Санаторный роман с вымпелом. петровы поневоле

Обычно едут люди на курорт по разным причинам.
Кого медицина гонит. Кого жена отправляет, чтоб он дома жилплощадь не портил своим присутствием. А кого — профсоюз. То есть организация, которая редко дарит счастье, но иногда путает его с направлением на лечение.

Вот так и гражданку Галину Ивановну Петрову отправили в санаторий. Не то чтобы она просилась. Она вообще женщина была скромная, работящая и с таким выражением лица, будто всю жизнь согласовывала чужие чертежи с суровой реальностью.

А тут — путёвка. Бесплатная. Горящая. Почти как любовь неожиданная.

Перед этим у Галины Ивановны случилась драма по линии личной жизни. Познакомилась она, простите за современность, в интернете с одним мужчиной. Мужчина был загадочный. На видеосвязь выходил исключительно со спины.

— Я, Галочка, человек состоятельный, — говорил он затылком. — Мне лишняя публичность ни к чему. Конкуренты, понимаете, конфиденциальность, так сказать.

Галина Ивановна понимала. Женщина она была хоть доверчивая, но не глупая. Просто сердце у неё в тот период работало без технадзора.

Затылок у мужчины был солидный. Надёжный такой затылок. С хорошей линией ответственности. Галина Ивановна мысленно приделала к нему глаза Алена Делона, улыбку Пьера Ришара и характер непьющего сантехника, который пришёл в обещанный день.

Мужчина обещал ей курорт. Не наш, с кефиром и соснами, а заграничный, итальянский. С морем, где люди ходят белые, потом красные, потом счастливые.

— Отпуск бери, — говорил он. — Я всё оплачу. Ты у меня, Галочка, майская роза, женщина-Джоконда... и всякое такое в том духе.

А Галина Ивановна действительно цвела. Не вся, конечно. Местами. Где быт ещё не вытоптал.

Но за три дня до счастья Затылок позвонил трагическим голосом. Сказал, что у него умерла матушка. Срочно нужны деньги на костюм, туфли и прочие печальные принадлежности для достойной кончины. А миллионные счета, как назло, заморозили.

Галина Ивановна, как женщина с душой, перевела последние накопления. Потому что мать — это святое. Даже если мать существует только в маркетинговом плане мошенника.

А потом Затылок исчез.

И через сутки Галина Ивановна увидела его в этом же самом интернете. Только на пляже в Италии. Верхом на гигантском надувном лебеде. Одним словом, сирота.
Рядом блондинка в резиновом круге тоже скорбила.

Галина Ивановна посмотрела на это фото, конечно, поплакала. Не истерично, а культурно. В подушку. С перерывами на чай и какао.

И тут подруга из профсоюза сказала:

— Галка, хватит тебе лежать лицом в текстиль. Есть путёвка. Санаторий. Сосны. Не Италия. Но процедуры. Поедешь.

Галина Ивановна поехала. Потому что, когда тебя обманул мужчина со спины, очень хочется, чтобы хоть медицина была лицом.

Приехала она в санаторий и сразу душой приободрилась. Номер триста восемь. Балкончик. Сосны. Занавеска в душе с цветочками, которые видели уже не одно человеческое разочарование, но держались бодро.

Галина Ивановна села на пружинный матрас и сказала себе:

— Ну всё. Здесь я отдохну. Интеллигентно. Без мужчин. Без затылков. Без лебедей.

Санаторий, правда, оказался не Лазурный берег. Вместо круассанов — каша с комком философии. Вместо шампанского — тёплый кефир ровно в девять вечера под роспись. Но Галине Ивановне после рухнувшей мечты об Италии на похоронные деньги и кефир казался очень даже вполне.

Только она настроилась на покой, как внизу у стойки регистрации начался административный треск.

Прибыл гражданин Геннадий Дмитриевич Петров. Инженер. С баулом. С лицом человека, который всю жизнь строил объекты, а построил только терпение.

Подаёт документы. Девушка на регистрации смотрит в компьютер. Компьютер смотрит на девушку. Потом оба смотрят на Геннадия Дмитриевича как на ошибку в смете.

— Так вы, гражданин Петров, уже заселены, — говорит она.

— Куда это я заселён? — удивляется Геннадий Дмитриевич. — Я ещё сам себя до конца не заселил.

— В триста восьмой. С супругой.

— С какой супругой? — вскричал инженер. — Я холостой элемент! У меня в паспорте чисто, как после субботника.

Вызвали Галину Ивановну. Сличили бумаги. Оказалось — оба Петровы. Только один — Геннадий Дмитриевич. Другая — Галина Ивановна. Санаторная система, не мудрствуя лукаво, решила, что раз фамилия одна, то люди, вероятно, справятся.

Пришёл заведующий. Человек с лицом, на котором давно проживали жалобы отдыхающих.

— Номеров нет, — сказал он. — Уплотняйтесь.

— Как это уплотняйтесь? — ахнула Галина Ивановна.

