Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 69

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 69. Анатомия раскола

Февраль и март тысяча девятьсот седьмого года превратили Санкт-Петербург в арену яростного, непримиримого противостояния, перед лицом которого померкли все столичные кризисы прошлого года. Вторая Государственная дума, открывшаяся двадцатого февраля под ледяными порывами балтийских метелей, с первых же минут первого заседания явила Таврическому дворцу совершенно неуправляемый, взрывоопасный состав. Если Первая Дума была преимущественно кадетской, либеральной и склонной к долгим юридическим дискуссиям, то новые выборы раскололи законодательное собрание на два непримиримых, радикальных лагеря.

Политическая анатомия этого созыва была пугающей для сторонников государственного порядка. Кадетский центр существенно просел, растеряв мандаты, зато левый фланг вырос в колоссальную, агрессивную силу. В Таврический дворец вошли более сотни открытых социалистов — социал-демократов и эсеров, которые рассматривали парламентскую трибуну исключительно как орудие для разжигания всеобщей вооружённой революции. Они открыто требовали немедленной ликвидации частной собственности, безвозмездной конфискации всех помещичьих угодий и упразднения военно-полевых судов. Бывший Главноуправляющий землеустройством Николай Кутлер, избранный в этот созыв депутатом от Санкт-Петербурга, возглавил кадетскую аграрную комиссию, и его радикальный «проект сорока двух» о принудительном отчуждении латифунддий вновь стал главным кулуарным тараном оппозиции.

Справа левому крылу противостояла столь же непримиримая, жёсткая фракция монархистов и черносотенцев, поддерживаемая из Мариинского дворца статс-секретарём Петром Дурново. В залах Думы ежедневно вспыхивали безобразные, яростные скандалы, переходившие в откровенную брань. Законодательная работа была полностью парализована. Вместо обсуждения бюджета и законов левые депутаты использовали трибуну для открытой антиправительственной пропаганды, направленной на раскол армии и подстрекательство к новым крестьянским погромам в Черноземье.

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин наблюдал за этой таврической анархией из министерской ложи. Новое положение егермейстера Высочайшего двора давало ему право не просто присутствовать на заседаниях, а координировать действия Кредитной канцелярии в условиях нарастающего шторма. Кавказское отделение Крестьянского банка, чьи выкупные ведомости в Казахской волости Владимир защитил личным мандатом Наместника, оставалось одной из немногих автономных цитаделей, куда левые радикалы и правые заговорщики пока не могли дотянуться.

***

Однако самая зловещая и опасная кулуарная буря разворачивалась в эти мартовские дни вне стен Таврического дворца. Судебный следователь по особо важным делам Павел Александрович Александров, методично раскручивавший нити январского покушения на Сергея Витте, наткнулся на факты столь чудовищные, что они грозили в один день взорвать весь столичный кабинет министров. Результаты его допросов и обысков легли на стол Владимира Мусина-Пушкина в виде секретного меморандума окружного суда.

Выяснилось, что за спиной черносотенных боевиков Казанцева, спустивших адские машины в дымоходы особняка на Галерной, стояла сама столичная Охранка — тайная политическая полиция, формально подчиненная Министерству внутренних дел Петра Столыпина. Дотошный Александров процессуально доказал, что подпольная мастерская по сборке этих бомб была организована в самом Департаменте полиции чиновником особых поручений Комиссаровым, действовавшим под кулуарным прикрытием высших чинов ведомства. Охранное отделение не просто знало о готовящемся убийстве бывшего премьера, оно направляло руку правых террористов через своих секретных агентов.

