Тихий пригород

Тихий пригород

Знаете, есть в Америке такие городки, где не происходит ничего. Вообще ничего. Если встать здесь в шесть утра в середине недели, вы не услышите ни сирен, ни грохота поездов, ни пьяных выкриков из подворотни. Только мерное шипение разбрызгивателей, только шорох шин редкой машины, только далёкий стук молотка, которым кто-то чинит изгородь через два дома.

Лужайки здесь зелёные круглый год, будто их кто-то красят по ночам. У каждого крыльца корзина с цветами. У каждого почтового ящика столбик, врытый ровно под одним и тем же углом. В таких городках жизнь кажется простой, понятной и защищённой от любых бед. Как в сериале про счастливых домохозяек, где самые страшные трагедии — это сгоревший яблочный пирог или сосед, который выбросил мусор не в тот бак.

И вот, я как раз прилетел в такой городок в июне двадцать третьего. У моего брата родилась дочь, моя племянница, и я, наконец-то получил повод увидеть ту самую Америку, которую сорок лет представлял только по фильмам.

Брат встретил меня в аэропорту, и мы поехали на север, сначала через шумный, грязный, совсем не похожий на открытку Квинс, а потом всё дальше и дальше, пока бетон не уступил место деревьям. А когда мы свернули на его улицу, то я не поверил глазам.

Всё здесь выглядело именно так, как должно выглядеть. Ровные фасады. Приветливые таблички у дверей. Флаги на ветру. Тишина, какая бывает только в спальных районах днём, когда все на работе, а дети ещё в школе. Декорация, в которую очень хочется поверить.

Именно здесь, на этой идеальной улочке, где каждый день был похож на предыдущий, однажды случилось то, чего никто не ждал. Потому что даже за самыми ухоженными газонами, за самыми приветливыми улыбками, может прятаться страшное.

В то июньское утро мы сидели с Андрюхой на крыльце, оба с кружками кофе, и глядели на пустую улицу. Солнце уже успело подняться достаточно высоко, чтобы разогнать утреннюю прохладу. Воздух стоял неподвижный, тёплый, пахнущий свежескошенной травой и сладковатым, цветочным ароматом, которым тянуло из леса за домами. Я ещё даже не подозревал, что готовил мне этот день. Просто сидел, прихлебывал из кружки и наслаждался тишиной, которой в шумном городе не бывало никогда.

Андрюха допил свой кофе, держа кружку в руке, и повернулся ко мне. В глазах его читалось то упрямство, с которой он обычно начинал разговоры о вещах заведомо обречённых.

— Слушай, на выходных «Мец» играют с «Филадельфией». Поехали. Сити Филд, живая игра, пиво, хот-доги. Там Алонсо будет. Знаешь, сам Пит Алонсо, первая база. Мужик как шкаф. Когда он бьёт хоумран, трибуны просто взрываются. Ты знаешь, он в своём рекордном сезоне пятьдесят три хоумрана выбил? Пятьдесят три, Серёга! Это рекорд для новичков за всю историю лиги! Народ его боготворит. И атмосфера там такая, понимаешь, что просто невозможно не проникнуться. Музыка играет, люди орут, волна по трибунам идёт. Это надо видеть.

— Не, не поеду.

— Почему?

— Не хочу.

— А всё-таки?

— Да просто скучно. Мне это не интересно.

— Так ты даже никогда и не был там!

— И желания не имею.

Я медленно отхлебнул кофе, качнув головой.

— Андрюх, я не понимаю бейсбол, — произнёс я равнодушно. — Вообще. Для меня это как крикет, только гораздо скучнее. Стоят, ждут, один бросает мяч, другой отбивает, все радуются. Зачем мне на это смотреть три часа?

Андрюха фыркнул, но не сдался.

— Да ладно тебе. Ты просто ни разу не был на живой игре. Это совсем другое дело, когда сидишь на трибуне, держишь холодное пиво, а вокруг сорок тысяч человек в едином порыве вскакивают после удара. У нас в Краснодаре на футболе такое бывало? Ну, на «Кубани», помнишь?

— На игре «Кубани» я был один раз, и то меня твой друг утащил, — хмыкнул я. — Замёрз как собака и подцепил ангину.

— Вот именно! — подхватил Андрюха, радуясь, что разговор вообще продолжается. — Здесь ты не замёрзнешь. Июнь, тепло, вечер, над стадионом закат. И бейсбол, если разобраться, это же метафора жизни.

