, и конечно бесчисленно было у них разговоров о том, как придут они вместе на это открытие, как оденутся круто в одной общей гамме (и Вы догадались наверное - кто о том больше мечтал), как давать интервью вместе будут, коль кто-то захочет у них интервью эти взять... и так далее. Все последние дни перед днем торжества долгожданного, напряжение и волнение радостное всё росло у обоих... росло и росло и... В последний момент нечто странное приключилось. Тот уродливый вурдалак, что сидел внутри Оли, принес ей на блюдечке новую, омерзительнейшую но сладостную обещанием чувства власти идею, которую, как бы ни строила раньше она других планов на день этот, всё же, решила осуществить.
 Последний час перед открытием. Ваня созванивается с ней чтобы договориться ещё раз, где встретятся перед тем как на выставку отправляться. Взволнованным, трепещущим, радостно-тревожным, счастливейшим голосом он кидает ей в трубку вопрос абсолютно технический, на который не ожидает иного ответа, кроме как "Да, конечно.", но и подумать не может в тот миг, что его "Оль, ну что - всё в силе?.. Уже собираешься? У остановки ждать, да?" сейчас слушает не одна лишь любимая фея-принцесса, а вместе с ней хитрый, злобный советник, который внутри поселился и замышляет недоброе. Если б он хоть об этом подумать мог - то наверное легче поверил бы в прозвучавшее "Нет... Вань, я не смогу прийти. Планы чуть изменились." - но так как не было вроде бы поводов думать об этом, поверить он сразу не смог.

- Как, Оль?.. В смысле? А... Шутка?!. А-а-а, ясно! Смешно, смешно. Ну так я уже скоро подхожу. К остановке. Жду тебя.

- Вань... я, правда, сейчас не смогу. Извини. Папа с мамой мне предложили на дачу поехать - там надо картошку копать - я решила поехать. А выставка всё равно много дней ещё будет работать - успею...

- Как?.. Оль, ты серьёзно? Ты же терпеть это... дело... не можешь?.. Ты только вчера мне рассказывала, как сто раз им придумывала отговорки, чтоб не поехать, а... а теперь?..

- Ну... Теперь захотела.

 Да, Ваня схватил ту, важнейшую, суть, что заботливо вурдалак внутри Олечки вкладывал в этот отказ: "Да, Ванюша, - хотел он ехидно ему нашептать самым нужным ему, дорогим в жизни голосом, - Ты настолько не важен, настолько не желанен, настолько нуден, и все дела твои вместе с тобой, что даже картошка, копание которой всегда вызывает у нежной лилеи твоей жесточайшее отторжение, сейчас служит ей столь счастливой отрадой, желанной законною отговоркой, чтоб не проводить этот вечер с тобой и твои не делить с тобой радости. Ты ничтожен, противен, не нужен, чужд. Так цени ещё больше мгновения те, что позволено будет тебе провести с ней однажды!"

- Оль, но... Может быть ты... Может всё же... У меня... понимаешь... для тебя... Я сюрприз тебе сделать хотел и...

- Ну... Какой сюрприз, Вань?.. - насколько только могла вынужденным тоном, не смотря на желание разузнать поскорей, протянула девушка, - Это срочно?.. Обязательно?..

- Нет, но... Нет, можно потом, но... Оль, я пока говорить не буду, ладно, какой сюрприз - чтобы... чтобы сюрпризом он, всё же, остался. Возможно в другой день тогда или... Но было б здорово, если, конечно, сегодня. Ты точно не сможешь?..

- Вань, думаю - нет. Извини. Я, конечно, могу все дела сейчас ради тебя отложить, но... Если твой сюрприз подождет...

- Подождет, подождет, Оль... Не страшно, да... Не отменяй. Хорошо... после. Я... Прости, что потревожил. Пока. Отдохнуть хорошо тебе... там... Давай.

- Давай, счастливо.