— Нормально уплотняйтесь. За ширмочкой. Это вам не Италия. Это учреждение оздоровительного типа. У нас тут не чувства, а койко-места.

И поставил между кроватями ширму. Такая ширма была, что за ней скрыться мог только очень скромный силуэт, и то при плохом освещении.

Галина Ивановна взглянула на подселенца и сразу расстроилась эстетически. Не этого она ждала от судьбы. Судьба, конечно, никогда не обязана приходить в костюме, но могла бы хотя бы без майки.

А Геннадий Дмитриевич носил под рубашкой белую майку. Всегда. Даже в жару. Даже на ужин. Даже, кажется, мысленно.

Майка была не просто бельё. Это была жизненная позиция. Белый флаг мужского комфорта. Инженерный бронежилет против сквозняка, женщин и внезапной романтики.

Кроме майки, у Геннадия Дмитриевича имелась святыня — красный бархатный вымпел «За первое место в производственной гонке». Он поставил его на тумбочку так торжественно, будто это был не вымпел, а младший родственник.

Перед сном Геннадий Дмитриевич протирал его подолом майки, любовался и запирал в шкаф.

— Ценная вещь, — объяснил он Галине Ивановне. — Память.

— О чём? — спросила она.

— О том, что я когда-то был первым.

Галина Ивановна хотела сказать, что теперь он первый только по храпу, но воспитание удержало её за горло.

Наступила ночь.

Геннадий Дмитриевич спрятал вымпел, лёг на спину и захрапел.

Граждане, это был не храп. Это была производственная симфония для носа, грудной клетки и несчастной женщины за ширмой.

Так храпят не люди. Так заводится старый мотоцикл с коляской, который сорок лет простоял в сарае и вдруг вспомнил молодость. Так, наверное, дикий вепрь точит государственный паркет под аккомпанемент духового оркестра.

Галина Ивановна первую ночь не спала, грызла пододеяльник. Вторую — пила корвалол, не разбавляя. На третью она уже знала все фазы его дыхания и могла бы защищать диссертацию «Храп как форма мужского самовыражения».

Днём Геннадий Дмитриевич был бодр, как человек, который всю ночь лично отдыхал за двоих.

Пошёл на культурные мероприятия. Там его сразу приметила некая Изольда. Дама яркая, как плакат о вреде одиночества. Представлялась примой-балериной на пенсии, хотя по походке больше напоминала торжественный выход буфетчицы после удачной ревизии.

Изольда взяла Геннадия Дмитриевича в оборот. Они прыгали в мешках. Бегали вокруг стульев. Пели караоке. Причём инженер пел так, что сосны за окном сбрасывали шишки из чувства самосохранения.

За прыжки в мешках Геннадий Дмитриевич получил второй вымпел. И это окончательно укрепило его в мысли, что санаторий оценил его человеческий масштаб.

Галина Ивановна сидела в стороне. С кругами под глазами. С лицом женщины, которая приехала лечить нервы, а получила абонемент на ночной трактор.

Сначала она на Геннадия Дмитриевича смотрела с раздражением. Потом с усталостью. Потом с любопытством.

Он Изольде компот подал. Стул подвинул. На танцах не наступил на ногу, хотя имел все технические возможности. И вообще был, если отвлечься от майки, вполне приличный мужчина. Главное — настоящий. В наличии. Лицом вперёд. Не затылком из мессенджера.

Но спать всё равно хотелось.

И решила Галина Ивановна пойти на процедуру «электросон». Название было прекрасное. В нём уже лежала надежда. Электричество плюс сон — значит, медицина наконец-то решила вопрос, который мужчина в майке испортил.

Легла она на кушетку. Медсестра подключила проводочки. Тишина. Лёгкий медицинский сумрак. Почти рай, только в халате.

И тут за соседней ширмой раздалось знакомое:

— Хр-р-р-р-р.

Галина Ивановна открыла глаза.

— Хр-р-р-р-р-р-р.

Это Геннадий Дмитриевич тоже пришёл на электросон. И уснул без всякого электричества. Чисто на внутреннем ресурсе.

Галина Ивановна подскочила с проводами на лбу:

— Да что же это такое! Он в номере храпит, на лечении храпит! Ему уже не электросон нужен, а электромолчание!

Медсестра сказала:

— Женщина, не волнуйтесь. У вас процедура.

— У меня не процедура, — сказала Галина Ивановна. — У меня совместное проживание с дизельной установкой.

А в четверг случилось вот что.

Приехал в санаторий иллюзионист. По обмену опытом, как было написано на афише, давал он свой сеанс сразу после караоке.

А Геннадий Дмитриевич страшно любил петь и потому, после того как на табло высветилось «100 баллов», крепко это дело отпраздновал.

А тут иллюзионист следом по программе вышел, и пошёл Геннадий на сцену ассистировать. И начал фокусника разоблачать.

— Тут у вас двойное дно! — кричит. — А голубь у вас не из воздуха, а из рукава! Я такие схемы на заводе видел!

Публика хохочет. Фокусник улыбается. Геннадий Дмитриевич руками машет. И пока он защищал науку от шарлатанства, фокусник ловко вытащил у него все деньги из карманов.