— Чего? — чуть не поперхнулся я кофе. — Метафора?

— А ты как думал?

Брат повернулся ко мне с видом лектора.

— Бейсбол, единственная игра, где нет времени. Часы не тикают, понимаешь? Ты можешь проигрывать с разгромным счётом, но пока не сделан последний аут, игра продолжается. Всё можно перевернуть. Это как жизнь: никогда не знаешь, в какой момент удача повернётся к тебе лицом.

— Глубоко копаешь для анестезиолога, — усмехнулся я.

— Это у меня от тебя, — парировал он. — Ты же у нас писатель, вот я и стараюсь говорить образами.

Брат замолчал, заглядывая в свою пустую кружку, на дне которой осталась лишь тёмная кофейная гуща. Он посмотрел на идеальный газон перед домом, где аккуратные пластиковые разбрызгиватели уже заканчивали свой утренний цикл, рассыпая вокруг водяную пыль. Этот газон был его гордостью и одновременно его персональным кошмаром, потому что местная ассоциация домовладельцев строго следила за высотой травы. Если стебли вырастали выше положенных трех дюймов, на электронную почту тут же приходило официальное предупреждение, а за ним следовал штраф в пятьдесят долларов.

Андрюха вздохнул, и в этом вздохе чувствовалась вся усталость человека, который много лет встраивался в систему, учился платить налоги вовремя и следить за своим кредитным рейтингом, ставшим здесь важнее человеческой души. Он поправил свои кроксы, которые тут носили абсолютно все, от маленьких детей до глубоких стариков, и повернулся ко мне со своей привычной американской улыбкой, которая за эти годы стала у него почти автоматической.

— Ты просто не понимаешь, Серёга, как тут всё устроено, — проговорил он, подбирая русские слова с легкой, едва заметной заминкой, какая бывает у людей, постоянно говорящих на другом языке. — Бейсбол для них это не просто игра, это как семейный культ. Туда приходят поколениями, деды ведут внуков, все покупают эти огромные хот-доги с горчицей, пьют легкое пиво из пластиковых стаканов, которое на вкус как вода, и просто отключают мозг на три часа. Это их способ почувствовать себя частью чего-то большого, понимаешь? Здесь, в этих пригородах, люди живут изолированно, каждый в своей коробке за белым забором, и стадион остается едва ли не единственным местом, где они могут легально орать и обниматься с незнакомцами.

Я медленно отхлебнул свой кофе, который к тому времени уже начал остывать.

— Андрюх, я честно пытался смотреть трансляцию по телевизору, — ответил я, стараясь говорить мягко, чтобы не обидеть его искренний энтузиазм. — Для меня это выглядит как бесконечное ожидание. Они стоят, поправляют перчатки, плюют на землю, чешут задницы, а потом один бросает, второй машет битой, и все бегут куда-то. В этом нет динамики, нет той ярости, к которой мы привыкли в футболе или хоккее. Мне кажется, я просто усну на трибуне под этот ваш хоумран, а билет ведь стоит нормальных денег.

Брат рассмеялся, и в этом смехе наконец промелькнул тот самый прежний Андрюха, с которым мы когда-то дрались из-за приставки. Он махнул рукой, показывая на соседний дом, где на идеальной лужайке стоял большой пикап Форд, сверкающий чистыми хромированными дисками.

— Деньги тут понятие относительное, — протянул он, упираясь локтями в деревянные перила веранды. — За билет я отдам баксов по семьдесят, это не смертельно для семейного бюджета. Вот страховка на машину за этот месяц, это действительно больно. А если вспомнить про налог на недвижимость, который в нашем округе растет каждый год из-за хороших государственных школ, то бейсбол покажется бесплатным развлечением. Тут вся жизнь построена на подписках и ежемесячных платежах, ты просто подписываешь бумаги, а банк каждый месяц списывает с твоего счета тысячи долларов за право сидеть на этой веранде и смотреть на эти крашеные деревья.

Он замолчал, доставая из кармана шорт свой телефон, который тихо вибрировал от приходящих рабочих уведомлений из госпиталя. В Америке врачи его уровня находились на особом счету, но и спрашивали с них жестко, так что Андрюха фактически принадлежал своей клинике, готовый сорваться по первому звонку на сложную операцию или экстренный вызов.