 Нет, Оля не стоик в коварстве своем - отказаться готовый от удовольствия ради противного плана. Она-то прекраснейше знает, что скоро приедет - но только не сразу. Пусть Ваня ещё ощутит, как немил ему свет без нее, как скучна ему жизнь (даже та, что к тебе благосклонна и отдает честь впервые достойную ярким талантам твоим, одаряет моментом триумфа, но без любимой уныла всё ж и пустына. Безрадостна, словом.), а уж потом появлению её в десять тысяч раз больше обрадуется, чем до этого мог. И сюрприз свой ей сделает. Оля только пожертвовала ради того, чтоб почувствовать  власть и упрочить её, тем чистейшим и радостным чувством, что разделяет с другим человеком ничем ещё не омраченную радость - вот это, да, у себя она отняла. Отняла миг, в который сделает близкий ей человек первый шаг в свою новую жизнь - столь же ценный, как первый шажочек младенца для всех его близких. Отняла радость и очарование этого мига, который сто тысяч раз мог повториться потом в её памяти. Отняла юный свет, словно утренний, птичью трель, воду из родника - столь прозрачно-кристальную, сколь влажный воздух над ним - отняла звон счастливого смеха и чистоту безмятежной улыбки. Она лишилась всего-то лишь самого главного, а в остальном она ничего совсем не потеряла. Поэтому весть о наличии сюрприза какого-то для нее, не заставила сожалеть о решении не прийти, но заставила испытать легкий стыд за то, что она, всё же, позже придет, и заставит любимого погрустить в то же самое время, когда он хотел её сделать, сюрпризом своим, ещё радостнее. Ведь для этого и устраивают люди обычно другим людям маленькие и большие приятные неожиданности. Люди добрые в тайне хранят часть намерений, чтоб потом удивить и порадовать. А вот Оля сегодня часть планов своих утаила затем, чтоб, напротив, расстроить, шокировать. Такой антисюрприз. Он, на фоне сюрприза реального, что готовили ей - светлом фоне - уж слишком ей показался, действительно, темным. От этого душу коварной красавицы чуточку угрызения совести, да и затронули. Но уже было поздно ретироваться, как ей показалось, и Оля решила оставить уж всё так, как есть. Положила, договорив, трубку и принялась дальше краситься к мероприятию (от чего её Ваня и оторвал). Пока половина лица была только готова. Глядела на Олю из зеркала столь же двуликая девушка, как и натура её, в самом деле, которая находилась внутри в момент данный. Одна - настоящая, неприукрашенная, по-своему милая естественным очарованием, и по-своему же отталкивающая своими изъянами, а другая - искусственная, созданная специально рукой её для того чтоб производить впечатление, ей нужное: с одной стороны - безупречная и пленительная, а с другой - отталкивающая своей неестественностью. С минутку Оля на две половины лица своего посмотрела, всерьёз озадачившись тем: что же, правда, ей больше идет, и как лучше ей будет пойти на открытие?.. Но столь же абсурдной теперь показалась идея смыть уж готовую часть макияжа с лица, как и перезвонить сразу Ване и объявить что она передумала. Оставалось (так Оле сейчас показалось) одно только - дальше накладывать макияж и готовиться появиться минут эдак на десять-пятнадцать (а то и все двадцать) позже открытия.
 И уже минут через двадцать, одетая в тот костюм, что и мечталось ей раньше - тот самый, что вместе с одеждою Ваниной представлять собой должен один, общий, сверхгармоничный ансамбль, но и по отдельности тоже смотрелся неплохо (в отличие от того, что сейчас на её кавалере, ведь Ване, чтоб он гармонировал с ней, она подобрала весьма странный прикид, что смотрелся лишь только в дуэте логично) - накрашенная очень тщательно (образ вамп - губы-вишни и темные смоки), с прической готовой на все сто процентов, взяла Оля с тумбочки ключики от автомобиля и направилась к двери. Вот ещё один важный момент её плана по унижению и приручению, что сегодня она приводила, технично и выверенно, в исполнение: они вместе планировали прибыть на машине сегодня, но вот теперь он приедет на выставку словно жалкий плебей - на автобусе - а она, как настоящая леди, на собственной автомашине. Не важно для Олечки то, что машину сию Ваня ей как раз сам подарил. Он сам на нее заработал, он сам смог позволить себе дорогой очень этот подарок - а значит он больше имел прав на то, чтоб приехать в ней как человек на открытие. Но с тех пор как он сделал подарок - машина была уже только её, и сам Ваня на транспортное это средство не претендовал. Абсолютно. Он даже и не предлагал ей совместное автоприбытие - это Оля (тогда, когда план ещё хитрый свой не вынашивала), предложила приехать красиво, хотя расстояние и не слишком-то крупное - можно спокойно добраться бы и на автобусе - но ведь это смотреться гораздо эфектнее будет, когда двое возле дверей остановятся на блестящей машинке, а не сойдут с простой палубы всем доступного, нищенского автобусо-корабля номер восемь на ближайшей к месту назначения остановке. Ваня даже считал слишком честолюбивой такую идею и долго отказывался. Но смогла наконец-таки Оля его убедить в том, что очень уж это зазорно для восходящей звезды, приезжать на свой первый подобный  вот творческий раут в обычном автобусе, да ещё в нем вести с собой леди красивую, с пышной укладкой и на каблуках. Ваня с этою мыслью так свыкся в конце концов, что наверное теперь ощутит себя, правда, униженным и опозоренным, если приедет простым пешеходом на выставку. Тем ценней для него будет Оля, однако, которая, словно бы добрая фея, появится после и заберет его хоть по-нормальному с сей экспозиции. Тем яснее, отчетливей он ощутит - как ничтожен он сам, без нее, и как сильно блеск Олиного присутствия озаряет его весьма скудную жизнь.
 Оля глянула на часы, очень даже надеясь на то, что увидит сейчас подтверждение тому, что уже началась в другой части родного их города церемония открытия выставки. Но невольно её сердце сжалось с чего-то, когда увидала она что, и правда, уже семь минут как открыты для зрителей двери столь долгожданной для Вани и для нее экспозиции. Почему?.. Оля не поняла. Видно, просто минутная слабость, которая спорить посмела с чудовищем, что заседает внутри. От нее она быстренько отмахнулась и завела мотор. Сожалеть больше не сожалела - старалась во всяком уж случае - но чего-то немножечко гадко осталось, темно, тяжело на душе. От этого Оля совсем расплылась и расстроилась по пути - весь настрой победительницы растеряв, да и даже внимательность, необходимую на дороге. Плыла очень вяло по улицам города, как во сне, когда видишь кошмар (не особенно страшный, но все-таки неприятный, досадный, противный и дискомфортный), и понимаешь что спишь краем мозга, да только пытаешься тщетно проснуться. Последствия не заставили ждать себя долго. Она отвлеклась, засмотрелась на вывеску в боковом окне, что ей вовсе была не нужна, кроме как место, где прикорнуть полу сонному взгляду, потом оглянулась опять на дорогу... ударила резко по тормозам... но они не послушались. Послушайся даже - так мало бы что изменили наверное - но тем более так. Оля тут же лицом погрузилась в большую подушку (вот сонному-то сознанию достойный приют!), и скоро, когда всё затихло вокруг, попыталась сообразить - правда ли все, что ей виделось только что, или это ещё только сон - неприятный, абсурдный... Не может быть, чтобы не сон... Только что перед ней промелькнули цвета - цветов пятна, между собой смутным образом объединенные, как и во сне часто, что хорошо она знала. Цвета, что на ней сейчас были, мелькнули и там, за лобовым стеклом, перед ней, а ещё - ярким-ярким пятном, светлым пламенем, ясным настолько, что слепят глаза, промелькнули знакомые светлые волосы в свете солнца... Не может быть... Все отдельные эти фрагменты, блики света и пятна цвета, которые разглядеть она перед собою успела на фоне кузова какой-то большой фуры, что затормозила так неожиданно перед ней, говорили о том, что она знает того человека, появившегося на дороге, из-за которого резко ударила по тормозам. Но... он сейчас должен быть ведь на выставке?.. Значит этого просто не может быть... Невозможно... Уму непостижимо - как ей могло это привидиться?.. Но она, правда, врезалась ведь во что-то, а значит... Оля скорее из машины принялась выбираться, обеспокоенная до той степени, что "шокированная" сказать даже мало. Скорее высвобождалась она из тисков автокресла и белой подушки, не стыдясь того даже, что людям теперь на глаза показаться придется без макияжа почти (его львиная доля осталась, большим отпечатком трех разных цветов, на подушке) - только бы побыстрее увидеть, понять продолжение абсурдного сна...
