Изерброк. Глава LXV

LXV



Мамушка попросил высадить его на улице Победителей. Генерал-бургомистр с деловой интонацией произнёс, когда дверца экипажа открылась: «Ждём вас, дорогой друг. У нас с вами всё получится». И доверительно улыбнулся.

Мамушку спустился по улице Победителей к реке, постоял на набережной, вдыхая сырой гнилостный воздух от чёрной воды. Мост Самоубийц находился на своем месте – нависал над водой тёмными железными арками и балками.

Близился вечер. Мимо бесшумно прокатил на велосипеде фонарщик.

Мамушка прошёлся вдоль набережной, повернул перед началом Требушиного рынка в сторону проспекта Маршала Буга. Не доходя до проспекта, он свернул в проулок и очутился в небольшом сквере с памятной стелой в центре. Четырёхгранный, сужающийся к верху, столб из серого мрамора был увенчан бронзовым шаром на подставке из бронзовых листьев. Ещё голые, но уже подёрнутые бледной зеленью, вязы и клёны обступали стелу и выложенные плиткой дорожки.

Тут сыщик услышал странные завывающие звуки, затем – звон гитары, обошёл стелу и увидел странную троицу уличных музыкантов. Они выглядели странно именно для уличных музыкантов: две немолодые женщины в тёмных платьях, кофтах и платках, и немолодой очень худой мужчина с усами – он играл на гитаре. В три голоса: одна из женщин тоненько и тревожно, вторая – сипло и по-солдатски грубовато, а мужчина – гнусаво, но старательно, – они пели унылые песни, жанр которых Мамушка сразу определил как богоспасительные или близко к тому. Перед музыкантами не было никакой коробки или футляра для сбора денег. Соответственно, они выступали не ради выгоды либо пропитания, а с некими высокими, возможно, миссионерскими целями. Таких миссионеров, ораторов, просветителей и спасителей много появилось в последнее время на улицах Изерброка. Разного пола и обличья, с музыкальным сопровождением или без, группами или в одиночку, – они стремились не заработать монеты, не развлечь прохожих, а именно что-то донести до слушателя важное.

«Странное место они выбрали для выступления, – подумал Мамушка, – здесь же совсем нет публики».

Мамушка разглядывал троицу с некоторого расстояния – как будто остановился по своим делам в ожидании кого-то, скользит безразличным взглядом, поглядывает на часы, а тут – случайная ненавязчивая музыка, скромное зрелище и простенький текст.

 Выступающие в этот момент затянули, видимо, одну из главных своих песен, самую важную. Мужчина гнусаво и с дрожью вёл главную партию, женщины были на подхвате, все трое вытягивали тонкие шеи и периодически устремляли взоры в небо.

«Ведь правда не в том,
Чтобы жить.
И честно. И свято.
В дороге судьбы,
Не кляня остановки»,

– пел мужчина.

Дальше уже втроём:

«А правда единственно в том,
Что небо не терпит уловки».

Снова мужчина соло:

«Не будем хитрить на пути,
В добре извлекая доходы.
А мужество – честно прожить
Важней иллюзорной свободы».

Далее, простенький проигрыш на гитаре.

Слушая песню и не особо вникая в текст, сыщик мыслями возвращался к разговору с генерал-бургомистром, к его грандиозным планам по захвату болота.

«Желательно, максимально протянуть время до того, как придётся ответить на его предложение. Как-то нужно предупредить нагов. Снова идти в болото? Что наги предпримут? Уйдут в другое место? За коксохимический завод? Ситуация сложная. А может, всё-таки, принять предложение Зайчека, пойти с ним в болото… а там повлиять, убедить, чтобы обошли стороной нагов с их столбовой линией обороны. Рассказать или даже показать Зайчеку, что мы и наги делаем одно дело. И пусть этот участок болота продолжают охранять наги, а мы на Тракате пройдём рядом и раскинем плацдарм чуть дальше. Послушает ли бургомистр меня? Для него наги – это что-то вроде болотных крыс… Или тараканов».

Троица тем временем продолжала петь. Мужчина, скорее всего, был автором музыки и слов, поэтому вкладывал в исполнение всю свою выразительность, в некоторых местах даже пережимая; женщины же были на вторых ролях, в положении ведомых, – они как бы плыли в эйфории по волнам песни:

«Добро и любовь
Вот дорога моя,
И небо – как зеркало правды…

Я верю когда-то
В далёких краях
Тебя повстречаю однажды.