— Кстати, — вернулся он неожиданно к прежней теме. — Там ещё Шерцер должен выйти питчером, Макс Шерцер. Легенда, говорю тебе. Трёхкратный обладатель Сай Янга. У него подача такая, что отбить её могут только избранные. Сезон, конечно, в этом году дерьмо, команда с такими деньгами в плей-офф не попадёт, но на стадионе всё равно огонь. Поехали, поддержим пацанов. И потом, Джимми Фэллон обещал быть. Он постоянно на «Мец» ходит, сидит в VIP-ложе, камера его ловит, толпа орёт. Весело, короче.

Я нахмурился, пытаясь понять, когда это брат стал таким поклонником этого вида спорта.

— Кто такой Джимми Фэллон?

Андрюха посмотрел на меня с выражением человека, который пытался понять, шучу я или нет. Потом, балбес, всё-таки вспомнил, что в России бейсбол не популярен от слова совсем, и махнул рукой. Видимо, брат слишком долго прожил в этой стране.

— Ну ты даёшь, — протянул он. — Ладно, неважно. Просто поехали, проникнешься атмосферой. Это же Нью-Йорк, брат. Это же часть культуры. Ты потом внукам будешь рассказывать, что видел живой бейсбол в Америке.

— Внуки у меня плаванием увлекаются. А я лучше за ноутбуком посижу. Роман сам себя не напишет. Третья глава висит уже две недели, и если я её не доделаю, редактор меня убьёт. Или я сам себя убью от стыда.

Он фыркнул, на этот раз громче.

— Роман, — передразнил он, растягивая слово. — Ро-ма-ан. Слушай, ты мог бы в своём Краснодаре сидеть за ноутбуком, за закрытыми шторами, в душной комнате, где вечно орёт сосед через стенку. Прилетел в Америку, получил возможность увидеть страну изнутри, так хотя бы погляди на неё. Сходи на бейсбол, съезди в Манхэттен, прогуляйся по Бруклину. Я тебе покажу места, где снимали «Крёстного отца». Там кафе одно есть, канноли делают, просто космос.

Я усмехнулся, но возражать не стал. Спорить с Андрюхой было бесполезно. Когда он что-то решал, переубедить его было невозможно. Он мог говорить часами, приводить аргументы, давить авторитетом старшего брата и искренним энтузиазмом. Но сегодня я просто не поддался.

— Я уже достаточно поглядел, — буркнул я.

И это, к сожалению, не было пустой отговоркой.

Несколько дней назад, когда Андрюха встретил меня в аэропорту Кеннеди и мы поехали через Квинс к хайвэю, я долго смотрел в окно и пытался совместить увиденное с тем, что представлял себе последние сорок лет. Нью-Йорк в моём воображении выглядел иначе. Блестящим, высоким, стремительным. Таким, как в фильмах. Небоскрёбы, жёлтые такси, толпы людей в деловых костюмах, витрины, реклама, энергия. Вместо этого город встретил меня кучами мусорных мешков на тротуарах, прямо у входов в рестораны и магазины. Чёрные раздутые пакеты лежали горками, из некоторых текло что-то бурое и дурно пахнущее. Где-то по пути через Квинс, в районе, забитом старыми многоквартирниками с облупившейся краской на оконных рамах, у светофора мужик в рваной куртке, несмотря на жару, спал на картонке прямо под вывеской банка, а рядом с ним стояла тележка из супермаркета, набитая каким-то хламом. Через десять метров был ещё один бродяга. Но этот стоял посреди перехода и разговаривал сам с собой, размахивая руками, обращаясь к невидимому собеседнику. Несколько человек обходили его стороной, не глядя, привычно, будто так и надо. Пожарная лестница на углу покосилась и заржавела до бурого цвета. Асфальт в трещинах, ямах, залатанных кое-как. У бордюра валялся перевёрнутый самокат с погнутым рулём. Граффити на стенах, не художественное, а грязное, явно что-то неприличное. Я молчал, и Андрюха тоже молчал, потому что, видимо, знал, что первое впечатление мне нужно переварить самому.

Потом, когда мы выехали на хайвэй и потянулись дальше, местность начала меняться. Бетон уступал зелени, дома расползались в стороны, между ними появились деревья, газоны, пространство. Воздух стал чище, небо шире. К тому моменту, когда мы свернули с шоссе и поехали по узкой дороге мимо леса, я уже смотрел на совсем другую страну. Ту самую, которую показывали в кино. А когда Андрюха притормозил у своего дома и сказал «ну вот, приехали», я несколько секунд просто сидел в машине и разглядывал улицу, не веря глазам.