  Этот сон продолжался. Цвета под колесами всё были теми же... Те же волосы, та же рубашка в зелено-сине-красную клеточку... Это... это...
 Оля пронзительно завопила, присев рядом с грудой знакомых цветов на корточки, ведь не знала - что делать ещё... Может быть хоть от этого ей удалось бы проснуться?.. Нет... не просыпалось что-то... Она протянула к знакомой палитре руку, чтобы дотронуться и понять - она, правда, реальна или... но не смогла - руку тут же одернула, продолжая лишь судорожно, ошалело рыдать без единой слезинки.
 Пока шок был слишком большой, чтоб могла она в чувствах своих разобраться. Пока она просто орала отчаянно: "Ва-ааня?!.", не зная, что делать и как теперь быть, и даже не в силах понять - что за чувства она испытает по поводу всякого из исходов. Казалось и думалось - он уже мертв. Казалось - от этого всё внутри поменялось и перевернулось с ног на голову. Но это часть правды. Другая - что всё изменилось внутри и ещё потому, что она подсознательно осознавала теперь: вурдалак тоже мертв. Больше ей не хотелось, и не за чем было, и не над кем властвовать, утверждать свою силу, величие, чары. Хотелось лишь только любить - просто так, без надменной той деспотичности, что в себе ей так нравилась, без превосходства, какого бы то ни было, без разделения на "Выше" и "Ниже". Сейчас эта, чистая от всего наносного, потребность любить, оставалась одним, что имело власть в Олином сердце. Любить, довольствуясь тем одним лишь, что он существует - огромная роскошь, которой она не могла до сих пор оценить!
 У волн рубашки знакомых цветов, расплескавшихся по асфальту, сквозь объявший всё существо её ужас, однако заметила Оля коробочку с бантиком небольшую, к которой была ещё бирочка прикреплена с одним словом лишь: "Оле". Её она не побоялась коснуться - коробочка точно не умерла, даже и не помялась. Но на нее она тоже глядела, не веря в то, что и она не сон только. Не верила, а потому (и ещё потому что не к месту сейчас это было уж точно), пока не открыла. Открыла лишь только в больнице, куда привезли её с Ваней и где наконец-то лишили возможности видеть его - сидеть бросили в одиночестве полном в больничном, стерильных цветов, коридоре. Теперь это было так тяжело - хоть мгновение не видеть его, когда вовсе не знаешь, что будет. Теперь она многое бы отдала за то, чтобы быть рядом с ним - даже таким, без движения и признаков жизни лежащим на койке. Как глупо и дико - теперь понимала она - не ценить было ту, потрясающе дивную, возможность быть рядом с ним - живым, дышащим, двигающимся, говорящим, любящим - которую только ещё час назад она имела, и которою так бессмысленно, злобно пренебрегла...
 Пока врачи там, за дверью, пытались добиться от пациента безмолвного информации: будет он дальше здесь, на земле, оставаться, или надежда на это мертва, Оля с дрожью открыла коробку, и принялась рассматривать содержимое. Письмо, что она там нашла, её сердце наполнило странным, трепещущим чувством счастливым. Казалось так, будто он снова с ней заговорил через эту записку, а значит - живой и способен опять излагать свои мысли.
 "Олюш, - говорило письмо (как она не любила что он её так называл - ну, когда к себе слышишь "Олюша", то невозможно созвучие не заметить с олушей - какой-то там глупою птицей... и как теперь потеплело внутри, защемило, затрепетало от этого слова!..) - мы с тобой дружим очень давно. Я ценю твою дружбу как солнечный свет, что всегда согревает собой, озаряет мои, ничем вовсе не примечательные, дни. Я больше всего в мире хотел бы её сохранить, и если ты посчитаешь что то, о чем я скажу дальше, ей может хоть как-нибудь помешать - то, прошу тебя, просто забудь. Посчитай всё, что здесь найдешь - просто подарком в честь дружбы, которая дальше продолжится так же, как раньше. Но я бы хотел сейчас о том сказать, что ты знаешь не хуже меня и, наверное, очень давно - я хотел бы, и очень,  попробовать сделать из дружбы, которая драгоценна и так, что-то большее. Я бы хотел попытаться построить семью. Я сам не знаю - имею ли право на это: тебя вот так связывать ради меня с моей жизнью в одно и лишать твоей, личной, свободы. Но я постарался бы, если б ты только позволила, сделать эту неволю той самой свободой, которая больше свободы одиночества. Я постарался бы не ограничить твою жизнь, а расширить твои горизонты, не привязать к себе намертво нитью семейных уж, а лишь дать почувствовать, что в твоих руках есть спасательный трос, другой конец которого я держу, и всегда попытаюсь помочь, когда нужно. Я постараюсь так сделать, чтоб ты себя чувствовала не скованно, а уверенно, чтобы жизнь твоя стала не уже, а шире благодаря тому, что прибавилась к ней и ещё одна. Я не хочу тебя поработить, обездвижить, парализовать - я хочу дать свободу и безопасность настолько большие, настолько счастливые, насколько только смогу. Ты ни в чем не была бы со мной ограничена, вступив в брак, кроме только границ моральных, и если захочешь, христианских тех принципов, что обязывают супругов любить и знать лишь друг друга. В ином же я никогда бы не стал препятствовать ни твоим планам, ни твоим путям развития, ни идеям, не мечтам. Я не хотел бы тебе перейти дорогу. Я хочу тебя, Оль, взять в свои жены не ради того, чтоб твою жизнь употребить мне на благо. Я бы хотел, чтоб позволено было свою мне употребить для тебя. Это я подтвердить хочу, или проиллюстрировать, уж скорей, тем, что ты увидала сегодня на экспозиции - моим маленьким сюрпризом. Ты знаешь, что я имел право две выставить разных работы. Ты думала (так я всегда тебе говорил), что там будут мои "Жизнь" и "Ольга", которые ты хорошо очень знаешь. Но я чуть-чуть врал, извини мне пожалуйста это. Я просто очень хотел тебе сделать сюрприз. Потому не сказал правду раньше. На самом деле я вместо глиняной "Ольги" готовил, с тех пор как узнал, что прошел, "Ольгу" каменную - настоящую, на века. Ту, что больше бы не изменилась от легкого, неосторожного движения. Я высек из камня тебя, постаравшись ещё даже более сделать живой, чем  в той, первой, скульптуре мне удалось. А ещё, вместо "Жизни", как ты уже знаешь наверное, я разместил в экспозиции твою "Любовь", так что ты теперь тоже участвуешь. Я не сказал тебе, что мне дали право выставить и не только свою работу. В моем распоряжении оказалось два места, одно из которых я отдал тебе. И хотя ты считаешь, что эта твоя работа не очень (я знаю - ты говорила), но мне она дорога, как то, первое, что ты сделала вместе со мной до конца. И, пускай неумело ещё где-то вышло, пусть не идеально настолько всё, чтоб быть совсем совершенным - но мне работа твоя эта истинно дорога, и, считаю, достойна она быть сокровищем лучших музеев, благодаря тому, что за огромное она имеет для меня значение. Да и подумай: как символично сложилось?.. Я не специально подстроил всё так, но уж так получилось: твоя "Любовь", моя "Жизнь". Пусть это будет тебе подтверждением, что жизнь свою я готов принести твоей в жертву любви, а не наоборот. Помни это пожалуйста и не считай меня хитрым манипулятором, что хотел бы тебя как-то поработить. Мне очень претит эта мысль, во мне непонятно откуда взявшаяся, но я почему-то боюсь всегда, что ты так обо мне вдруг подумаешь. Правда - всё, Оля, точно не так. Мне самому мысль об этом противна, вот только приходит всё в голову раз за разом и... знаешь ещё почему?.. Ты ведь знаешь - я верующий. Я читаю Писание и стараюсь всегда Бога спрашивать - что Он мне хочет сказать через Слово Свое о моей жизни, о тайных, возможно, грехах, о вещах над которыми стоит задуматься. И мне часто даются, с тех пор как я спрашивать стал про тебя и мои отношения с тобой, те места, где как раз порицаются те, кто обманом или иным плохим способом привораживают к себе, словом, людей. Я понимаю, что Бог меня предупреждает. Возможно Он знает, что я на такое способен - так сильно люблю тебя. И поэтому Он заранее мне говорит о возможном грехе. Но я, зная об этом теперь уж, и будучи предупрежден, постараюсь не сделать ни доли движения такого, которое можно назвать было б осознанной манипуляцией по отношению к тебе. Я обещаю. Возможно что человек на такое способный, но вовремя предупрежденный и обличенный, гораздо меньше опасен, чем тот, кто, казалось бы, не способен, но может, всё же, однажды неправильно поступить, не остерегаясь плохого поступка и не стараясь, как только возможно, малейших его проявлений даже избежать.
 Оль, кольцо, что в коробке - тебе. В любом случае. Хочешь - будет оно обручальным. А скажешь - так просто подарком от друга. Прими его и, если что, не сердись.
  Написал это всё, потому что на деле могу растеряться и бреда наговорить.
         Люблю. Твой Иван-дурачок"