Суть этого ведомственного заговора была циничной и глубокой. Консервативное крыло Государственного совета во главе с Петром Дурново тайно использовало правых радикалов и карманных агентов охранки, чтобы одним ударом ликвидировать ненавистного им Витте, парализовать работу Кредитной канцелярии Коковцова и скомпрометировать самого Столыпина. Расчёт латифундистов был прост: обвинить новое министерство на Фонтанке в том, что оно не способно навести порядок даже в столице, заставить Государя отправить Столыпина в отставку под предлогом «дворцового заговора» и полностью аннулировать указ от девятого ноября, вернув поземельные банки под сословный контроль помещиков Черноземья. Столыпин оказался в страшной кулуарной ловушке, где его собственные подчиненные вели войну против его реформы за его спиной.

— Пётр Аркадьевич в ярости, Владимир, — негромко произнёс вошедший в министерскую ложу Алексей Путилов, коснувшись плеча Мусина-Пушкина прямо посреди очередного бурного думского заседания. Директор-распорядитель Русско-Китайского банка только что прибыл с Фонтанки, где Столыпин проводил экстренное совещание с Александровым. — Документы, собранные следователем, неопровержимы. Охранка Комиссарова действовала на деньги правых магнатов. Коковцов на Мойке уже предупреждён: Комитет финансов заблокирует любые попытки правых использовать этот скандал для реванша. Но ситуация висит на волоске. Если левые в Думе прознают, что Департамент полиции Комиссарова собирал бомбы для ликвидации Витте, кабинет министров будет смят до рассвета.

Владимир спокойно перелистнул свежие балансы Кавказского отделения, доставленные Ипполитом Сосновским. Его лицо хранило прежнюю, ледяную сосредоточенность.

— Пётр Аркадьевич не станет покрывать заговорщиков в собственном ведомстве, Алексей, — чеканным тоном ответил Владимир. — Александров получит полную свободу действий. Мы вычистим эту крамолу с Фонтанки, невзирая на чины Комиссарова. Правый заговор Дурново захлебнётся, потому что наши казахские отруба, обеспеченные бакинским золотом твоих новых нефтяных обществ, уже доказали свою безупречную прочность на местах. Нам нужно форсировать разгон этого конвента, пока левые не соединились с ведомственным саботажем правых.

***

Развязка этого грандиозного двоевластия наступила в мае, когда чиновники Охранного отделения — уже очищенного Столыпиным от правых провокаторов Комиссарова — вскрыли прямой, документально подтверждённый заговор военной организации социал-демократов, готовивших вооружённое восстание среди солдат Петербургского гарнизона. В заговоре были открыто замешаны пятьдесят преданных левой фракции депутатов Думы. Первого июня тысяча девятьсот седьмого года Пётр Столыпин явился в Таврический дворец и потребовал от Думы немедленного лишения подозреваемых депутатской неприкосновенности и санкции на их арест. Парламентское большинство, подстрекаемое кадетами, ответило категорическим отказом, попытавшись затянуть рассмотрение вопроса в кулуарных комиссиях.

Это было открытое объявление войны исполнительной власти. Император Николай II принял решение незамедлительно. В ночь на третье июня тысяча девятьсот седьмого года по всей столице были введены усиленные патрули гвардейской кавалерии, а на рассвете был обнародован Высочайший манифест о роспуске Второй Государственной думы. Одновременно, в обход Основных законов, на Мойке и Фонтанке был изменён избирательный устав, существенно ограничивший представительство радикальных слоёв населения в пользу крупных землевладельцев и городского капитала.

Этот Третьеиюньский переворот Столыпина окончательно подвёл черту под эпохой затянувшегося революционного хаоса. Монарх разогнал Думу не ради спасения сословных привилегий помещиков, а ради спасения самого государства от неизбежного краха. Следствие Александрова выжгло правый заговор Охранки на Фонтанке, а Третьеиюньский устав сломал левый конвент в Таврическом дворце. Сухой, бережливый расчёт поземельной реформы Коковцова, Карцова и Сосновского, поддержанный теперь ресурсами Русско-Китайского банка Путилова, получил наконец прочную, незыблемую опору для завершения великого дела по всей империи.