Городок выглядел картинкой, как из каких-нибудь «Отчаянных домохозяек». Именно так, без преувеличения. Ровно подстриженные лужайки, одна за другой, зелёные до неприличия, словно их красили. Почтовые ящики на столбиках у дороги, некоторые с флажками, которые поднимались, когда почтальон оставлял письма. Каркасные дома в два этажа, с верандами, с корзинами цветов у крыльца, с американскими флагами. У кого-то стоял надувной фламинго на газоне. У кого-то детский батут за домом, видный из-за низкого забора. Тишина, чистый воздух, лес за задними дворами. Никакой грязи, никаких покосившихся заборов, никаких ржавых гаражей и пыльных дорог. Всё выглядело так идеально, что первые сутки я даже ловил себя на мысли, что декорацию вот-вот разберут и окажется, что за фасадами ничего нет. Что это просто бутафория для съёмок.

Андрюха хлопнул меня по плечу, поставил кружку на перила и поднялся.

— Ладно, мне пора, — произнёс он. — Смена начинается в девять, а ехать чуть больше часа. Движение по утрам не подарок, особенно если через Таппан Зи мост. Ты подумай насчёт бейсбола, ладно? Серьёзно. Я возьму билеты, если что, заранее. Там дешевле выходит.

— Подумаю, — пообещал я, соврав.

Он усмехнулся, потому что прекрасно понимал, что никогда не уговорит меня пойти на игру. Слишком хорошо он меня знал. Слишком неинтересен мне был бейсбол. С детства. Я всегда был домоседом, книжником, человеком, которому комфортнее в четырёх стенах, чем на стадионе среди орущей толпы.

Брат работал анестезиологом в госпитале соседнего городка, минут сорок отсюда по хайвэю. Анестезиология в Штатах платила так, что хватало и на этот дом, и на две машины, и на медицинскую страховку для семьи, которая здесь стоила как аренда однокомнатной квартиры в центре Краснодара. А ещё оставалось на отпуска, на рестораны по выходным, на всякие мелочи вроде нового айфона каждые два года.

Брат приехал сюда двенадцать лет назад, подтвердил диплом, отпахал резидентуру, получил лицензию и остался. Женился на американке, купил дом, завёл ребёнка. Иногда я смотрел на него и видел прежнего Андрюху из нашей общей комнаты в родительской квартире на Красных Партизан, а иногда не узнавал совсем. Здесь он отзывался на Эндрю, говорил по телефону быстрым деловым английским без акцента, носил кроксы даже дома и добавлял в речь слова, которых в русском языке просто не существовало. Он социализировался, как говорится. Стал частью этой системы. Научился улыбаться незнакомым людям, говорить «как дела» продавцам в магазинах и оставлять чаевые официантам даже за хреновый сервис.

Его машина выкатилась с подъездной дорожки, мигнула поворотником и пропала. А я тем временем допил кофе, чувствуя, как горечь напитка приятно обволакивает язык. Джулия, жена брата, по просьбе Андрюхи купила турку и молотый кофе, и я каждое утро варил себе сам. Мелочь, но без неё я бы, наверное, озверел к третьему дню, потому что ту бурду, что они здесь пили из капельных кофеварок, кофе назвать было нельзя. Водянистая, слабая, с привкусом бумажного фильтра. Американцы вообще не умели готовить кофе. Это было моим главным разочарованием в стране.

Внутри дом встретил меня прохладой, которую без устали нагнетала центральная система кондиционирования, гудевшая где-то в подвале. Этот холодный, абсолютно сухой воздух пах чистящим средством с ароматом лимона и лаванды, парфюмерными палочками, которые Джулия расставила по углам, и едва заметным шлейфом детской присыпки. В американских домах из-за вечно работающих климат-контролей окна могут неделями оставаться закрытыми. В доме Джулии они и вовсе казались запечатанными, создавая внутри ощущение стерильного, изолированного от внешнего мира пространства.

Я прошел через просторную гостиную, где на полу лежал толстый бежевый ковролин, в котором ноги утопали по щиколотку. Вся эта постройка действительно напоминала сложный конструктор из прессованных опилок и гипсокартона, а стены казались настолько тонкими, что сквозь них можно было услышать, как на кухне шуршит пакет с хлопьями. Андрюха шутил, что если у него возникнет желание забить гвоздь в стену без специального прибора для поиска деревянных стоек, он рискует пробить дом насквозь и поздороваться с соседом. При этом внутри все было продумано до мельчайших деталей. Розетки располагались через каждые два метра, выключатели находились именно там, куда интуитивно опускалась рука, а кухонная техника поражала своими размерами.