  Оля открыла коробочку небольшую с кольцом, что лежала внутри большей первой, и дрожащими пальцами вытащила из мягкого красного бархатного плена. Поглядела чуть-чуть, так и эдак вращая, дыша прерывисто и очень громко, и собралась положить обратно, не в силах сказать себе: имеет ли право теперь на него или... Но щель, для него предназначенная, была узкой, подушечка бархатная, что внутри, тугой, и кольцо отскочило от нее при попытке дрожащей руки его поместить на прежнее место. Оля дернулась, замерла, наблюдая за тем, как оно поскакало и покатилось по полу, боясь дышать даже, пока всё ещё оно движется, чтоб не сдуть как-нибудь этим самым куда-нибудь в щель.
 Но и без этого кольцо резвое прыгнуло наконец в щелку меж стенкой и серой плиткой, лежащею на полу, а потому Оля тотчас же отмерла и скорей к нему бросилась: доставать как-нибудь. Попыталась и так подцепить его пальцами, и иначе, но всё меньше с каждой попыткой сосредоточиться на этом деле могла, ведь всё больше казалось, что вытащить невозможно, а от того наступало отчаяние, смешанное с впечатлениями от недавней аварии, из-за которого пальцы, как и всё существо её, жутко дрожали и не могли, успокоившись, как-нибудь завершить столь нехитрое дело. Она распрямилась в отчаянии (больше никак состояние это её не назвать, хоть причин для отчаяния не было, ведь кольцо всё ещё не в какой-нибудь жутко глубокой щели - в зоне доступа, где его можно увидеть, потрогать, а значит, возможно, и вытащить), и ходить стала по коридору, беззвучно, бесслезно всхлипывая и изредка вслух подвывая, как раненная бездомная собачонка. Все мысли сейчас были только о том, как достать кольцо. В них спаслась она от остальных. Но не слишком-то это ей помогло, потому что все чувства остались - но только теперь сконцентрировались все в кольце, вместо и кольца, и палаты. Понемножку, поняв что не легче так ни на грамм, Оля более четкие и конкретные действия принялась обмысливать, чтобы в будничной форме таких дельных мыслей, немножечко выплыть из совершенно экстраординарных переживаний, как ребеночек на надувном детском круге. Слегка удалось успокоиться за размышлениями о том, как с практической точки зрения достать кольцо можно. Оля, в первую очередь, про магнит почему-то сообразила (хотя это странно - решить что обычный магнит может так примагнитить металл драгоценный, как просто железо), и мозг на время уплыл в рассуждения о том, где такой можно было б в больнице достать. Есть ли здесь холодильник?.. На нем, может быть, есть простые магнитики, что обычно привозят как сувениры из всяких поездок?.. Хотя бы такой - хоть не мощный - магнит может быть попросить?.. У кого?.. Врачей нет здесь, хотя вот у них, в зоне отдыха, холодильник быть мог бы. Спросить медсестру, что на регистратуре?.. Всё это обдумывала Оля долго - почти что минуту (а это сейчас для нее был поистине долгий, немыслимо долгий  действительно срок), но потом мозг сообразил как кольцо можно более примитивным способом выудить. Именно выудить! Нужно шпильку, булавку, иголку или хоть что-то такое... Опять Оля мысленно заметалась по зданию больницы: где всё это здесь можно взять?.. Опять же пришла, наконец, в мыслях, к стойке регистратуры, и по-настоящему после направилась к ней же. У медсестры, правда, шпилька нашлась. И если бы не дрожащие пальцы - так Оля бы выдохнула с облегчением уже через тридцать секунд, но в течении пары минут, из-за собственного же волнения, всё только больше его в себе увеличивала. Наконец поддалось кольцо - золотой рыбкой всё же поймалось на шпильку и выпрыгнуло из цементной воды на пол, как на палубу судна рыбацкого, чуть попрыгав ещё на нем, словно рыба, и правда, которая бьет хвостом и пытается как-то уплыть от поймавших по воздуху. Не дав ему спокойно улечься, Оля схватила свою драгоценность и поскорее надела на палец - как можно глубже, чтоб точно уже не слетело, и придержала ещё зачем-то пальцами другой руки.
 В этот миг кольцо ярко сверкнуло в глаза. На него свет пролился откуда-то... Оля обернулась - да, из открытой двери палаты.