Ты выйдешь из света
Как ангел с небес
В своих белоснежных одеждах

И станешь ответом
Для страждущих всех,
Чудесной и зримой надеждой.

И всех нас обнимешь,
И радужный свет…»

Мамушка не заметил, как он появился: бомжеватого вида, крупный, лысый мужик с заспанным лицом, видимо, поддатый или с похмелья. Откуда он взялся? Возможно, вылез из ближайших кустов. Небольшая его округлая голова без шеи врастала в туловище. Объёмное брюхо, едва прикрытое грязной сорочкой, сильно выдавалось вперёд. Мелкие глазки смотрели тупо и нахально. Неизвестно, что именно мужичку не понравилось, песня, исполнение, посыл песни или то, что ему помешали спать средь бела дня, однако он молча двинулся на троицу – те испуганно умолкли.

 Мужчина с гитарой сделал шаг вперёд, загораживая женщин. Наступающий двинул его брюхом – гитарист, как тростинка, отлетел на три шага назад, он крепко вцепился в свой инструмент – самое ценное, что у него было. Началась суматоха.

Женщины, махая руками, не кричали, а, скорее, причитали вокруг. Толстопузый, не обращая внимания на верещащих женщин, продолжал наступать на гитариста, настиг его, отобрал у него гитару, сорвав с шеи вместе с ремнём; ещё раз двинул бедолагу пузом – тот упал навзничь. Толстопузый хотел ударить поверженного гитарой, но промазал и сломал инструмент о бордюр. Резонатор, издав жалобный звон, отвалился от грифа. Женщины взвизгнули.

В этот момент сыщик счёл своим долгом вмешаться. Он быстро подошёл, обогнул женщин и встал между агрессором и лежащим на земле музыкантом (верхней частью тела тот лежал на пожухлом газоне, ногами – на тротуаре). Толстопуз – в правой руке он держал гриф от гитары – сделал шаг назад – мелкие его глазки заморгали с выражением крайнего непонимания, переходящего в возмущение. Он посмотрел на сыщика.

Мамушка вкрадчиво спросил:

– Дружище, что случилось? Что тебе сделал этот бедный несчастный музыкантишка? Может, он обидел тебя чем? Давай отойдём, поговорим. Здесь неподалёку есть неплохой кабак. Я угощу тебя выпивкой. Идёт?

Женщины, воспользовавшись заминкой, подняли музыканта и под-руки увели в сторону, подальше от опасности.

– А? – непонимающе промычал толстяк, несколько раз моргнул и пошевелил гитарным грифом в руке.

– Дружище, я говорю, в наше время необходимо все дела улаживать мирным путём. Как тебя зовут? Пойдём, выпьем и поговорим. Я угощаю. Я вижу, что ты добрый человек. А провести время за стаканчиком с хорошим добрым человеком – это такое счастье.

– Какое такое? – хрипло и злобно ответил толстяк. – Ты что мне тут? Ты из этих? А? А ну! – он двинулся на Мамушку, приподымая гриф, на котором на струнах продолжал висеть резонатор.

– Успокойся, брат. – Мамушка выставил ладони перед собой и отступил на шаг назад. Боковым зрением он заметил, что женщины усадили гитариста на ближайшую скамейку; тот, кажется, плакал. – Я хотел узнать, что случилось. Только и всего.  Тебе что-то не понравилось? Всякое бывает.

– Мне не нравятся его песни, – отрезал толстяк. – А ты кто? Что вмешиваешься? Огрести хочешь? Проваливай!

– Погоди, не кипятись, дружище. Я должен тебе кое-что объяснить. Сейчас не то время, чтобы злиться. Мне, может быть, тоже не нравятся его песни. Ну и что? Пройди мимо, да не слушай.

– Это я должен пройти мимо?! – глазки толстяка начали наливаться краснотой. – Это он пройдёт мимо! И ты пройдёшь мимо! Я – Джек, меня здесь все знают. Это мой район. Мне не нравятся его песни. И он не будет их здесь петь.

– Хорошо, Джеки. Я всё понял. Ты, главное, не злись. Любой вопрос можно уладить без насилия. Вот, ты знаешь, сколько уже гадких порождений ты создал своей злобой? Далеко в болоте все наши злые мысли воплощаются в мерзких существ… А корни Лотоса Последнего Предела питаются…

– Сам ты – мерзкое существо! – перебил толстопуз и медленно, но уверенно пошёл на сыщика.