На кухне возилась Джулия. Невысокая, темноволосая, с сонным лицом молодой матери. Я был знаком с ней уже четвёртый день и до сих пор не понимал, что Андрюха в ней нашёл. Не уродина, нет, но и не та женщина, на которую обернёшься на улице. Обычная. Простая. Чуть полноватая после родов. Волосы собраны в хвост, на лице ни капли косметики. Впрочем, я держал свои мысли при себе. Не моё дело. Брат счастлив, а это главное.

Эмме, их дочери, моей племяннице, исполнилось всего несколько дней. Весь дом подстроился под её ритм. Кормление каждые три часа, сон урывками, визгливый плач посреди ночи и внезапные паузы тишины, когда можно было выдохнуть и подумать, что всё наконец закончилось. Потому что дурацкая шумоизоляция давала о себе знать особенно ночью, когда крик ребёнка пробивал даже сквозь закрытые двери и затычки в ушах.

— Хочешь завтрак? — спросила невестка, не оборачиваясь.

Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле.

— Я могу сделать гритс.

— Что? — переспросил я.

Мой английский позволял понимать прилично, читать книги в оригинале и смотреть фильмы без субтитров, но до свободного разговора оставался достаточный пробел. С Андрюхой, понятное дело, я говорил по-русски, и это было легко, привычно. А с Джулией приходилось перемалывать каждую фразу, выковыривая смысл из потока слов. Смартфон с переводчиком лежал наверху, в гостевой спальне, и подниматься за ним было лень.

— Гритс, — повторила Джулия, повернувшись ко мне. — Это кукурузная каша, такая…

Она пошевелила пальцами, подыскивая слова, которые я пойму.

— Густая. С маслом. Солёная. Очень вкусная. Мама моя всегда делала по утрам. Это южная традиция.

Она была родом из Джорджии, из семьи, где гритс на завтрак считался таким же обычным блюдом, как для нас гречка. А после переезда на север после колледжа, Джулия до сих пор скучала по южной кухне.

— Каша? — поморщился я. — Утром?

— Ну да. А что не так?

— Жена дома каждое утро готовит кашу, — объяснил я. — Гречка. Пшёнка. Овсянка. Я, пожалуй, немного отдохну от каш. Я лучше бейгл буду.

Я показал на пакет на столе. Бейглы я освоил в первый день, и они мне в принципе понравились. Плотные, тяжёлые, с хрустящей коркой. Андрюха привёз их из какой-то пекарни, где пекли по старинному рецепту. С кунжутом, с маком, с чесноком. Я выбрал с кунжутом и не пожалел.

— Бейгл, — повторила невестка с лёгкой улыбкой. — Окей.

Потом она сказала что-то про cream cheese, и я кивнул, хотя не до конца разобрал, предлагает она мне намазать самой или чтобы я сам сделал это. Она открыла холодильник, достала пластиковую банку с надписью «Philadelphia», поставила передо мной вместе с ножом, и я понял, что предлагала мне сделать всё самому. Иногда наши разговоры напоминали пантомиму, где оба делают вид, что всё поняли, хотя каждый додумывал своё.

Я отрезал половину бейгла, густо намазал сливочным сыром, посыпал сверху солью и перцем, и вышел на заднее крыльцо с тарелкой в руках. Ноутбук сегодня так и не включал. Работать над романом не хотелось. Третья глава висела уже две недели, и я даже открывать файл боялся, зная, что увижу там те же самые три абзаца, которые переписывал раз десять. Там некий инженер обнаруживал на заброшенной станции, что вентиляционная система транслирует чужой голос. Звучало неплохо в голове, но в тексте разваливалось. Диалоги были деревянными, описания скучными, и я не знал, как это исправить. Я решил, что сначала поем, потом погуляю, позвоню жене, а потом, может быть, заставлю себя открыть файл и хотя бы дописать ещё один абзац.

После завтрака, я неспешно пошёл по тротуару вдоль улицы, разговаривая по телефону с женой, которая находилась в Краснодаре за восемь тысяч километров отсюда. Связь была отличная, голос чистый, будто она рядом. Я рассказывал ей про дом, про Андрюху, племянницу, про то, как здесь всё устроено. Она слушала, иногда задавала вопросы, и мне было приятно слышать её голос.