- Ну что?..

- Будет жить. - кивнул доктор.

 Кольцо засияло ещё ярче, праздничней в Олиных глазах - как звезда или взрыв фейерверка. Час назад её факт, что Иван-дурак будет жить, как и жил раньше рядом на свете, ничуть не порадовал бы. Ещё час назад ей казалось, что в жизни не может быть просто иначе, а значит - ещё что-то нужно, чтоб быть ей довольной: того, что уже есть - никак не достаточно. Теперь - это верх всех мечтаний, огромное счастье, невиданная роскошь, данная в жизни.

- Только... - добавил доктор девушке, уже улыбающейся до ушей ошалелой до глупого абсолютно улыбкой. И в этом "только" она уловила, конечно, не очень созвучную её собственному восторгу тональность, но показалось ей, что ничто теперь вовсе её не расстроит, когда она знает, что он будет жив. Но она ошибалась. Слова, что последовали за тем "только" стянули улыбку с лица как полотнище с бельевой веревки. И больше на этом лице она не появлялась ещё очень долго. Не появилась тогда даже, когда наконец пришел Ваня в себя и пустили её с ним поговорить. Она только смотрела в глаза ему очень растерянно и виновато, испуганно и нерешительно. Ему не сказали ещё о том, кто его сбил, и теперь Оля думала только - как бы о том так сообщить, чтобы... Впрочем, сама она даже не знала - чтоб что. Нет, её не признают виновной в аварии, потому что она тормозила, но тормоза не сработали, потому что и Ваня переходил в неположенном месте, потому что и фура затормозила совсем неожиданно, резко, и Оля уже не смогла б ничего сделать даже с рабочими тормозами. Она невиновна на первый взгляд. Лишь только она сама знает, что всё же виновна - виновна иначе: виновна в том, что допустила ситуацию, которой быть не должно было. Не должно было быть её там, где произошло происшествие, не должно было Вани там быть - они просто должны были находиться на выставке, радоваться и давать интервью, если б кто-то у них интервью захотел эти взять.

- Вань, ты как там, вообще, оказался?.. - узнала она первым делом, после понятных приветствий, дежурных вопросов о том, как вообще себя Ваня чувствует (а то ей самой неизвестно, что вовсе никак - как парализованный полностью, за исключением головы, человек может что-нибудь чувствовать?..), таким голосом, словно сама оправдаться пыталась за то, что там тоже была. - Ты на выставке должен был...

- Оль, извини... - прервал Ваня, замедленно выговаривая слова, как теперь говорил постоянно. - Я не смог... не смог, Оль...

- Чего не смог, Вань?.. - искренне совершенно не поняла Оля.