Пошли в милицию.

Сержант сидел за столом с лицом человека, которому за день уже сообщили восемь краж, три любви и одну пропавшую вставную челюсть.

— Свидетель есть? — спрашивает.

— Есть, — говорит Геннадий Дмитриевич. — Вот гражданка подтвердит. Она вроде как жена моя.

Сержант сразу оживился.

— Жена? Тогда не подходит.

— Почему не подходит? — удивился Геннадий Дмитриевич.

— Потому что жена, гражданин, лицо заинтересованное. Жена всегда заинтересована: либо мужа спасти, либо добить. В обоих случаях объективность страдает.

Галина Ивановна вздрогнула.

— Какая жена? — говорит. — Я женщина свободная. Просто стеснённая жилищными обстоятельствами.

Сержант посмотрел на неё. Потом на Геннадия Дмитриевича. Потом на документы.

— Как это не жена?

— Очень просто, — сказала Галина Ивановна. — Я его до санатория вообще не знала.

— А теперь знаете?

— Теперь, к сожалению, знаю.

— Фамилия одна?

— Одна, — сказал Геннадий Дмитриевич.

— Номер один?

— Один, — сказала Галина Ивановна.

— Вещи вместе?

— Не вместе, — сказала Галина Ивановна. — Между нами ширма.

Сержант строго поднял палец.

— Ширма, гражданка, браку не препятствует. У нас и без ширмы люди живут хуже.

— Но мы не муж и жена!

— Это вы сейчас как свидетель говорите или как супруга?

— Я как пострадавшая сторона санаторного размещения говорю!

Сержант задумался и записал что-то в протокол.

— Так и напишем: гражданка Петрова, супруга условная, свидетель сомнительный.

— Почему сомнительный? — возмутилась Галина Ивановна.

— Потому что если вы жена — вы заинтересованы. А если не жена — непонятно, почему в одном номере. Тут, гражданка, в любом случае доверия мало.

Геннадий Дмитриевич хотел возразить, но посмотрел на сержанта, на Галину Ивановну, на протокол и махнул рукой. Решил, что фокусника простить дешевле, чем объяснять государству тонкости случайного заселения.

На следующий день Изольда узнала, что инженер без денег. И интерес к нему у неё погас, как санаторная лампочка в коридоре после десяти вечера.

Но просто так уйти она не могла. Женщина с бантиком вместо губ должна оставить след.

На танцах она подплыла к Галине Ивановне и сказала сладко:

— А чего это вы, мамаша, всё в углу сидите? Не по возрасту уже прыгать?

И тут Геннадий Дмитриевич встал.

В белой майке. Без денег. С двумя вымпелами. С лицом человека, который не всё понимает в женщинах, но многое — в несущих конструкциях.

Он заслонил Галину Ивановну своей инженерной грудью и отчеканил на весь зал:

— Попрошу мою законную жену словами не пачкать!

В зале стало тихо. Даже баян сбился с дыхания.

Галина Ивановна почувствовала, как у неё внутри что-то дрогнуло. Не давление. Не электросон. А прямо человеческое.

Потому что одно дело — мужчина красиво говорит со спины. И совсем другое — когда живой человек встаёт перед тобой лицом к опасности. Даже если опасность — это Изольда с пенсионным балетным прошлым.

Под конец смены у Галины Ивановны от переживаний лопнул чемодан. Не выдержал. Видимо, тоже был женщиной.

Геннадий Дмитриевич молча открыл свой пустой баул.

— Кладите, — сказал. — У меня место есть.

И они сложили туда её платья. А сверху торжественно уложили два красных вымпела. Получился не баул, а семейный герб текстильной промышленности.

Едут они обратно в поезде. Один баул на двоих. Из баула торчат вымпелы. Проводница смотрит уважительно, чай приносит аккуратно, как ветеранам санаторного труда.

Геннадий Дмитриевич кашлянул в кулак и говорит:

— Раз уж такое дело вышло, Галина Ивановна, может, и вправду в загс сходим? А то документы туда-сюда переделывать — сплошная бюрократия.

Галина Ивановна подумала.

— Раз бюрократия, — говорит, — давайте. Храпите вы, конечно, неинтеллигентно. Майка у вас... Вымпелы ваши — отдельная медицинская история. Но мужик вы, я вижу, надёжный. И, главное, лицевой частью ко мне развёрнутый.

Геннадий Дмитриевич покраснел.

— Я могу, Галочка, — говорит, — на боку спать попробовать.

— Вот с этого, — сказала Галина Ивановна, — и начнём семейную жизнь, товарищ Петров.

И тут вы меня спросите:

— Юля, а где же здесь психология?

А психология здесь в том, что жизнь редко знакомит нас с людьми, которых мы заказывали.

Обычно она присылает тех, кто есть в наличии.

И дальше уже начинается самое интересное.

Потому что счастье, как показывает практика, довольно часто приходит без предварительного согласования проекта.

Такие вот дела, граждане.