Я разглядывал дома. Каждый второй выглядел так, будто его только вчера покрасили. Белые, серые, бледно-голубые фасады, аккуратные клумбы с цветами, дорожки из брусчатки. У одного дома на крыльце стояло кресло-качалка и пустая миска для собаки. У другого к перилам прислонились два детских велосипеда, розовый и зелёный, оба со сверкающими хромом рулями. Почтовый ящик с нарисованным от руки подсолнухом. Табличка на деревянной дощечке с выжженными буквами «Мы любим наших соседей».

«Слишком приторно», — подумалось мне.

Гном из керамики в красном колпаке. Ещё один гном рядом, с тачкой. Я прикинул, что если поставить здесь камеру и снять тридцатисекундный ролик, любой русский зритель решит, что это реклама стирального порошка или ипотеки. Да и не только русский. Ведь в США куча людей, которые не видели таких мест и проживали совсем в иных условиях, в том же Квинсе или Бронксе, где были мусор и бездомные.

Навстречу мне внезапно выбежала блондинка. Высокая, загорелая, в обтягивающем спортивном топе и коротких шортах, которые заканчивались там, где, по моим меркам, должны были только начинаться. Волосы собраны в высокий хвост, в ушах белые наушники, на запястье фитнес-браслет мигал зелёным огоньком. Она заметила меня, улыбнулась широко и привычно, как улыбаются здесь всем подряд, знакомым и незнакомым, людям и, подозреваю, даже фонарным столбам. Я кивнул. Она пробежала мимо, и я проводил взглядом её спину, потом ноги, потом зад в этих самых шортах, и подумал в который раз, что они тут все улыбаются. Всегда. Всем. Непонятно зачем. Улыбка здесь ничего не значила. Это просто маска вежливости.

— Ты слышишь меня? — послышался в трубке недовольный голос супруги. — Ты чего молчишь?

— А? Что?

— Я с тобой же говорю!

— Связь на секунду пропала, — соврал я. — Извини, так что ты говорила?

Пока я разговаривал с женой, то заметил Линду. Она стояла у своего почтового ящика. Стояла и просто смотрела на него, не открывая. Руки опущены вдоль тела, плечи сутулые. Я подумал, что она, наверное, ждёт почтальона или забыла ключи. Но потом она резко повернулась и пошла домой, так и не взяв почту. Флажок на ящике был поднят, значит, внутри что-то лежало. Странно, но я не придал этому значения. Мало ли почему человеку не до почты.

Линда проживала по соседству с дочерью подростком Самантой. Соседки шёл пятый десяток, хотя выглядела она старше. Полная, с не особо красивым лицом, с короткими волосами, выкрашенными в какой-то неопределённый светлый цвет. Одевалась она просто, даже стрёмно. Старые джинсы, растянутые футболки, шлёпанцы. Дочка же её выглядела чуть старше своих семнадцати. Высокая, довольно симпатичная, в отличие от матери, с длинными светлыми волосами и правильными чертами лица. От Андрюхи я знал, что родители девчонки в разводе. Отец живёт в другом городе, недалеко, но отдельно. Линда работает кассиром в супермаркете, но бывший муж помогает. Ничего особенного в это брат не вкладывал, а просто сообщил факт, когда рассказывал о соседях, где у дома стояла «Хонда» с вмятиной на заднем крыле.

За несколько дней я обменялся с соседками короткими фразами. Линда однажды принесла Джулии пакет с замороженной лазаньей и сказала, что в первую неделю после родов лучше держать в морозилке что-то, что можно разогреть одной рукой, потому что вторая всегда занята ребёнком. Саманта на следующий день помогла занести к нам две большие коробки с подгузниками, которые Андрюха привёз из Costco.

— Поздравляю, — проговорила она тогда, улыбаясь. — У вас очень тихий ребёнок.

— Это пока, — ответил Андрюха с усмешкой. — Подожди пару недель, когда колики начнутся. Тогда будете слышать и вы у себя дома.