- Пойти. Без тебя... Это было бы подло... с моей стороны.

- Почему?.. Совершенно не подло... я...

- Нет, Оль. Мы вместе об этом мечтали, и я не мог идти в первый раз без тебя. Подумал пойти, а потом развернулся на пол пути и домой пошел. На дорогу, вот, выскочил, не подумав, и... Извини, Оль...

- Да это ты меня извини - я ведь... Вань? Знаешь что?.. Я подарок твой этот нашла... с кольцом. Я ещё не ходила на выставку, не смотрела - как там... твоя новая я и Любовь моя выглядят... я ещё не успела. Но спасибо большое тебе. Правда... Это приятно. И очень.

- Я рад... - испугался, напрягся и затаил громко так, что аж слышно ей было, дыхание Ваня.

- А... А... А где твоя "Жизнь" теперь, Вань?.. - не решившись о главном сейчас, Оля выдумала на ходу вопрос, и действительно озадачившись вдруг сей загадкой: куда же он мог Жизнь-то деть с экспозиции. Ведь он её увозил же из студии несколько дней назад, нанимал грузчиков и сам долго им помогал погрузить аккуратно в машину, специально для перевозки вызванную. И увезли ведь скульптуру - как она думала, Ваня её передал тогда организаторам. Жизнь была столь огромной, что просто так её двигать туда-сюда было б непросто. На ней было много сюжетов - все на большом камне высеченные - в центре которых шагал, отвернувшись от зрителя, человек. Все сюжеты, хоть были отчетливо ясными - но друг с другом не связанными, а поэтому, в целом, казались абсурдным нагромождением из людей (детей, женщин, мужчин, стариков - и всех очень живых: то смеющихся радостно, то скорбящих о чем-то), цветов, парусов, лучей света из камня высеченных, птиц, волн, книг, окон. А в центре над всеми сюжетами Ваня крест высек - не мог без того. Как-то так он себе представлял, видно, жизнь.

- Лежит...

- Где?

- Да в гараже у меня. Я подумал - она ещё долго, наверное, не будет нужна. Так и пусть полежит.

- Вань, тебе не стоило вместо нее мою выставлять работу... Мы оба знаем, что она могла тебя прославить. Это твоя лучшая работа, правда. Ты сам это знаешь. И что с того, что моя постоит там скульптурка, совсем никакая?.. Меня она точно никак не продвинет в искусстве, но и ты тоже остался в тени. Вань, ещё, может, можно там всё поменять?..

- Уже нет, Оль. Да я и не думаю что-то менять. Пусть так будет. Я понял на днях, что сам не хочу быть особо известным. Вот так - творить просто, как раньше творил, и жить в тишине - да. Мне не хочется шума. Мне кажется - он может только мне помешать. Да и теперь, видишь... тем более.

- Вань, ты уже знаешь, да?..

- Знаю. Ну, ничего страшного. Вроде бы есть дома, где таких как я держат - надеюсь меня туда определят. Я без родственников - вроде бы подхожу.

- Вань, вот, кстати, про родственников. Ты в письме меня спрашивал - хочу ли...

- Оль, забудь.

- Почему?..

- Ну... потому что. Теперь уже это всё отменяется. Я не могу тебя в жены брать, даже если бы ты захотела... Теперь не могу, пока так вот лежу без движения...

- Вань, ну...

- Это бессмысленно. Я ничего для тебя не смогу делать. А это ведь - то, ради чего я и хотел быть мужем. Если б я знал ещё, что так временно только будет - то... может быть. Может быть я оставил бы предложение в силе. Но ты знаешь, наверное, что это уже навсегда. Значит...

- Вань, я...