Мамушка вдруг выдохнул и вполголоса начал читать мантру. Он даже не предполагал, что запомнил её, и вот, как бы сама собой она всплыла в его памяти и взошла на язык:

– Ом апасаранту те бхута йе бхута…

– А ну закрой рот! Замолкни! – грубо потребовал толстяк. Он продолжал надвигать свой объёмный и грязный живот на сыщика, который отступая, продолжал бормотать:

– Ом… апасаранту…

– Малохольный! Певцы-поэты! Пидарасты! Чтоб вас всех! Сучье племя! – ругался толстяк, наступая.

Своей руганью он старался перебить непонятное бормотание противника. Но ему это не удавалось. Сыщик не прерывал чтения мантры, и даже стал читать её громче и отчётливее. Тогда толстопуз размахнулся свободной рукой и влепил сыщику мощную оплеуху. Сыщик упал на мягкий прошлогодний газон, шляпа с него слетела.

– Сука! – выругался толстяк и сплюнул себе под ноги.

Оба умолкли. Сыщик, несколько растерянного вида, пошарил по карманам, вспомнил, что револьвер с собой не взял, и вздохнул. Потом подумал: «Что это я? Неужели я собирался выстрелить в этого дегенерата? Нужно контролировать эмоции».

Он сел, потянулся за шляпой, потёр щеку, снял со шляпы травинку… Попробовал улыбнуться толстопузу, загородившему значительную часть мутного неба. Тот, угрожающе нависая, выдал:

– Запомни, ты, шляпник-пидараст, это моя территория. Я тут хозяин. Всегда был и всегда буду. – Развернулся, бросил гриф и  вразвалочку пошёл по своим делам.

Сыщик надел шляпу, встал, отряхнулся. Он не стал подходить к женщинам и музыканту, а сразу пошёл прочь из сквера. Щека его горела, и шея при повороте головы побаливала.

За многолетнюю работу частным детективом Мамушке пару раз случалось вступать в драку, но вот так, получить по физиономии незаслуженно и без ответа, такое с ним произошло впервые.

Раз от разу он переставал контролировать эмоции, и тогда злость на толстяка прорывалась в нём и заполняла ум:

«Грязное животное. Вот от таких – всё зло. Абсолютно без причины вылез откуда-то, сволочь, и создал столько зла на ровном месте…»

Каждый раз на подобных мыслях Мамушка останавливал себя: «Стоп. Нельзя так думать. Ты сейчас сам приумножаешь зло. А этот человек, по сути, не виноват. Если спокойно поразмыслить, то его можно понять. Даже его можно понять. Я должен быть выше своей обиды. Я обладаю знанием. Я знаю о причинах зла. А это животное… то есть, этот бедный несведущий человек, он просто не знает ничего. Он не виноват в своей темноте и дремучести. И всё же одними увещеваниями таких людей не остановить. Вот если бы без ненависти, со светлой душой и ровным сознанием как-нибудь избавить общество от них. Порождают ли мои мысли зло?»

Так размышляя, Мамушка пересёк проспект Маршала Буга и через несколько переулков вышел на улицу Ветреную. Фонарщики начали зажигать фонари – в этот же момент, будто по команде, стемнело; потянуло прохладой.

 Проехал, цокая подковами и скрипя рессорами, экипаж. Булыжный тротуар вёл под уклон. Фонари цепочкой тёплых золотистых огней убегали вниз, освещая пустынную улицу. Там, внизу, казалось, копошатся какие-то фигурки и какая-то длинная тень с ними.

 Мамушка спешил в бар «Пеликан», он надеялся сегодня еще увидеться с Пероной. Взглянув вперёд и вниз он заметил, что ряд фонарей гаснет по направлению к нему: как будто фонарщик не зажигал поочерёдно фонари, а гасил их. Ещё немного пройдя вперёд, Мамушка увидел, что это не фонарщик гасит фонари, а какая-то длинная тёмная ростом с фонарный столб фигура – она приближалась к зажжённому фонарю, припадала верхней своей частью к шару света и как бы высасывала весь свет – фонарь гас, осколки плафона с шелестом падали на мостовую. Фигура направлялась к следующему фонарю. Тёмный провал на улице расширялся.