Вернувшись с прогулки, я поднялся в гостевую спальню, открыл ноутбук и уставился на недописанный абзац. Инженер стоял на платформе заброшенной станции и слушал вентиляцию. Оттуда доносился голос. Чей-то, неразборчивый, искажённый эхом. Я перечитал три раза, написал два предложения, стёр их, написал ещё одно, стёр и его. За окном кричала сойка, резко, пронзительно. Где-то вдали завывала газонокосилка. Я закрыл крышку ноутбука. Работать сегодня не хотелось. Да и Андрюха прав. Писать я мог и дома, за своим столом в Краснодаре, а здесь нужно отдыхать, набираться впечатлений, смотреть на жизнь.

Я спустился обратно на первый этаж, налил себе холодного пива из холодильника и вышел на заднюю террасу. Солнце уже легло на верхушки клёнов за забором, превращая листья в полупрозрачные зелёные пластины. На двух участках через дом работали разбрызгиватели, вода шла по дуге, ловила свет и рассыпалась мельчайшими каплями над травой, оседая радужной пылью. Они щёлкали через равные промежутки, мерно, успокаивающе. Из леса тянуло влагой и прелыми листьями, но запах быстро перебивала свежескошенная трава, сладковатая, густая. Где-то дальше по улице мерно бухал баскетбольный мяч об асфальт. По дороге неторопливо прошёл мужчина лет пятидесяти в яркой спортивной майке, неся в руке телефон и слушая что-то в наушниках. Он коротко поднял ладонь в приветствии. Я кивнул в ответ. Потом проехал коричневый фургон доставки UPS. Водитель выскочил из кабины, оставил у соседнего крыльца коробку, отметил что-то в планшете и уехал дальше, даже не выключая мотор.

Я сидел в плетёном кресле, пил пиво и думал, что в этом месте придумывать страшные истории просто невозможно. Всё вокруг стояло на своём месте, было правильным, упорядоченным, безопасным. Ничего не просилось в сюжет, не намекало ни на что зловещее. Даже лес за забором выглядел не таинственным, а просто зелёным массивом, где гуляют с собаками и катаются на велосипедах.

Около одиннадцати Джулия спустилась вниз. Волосы у неё были собраны кое-как резинкой, на футболке темнело молочное пятно, глаза по-прежнему казались сонными.

— Кофе ещё остался? — спросила она тихо, чтобы не разбудить ребёнка наверху.

— Не, я турку уже помыл, — ответил я. — Но в кофейнике ваш ещё есть. Андрюха утром варил.

— Окей.

Она кивнула и исчезла на кухне. Через минуту я услышал, как открылась дверца холодильника, потом звякнуло стекло, шуршание пакета. Потом Джулия снова поднялась наверх, неся в руках кружку с кофе. Лестница чуть скрипнула под её шагами, и дом опять затих, погрузившись в ту особую тишину, которая бывает только днём в спальных районах.

В тот час ничего не обещало беды, и я спокойно сидел, разглядывал пустую улицу, вдыхая свежий воздух, и думал о том, что вечером всё-таки нужно дописать хотя бы страницу. Хотя бы одну. Редактор ждал рукопись к концу месяца, а я отставал от графика уже на две недели. С другой стороны, я ведь не знал, что полечу в США на рождение племянницы.

Сначала я не обратил внимания на странности. Показалось, что кто-то громко хлопнул дверью. Соседи, наверное.

Потом звук повторился. Что-то где-то упало с грохотом. Не у нас в доме. Точно не у нас. А потом раздался крик.

Я поднял голову, прислушался. Тишина. Только ветер шелестел листвой, да где-то вдали гудела машина.

И тут крик раздался ещё раз. Гораздо громче. Протяжный, почти нечеловеческий. Из соседнего дома. Я встал с кресла, подошёл к краю террасы.

В этот момент сверху быстро спустилась Джулия. Лицо у неё стало напряжённым, глаза широко раскрыты.

— Ты слышал? — спросила она.

Я кивнул.

С соседнего участка вновь раздался вопль. На этот раз такой, что по коже пробежал неприятный холодок. В нём слышался страх, что-то животное.

Джулия уже доставала телефон из кармана.

— Нужно звонить в девять-один-один, — пробормотала она, начиная набирать номер.

Я посмотрел в сторону окна соседнего дома. Крики не прекращались. Теперь к ним добавился ещё один голос, более молодой, высокий.

«Да что их там, режут что ли?» — подумалось мне.

Впрочем, возможно и так. Здесь не было редкостью, когда в дом проникали какие-нибудь наркоманы. Вроде бы и район нормальный, но заходят сюда порой такие вот экземпляры.