 ...А Вы знаете что, дорогой мой читатель?.. Пожалуй я Олю прерву на минутку. Чуть позже договорит. Я, вот, ну не хочу и не буду Вас долго держать в напряжении. Вам, в отличие от Оли и Вани, я быстренько по секрету сейчас же скажу, что уже через очень недолгое время диагноз врачей на бумаге лишь только останется. Ваня сможет опять полноценной жить жизнью, и весь век свой ему не придется тогда коротать на постели. И я понимаю, что лучше бы мне придержать информацию эту до лучших времен, чтобы дальше читать было Вам интересней. Не интересней, скорее - а чуть, просто, более... тяжело, что ли, морально? А я не хочу чтобы было Вам тяжело. Из-за чего?.. Из-за какого-то выдуманного героя? Я тоже немножечко стану так манипулятором, Вас привязывая к своей, этой, книжной истории тем, что внушаю Вам тяжкие чувства. И ведь никто меня в этом не обвинит - так и принято делать, когда пишешь книжки. Чем будут острее, мощнее, прилипчивей, глубже те чувства, что ты, повествуя, внушишь своим добрым читателям - тем, стало быть, ты искуснее в деле, которое выбрал. В литературе, как и во множестве видов искусства, важна ведь особенно амплитуда. Динамика перепадов событий и настроения определяет в тех видах искусства, что непосредственно и на органы чувств, страстно жаждущих развлечения, воздействуют - то, насколько читатель и зритель и слушатель, испытав сразу бурю или всего лишь какой-нибудь там вялый штормик эмоций, устанет, потратив энергию чувственную на прожитие этих эмоций, и сколь, соответственно, хорошо удовлетворит свою потребность (весьма не дурную и даже необходимую) в проживании сердцем своим человеческих чувств. Но, хоть я понимаю прекрасно, что книжка конечно же выиграет, сделай я амплитуду побольше, а пики чуть-чуть поострее и понеожиданнее, заставь я читателя дольше попереживать и затратить на это побольше своих ценных чувств и стремлений души - но вот, всё ж, мне кажется, что порой это даже не так будет верно с моей стороны, как чуть-чуть сэкономить те светлые, наиценнейшие чувства, что мой друг на том конце книжного провода уж все готов мне отдать и героям моим, получив для себя взамен только лишь парочку сильных эмоций. И лучше его натолкнуть на какие-то мысли, что после помогут ценнейшие чувства употребить в его главной реальности (не гостевой - книжной - что принимает на час, на день или на месяц, а после тактично попросит и честь знать тем, что даст Вам в руки страницы последние (словно прощальное рукопожатие предложит), которые пролистаете Вы с легкой грустью и нежеланием реальность уже полюбившуюся покидать), и, может быть, не к героям придуманным, а к реальным, действительно очень нуждающимся как в участии, так в добрых чувствах к ним, людям (а это все люди на свете) - пусть даже, допустим, таким человеком и станет лишь сам мой читатель, которому мудрые чувства к себе столь же необходимы, как иногда и глоток воды подносящему воду другим. Подумать, почувствовать что-нибудь о себе - да, конечно же, можно и увлекаясь судьбою героя из книги. Но вряд ли удастся Вам сконцентрироваться хорошо на себе, поглощая события, с Вами не связанные - только если Вы очень достигли высокого уровня равновесия внутреннего и согласия с Богом, который способен сознанию, как и душе, даровать мудрость, стойкость достаточную для того, чтоб удерживаться почти прямо на тоненькой струнке, что отделяет реальность от выдумки и часто просто завязывается прочнейшим узлом между сердцем читателя и судьбою героев, совсем перестав выполнять свою функцию изначальную - разделять.
 Если б я смогла парой своих простых строк натолкнуть здесь и там человека, пожертвовавшего свое мне внимание, время и чувства, открыв мою книгу и погрузившись в нее, на то чтоб он все те же смыслы - возвышенные, замечательные в своей силе и эмоциональном воздействии, тонкие - что жаждет в ней отыскать - смог узреть в своей жизни - то это бесценно наверное было бы. Если б я могла сделать так, чтоб человек, расположенный чувствовать и трудиться душой, свой благой этот потенциал не растратил весь, целиком, до полнейшего опустошения, на повесть, из-под пера моего к нему вышедшую, а лишь только взял из нее пару средств для употребления своих этих чудных способностей в жизни - то это ценней показалось бы мне, чем то сердце, которое целиком было б отдано книжным героям моим, у которых и на себя-то совсем не хватает их, книжного, времени, а значит взаимности ждать от них вряд ли возможно.
 Да, искусство должно развлекать, и для этого перепады эмоций нужны. Да, искусство должно приводить чувства в чувства, и тем, что введет читателя, слушателя или зрителя в состояния пиковые этих чувств - должно встрепенуть, научить сердце жить, подготовить к грядущей реальности так, чтобы сердце то вышло в реальность из мира искусства тянущимся, гнущимся, гибким - не окаменелым и черствым. Да, необходимы порой перепады, и резкие, словно американских каких-нибудь горок те рельсы, что ты для друзей своих неизвестных монтируешь, подготовить стараясь для них парк столь нужных им аттракционов. И хотя я сама порой тоже не прочь с ветерком прокатиться, когда уж, особенно, жадно почесываться начинают ладошки в желании неугомонном взять томик какой-нибудь славной истории, и, забросив дела, залпом выпить с десяток страниц, или же по глоточку, растягивая удовольствие от испытанного, употребить всего только одну... Но считаю, что если билет в парк получен мной или подарен - то есть и ответственность некая тоже на мне: всё же помнить и напоминать своим добрым читателям, что срок земной жизни краток (и это не скорбный факт, а прекрасный, ведь за земной жизнью ждет всех достойных жизнь лучшая, и мы точно остались в убытке бы, здесь свой срок дольше для, чем мы длим его в среднем), и самым главным за этот срок остается успеть найти Бога, и в Боге себя, успеть прожить верно и чутко в реальности, где испытуется наша душа, не навредить ни своей жизни за этот срок, ни чужим. И все книги, фильмы, спектакли, картины и музыка, передачи какие-нибудь, и балеты, оперетты и оперы - всё из мира искусства, встречающееся на этом пути - только средством является для достижения той главной цели, которую мы должны с вами преследовать. Всё в мире творчества, что встречаете Вы на пути - своей целью имеет Вас поддержать и ободрить на этом пути, либо вовсе с него сбить, что тоже бывает. Поэтому собираясь читать мне подаренное рукой чьей-то, или писать своей собственной, я стараюсь припомнить о том, что бы нужно мне почерпнуть из занятия этого, и что стоит дать своему незнакомому другу, который однажды придет к моему очагу, на страницах теперь разведенному. Может быть не всегда удается преследовать те, наивысшие, цели, что убегают от всяких там эго и прочих писательских низменных чувств, но хотя бы стараюсь. А потому, уж простите мне это, порой я, осознанно пики немножечко сгладив, даю Вам проплыть по спокойным волнам вместо бурных, изматывающих до нуля то отважное сердце, что не страшилось пуститься в опасное плавание, и, хоть немножечко перепадов сюжета Вам и оставляю - но все же снижаю тот градус энергии чувственной, что затратите Вы на благородное искусственной реальности сопереживание.
 Короче говоря: не волнуйтесь. Всё будет нормально с героем рассказа.