***

Тяжёлые, окованные медью двери министерского кабинета на Фонтанке захлопнулись с глухим, зловещим стуком, отрезав комнату от ведомственного шума приёмной. Пётр Аркадьевич Столыпин стоял у огромного окна, спиной к вошедшему Владимиру, и его широкие плечи в шталмейстерском мундире казались неестественно напряжёнными. За стёклами, сквозь серую июльскую морось, Нева казалась застывшим свинцовым зеркалом, но внутри кабинета воздух буквально звенел от кулуарного излома.

— На меня объявлена охота, Владимир, — не поворачивая головы, глухим, раскатистым баритоном произнёс Столыпин. Он резко развернулся, и его пронзительный взгляд впился в лицо егермейстера. На столе перед премьером лежал секретный рапорт Охранного отделения. — Сначала Добржинский со своей «боевой дружиной» в декабре едва не взорвал мой выезд, а вчера мои жандармы накрыли «летучий отряд» эсеров прямо на Аптекарском. Террористы караулят каждый мой шаг. Но страшнее всего то, что Александров раскопал в Департаменте полиции. Моя собственная Охранка Комиссарова Комиссарова собирала бомбы для Витте на деньги латифундистов! Дурново и правое крыло Госсовета бьют мне в спину моими же ведомственными руками, надеясь сорвать указ девятого ноября. Я зажат в тиски между левыми бомбами и правым заговором.

Владимир спокойно прошёл к столу, его кавалергардская выправка оставалась безупречной, а левая рука легла на эфес парадной шпаги.

— Вы знали, Пётр Аркадьевич, что этот Рубикон будет кровавым, — тихо, но с ледяной, шереметевской твёрдостью ответил Владимир, встречая взгляд родственника. — Дурново панически боится, что наши поземельные сертификаты Крестьянского банка уничтожат их сословный паразитизм. Они перешли к открытому террору, чтобы спровоцировать панику на бирже и заставить Коковцова закрыть кассы. Но Алексей Путилов через Русско-Китайский банк уже развернул встречную скупку закладных листов на Невском. Финансовый заслон держится крепко.

Столыпин сделал три стремительных шага к столу, оперся ладонями о сукно и наклонился к Мусину-Пушкину, чеканя каждое слово:

— Финансы устоят, Владимир, но мне нужны на местах люди железной воли, которых невозможно купить или запугать. В Петербурге тебе сейчас делать нечего — Охранка Комиссарова Комиссарова парализована следствием, а в министерствах начнётся тотальная чистка чинов. Уходи в отставку с должности чиновника особых поручений Министерства финансов. Официально, к весне грядущего года. Забирай свои казахские ведомости и возвращайся в Тифлис, к Иллариону Ивановичу. Твой тесть имеет на Кавказе диктаторские полномочия Наместника. Преврати юг в нашу главную, неприкосновенную цитадель отрубов. Мне нужен результат в металле и хлебе, пока я здесь выжигаю столичную крамолу.

Владимир молча кивнул, и на его породистом лице проступила холодная, понимающая усмешка.

— Я уеду на Кавказ, Пётр Аркадьевич. Опираясь на мою егермейстерскую должность, я смогу докладывать Государю в Царском Селе напрямую, минуя любую волокиту Мойки. Александр Кривошеин и Сосновский обеспечат кавказским отрубам полную административную защиту. Мы заставим местных ханов и беков сдать пашни по нашей сухой казначейской оценке доходности, чего бы это ни стоило Дворянскому союзу. Общины получат землю в личную собственность, и этот кавказский встречный пал станет моделью для всей реформы. Мы защитим указ девятого ноября на местах.

Столыпин медленно выпрямился, и его суровое лицо впервые за этот мучительный июльский день разгладилось. Он крепко, по-мужски пожал руку Владимиру.

— Идите, граф. Нам предстоит долгая осада, но пока я здесь выжигаю столичную крамолу, ваш долг — удержать южный рубеж. Тыл на Фонтанке прикрыт.