 А Оля об этом, конечно, не знает. Она, правда, думает, как ей доходчиво и объяснили - что Ваня теперь на всю жизнь оставшуюся прикован будет к постели. Из-за нее. И как ей теперь быть?.. Жить с ним и ухаживать за лежачим больным, жизнь уже и свою положив на заботу о нем?.. Или бросить, прислушавшись к демону, её много раз уже искусившему свои решения принимать ради личного только лишь блага?.. Сама Оля может быть и прислушалась бы к вурдалаку, как раньше уже много раз в жизни делала, если б только не чувство вины, что испытывать отвращение заставляло теперь к этой части её - эгоистке и манипуляторше. Вот ведь замкнутый круг: если б не было этой аварии - в ней наверное и не проснулось бы чувство к себе отвращения столь очевидное, что его игнорировать Оля уже никак не могла. Если б не было этой аварии, ей, однако, и не пришлось бы решение принимать, на которое это к себе отвращение влияло столь кстати.

- Вань, я... я очень хочу стать женой. Твоей... Всё равно. Даже так. Хорошо?.. Ты возьмешь меня?.. В... в... жены?.. Я очень хочу быть всегда с тобой рядом...

 И это, кстати, Оля сейчас говорит абсолютно искренне. Опять же, не случись этой аварии, наверное она бы и этого не поняла. Та часть её, что хотела любить, а не лишь принимать любовь, дарить, а не лишь только брать, ценить, а не только внушать уважение к себе, привязалась так к Ване, совсем незаметно для части её абсолютно эгоистичной, что в тот миг, когда чуть его было не потеряла, сама ощутила свою жизнь поставленной полностью, абсолютно на стоп. Даже Ваня лежачий был счастьем теперь, хоть и вовсе ей ничего не мог дать, как и сам сказал, в жизни. Возможно авария эта была очень кстати и даже полезна (а как же - её ведь за тем и придумали!), ведь открыла в Олюше прекрасные чувства и качества, что от нее же самой оставались до времени скрыты. Как ей самой раньше думалось - что причинить вред моральный кому-то, чтоб выиграть чего-нибудь для себя, это очень даже приемлемо - так и к ней отнеслись, уж в конце-то концов, воздав ей по заслугам. Как говорится, на каждого заблудшего в пути книжного героя найдется свой мстительный автор, который устроит ему уж такую серьёзную нервотрепку, чтоб всю его неправедность вытрясти из души и сознания напрочь. И Оле такой тоже, вот уж, попался.

- Оль, я... я понимаю, что ты очень любящий, правильный, хороший... прекрасный человек и... и хочешь помочь, но... чем больше я понимаю всё это, тем больше в том убеждаюсь, что не имею сейчас права связывать твою жизнь с моей. Видишь... Ты ведь читала письмо?.. Я предвидел что что-то такое, действительно, может случиться - в результате чего я тебя привяжу не на благо тебе, а на... а на благо себе. Сейчас, если мне взять тебя в жены... да я и до ЗАГСа-то так не доеду... если взять - то я сделаю тебя женой для себя. А я бы хотел для тебя сам быть мужем. Ты понимаешь?.. Есть разница... Ты не должна посвящать мне всю жизнь. Ведь ты в этом не виновата...

- Я виновата, Вань. Я виновата...

 И Оля, расплакавшись от стыда и от страха, всю изложила ситуацию так, как сама её помнила. И призналась - да, честно призналась - в том, что задумала обмануть его и заставить себя ожидать, поиграть на влюбленных его юных чувствах хотела и насладиться сполна получившейся злою мелодией.

- Вот видишь?.. Всё это... сама... я сама это всё и устроила... Я виновата... Вань...

- Ну, ты меня не хотела сбивать - это уж точно, Оль... - задумался Ваня, нахмурившись, - Значит ты виновата не передо мной, а лишь перед собой, раз ты в мыслях своих нагрешила... чуть-чуть... и себе же испортила настроение. В остальном - это всё дело случая.

- Вань, ты простишь меня?..

- Да. Ну конечно. Христиане должны всех прощать, а тем более - тех, кого любят особенно.

- Спасибо... - смущенно шмыгнула носом Олечка. - Знаешь, я должна взять тебя замуж. Я точно люблю тебя, точно хочу быть с тобой - теперь я это знаю. А если и будут какие-то сложности... знаешь - ведь я их сама и хотела. Я только не думала, что хочу их конкретно. Но если хотелки мои довести до гиперболы... - я сказала, что Оленька не совсем была умною девушкой, но порой слова нравилось ей использовать очень заумные, даже если они не всегда попадали в контекст. В этом случае же - почти даже попали, - то и получается, Вань, положение то, в каком я оказалась. Вот я хотела, чтоб ты от меня уже точно не мог никуда уйти?.. Вот... ты не можешь. Хотела, чтоб ты, Вань, всецело зависел от этой меня?.. Вот - пожалуйста. Хотелось мне, Вань, твою волю парализовать, обездвижить... И вот - ты теперь обездвижен, действительно. Я хотела чтоб ты ощущал, что совсем без меня ничего ты не сможешь?.. Вот... Знаешь, это другая ведь сторона моих этих желаний - та, на которой сама я оказываюсь ограничена, подчинена и зависима только лишь потому, что, привязывая слишком крепко к себе человека, с которым хочу быть одним, и сама в этих узах оказываюсь. Вань, я чуть поумнела за эти часы. Чу-ууть-чуть... Но и это уже хорошо. Вань, я буду ещё становиться стараться умней. И, возможно, раз мы с тобой связаны в этой системе - то, если удастся мне стать свободней от собственной узости мышления, расширить возможности моей души и сознания - то и ты тоже сможешь расширить возможности, всё же, и тоже начнешь опять двигаться?.. Это странная мысль, конечно... Но может быть, что она и имеет какое-то отношение к реальности... Понимаешь?..

 И, как мы уже с Вами знаем, она отношение, и правда, имела. Ведь через долгое, но не долгое в целом, относительно всей жизни, время, Ваня снова был так же активен, как раньше. А значит... Вы догадались уж наверняка, что и Олина обещанная работа над собой дала некоторые плоды.

           16-23.06.26