— Может, там кому-то требуется помощь, — предположил я. — Прямо сейчас.

— Именно поэтому нужна полиция, — ответила нервно Джулия, поднося трубку к уху. — И скорая.

— Пока они доедут…

— Нет, — покачала она головой. — У нас так не принято. Не ходи туда. Серьёзно. Это может быть опасно. Здесь не Россия. У людей оружие, судебные иски. Ты не знаешь, что там происходит.

Но я уже направился к двери. Не подумал, не взвесил. Просто пошёл. Инстинкт, наверное. Или глупость. Или то и другое вместе.

— Серьёзно, не ходи, — повторила Джулия громче, но я уже выходил на крыльцо.

— Сейчас посмотрю и вернусь.

— Это плохая идея. Пожалуйста, оставайся в доме!

— Я скоро, — бросил я через плечо.

Я вышел на улицу. Крики слышались теперь уже отчётливо. Они доносились из дома соседей слева. Того самого, где жила Линда с дочерью. Я быстро пересёк лужайку, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Поднялся по ступенькам их крыльца. Постучал в дверь. Ответа не последовало. Дёрнул ручку. Заперто. Конечно, при желании я бы смог выбить её одним махом, настолько та была хлипкой, но судебные иски, о которых говорила невестка, меня остановили.

За дверью что-то с грохотом упало на пол. Стекло, судя по звуку. Раздался новый крик. На этот раз молодой, девичий, полный ужаса.

— Мама, перестань! Перестань, пожалуйста!

«Твою мать!»

Я выругался себе под нос. Обошёл дом, перепрыгнув через низкий декоративный заборчик, окружавший клумбу. Задний двор выглядел пустым. Пластиковый стол, два стула, гриль под чехлом. Крики становились всё громче, отчаяннее.

Я подошёл к задней двери. Сетчатая дверь, за ней стеклянная. Я открыл сетчатую, попробовал ручку. Не заперта. Толкнул и вошёл внутрь, ещё не подозревая, что через несколько минут увижу самую страшную картину в своей жизни.

Дом внутри оказался таким же обычным, как и все остальные на улице. Светлые стены с семейными фотографиями в рамках, мягкий ковролин на полу, запах освежителя воздуха. На кухонном столе стояла кружка с недопитым кофе. Из неё ещё поднимался слабый пар. Рядом лежал смартфон, наполовину открытая упаковка печенья. От этого нормального, обыденного вида происходящее казалось ещё более неправильным, инородным.

Вопль донёсся сверху, пронзительный, срывающийся. Я быстро двинулся к лестнице, перешагивая через упавший стул.

— Эй! — позвал я громко. — Всё в порядке?

Ответа не последовало. Только какой-то глухой удар. Словно тяжёлая мебель с силой врезалась в стену. Штукатурка посыпалась, я слышал, как что-то мелкое падает на пол.

Я поднялся на несколько ступеней, держась за перила. И услышал голос Саманты, сдавленный, испуганный.

— Мама! Перестань! Мама, пожалуйста, что с тобой?!

Потом ещё один крик. Уже не злой, не агрессивный, а испуганный. Так кричат люди, которые действительно боятся за свою жизнь.

Я взлетел по лестнице, не думая ни о чём. На втором этаже находился небольшой коридор с четырьмя дверями, одна из которых стояла распахнутой настежь. Шум доносился оттуда. Когда я заглянул внутрь, мозг несколько секунд отказывался понимать увиденное, пытаясь совместить картинку с реальностью.

Саманта лежала на полу возле кровати, прижавшись спиной к тумбочке. Линда нависала над ней. Вот только сейчас она выглядела совершенно иначе. Волосы спутались, свисали грязными прядями. Лицо покраснело, налилось кровью. Из уголков рта стекала густая слюна, тянулась нитями. Она не кричала больше. Из её горла вырывались какие-то хриплые, булькающие звуки. Словно человек пытался говорить через сжатое, забитое горло.

Саманта удерживала её руки обеими ладонями. Точнее, пыталась удерживать. Без особого успеха. Женщина была сильнее, намного сильнее, чем должна быть. И тяжелее.

— Помогите! — выкрикнула девушка в отчаянии, увидев меня. — Пожалуйста!

Линда резко повернула голову ко мне. И на секунду всё замерло. Её взгляд выглядел странно. Не безумным. Не злым, а скорее растерянным, потерянным, будто она до конца не понимала, где находится, что делает, кто все эти люди вокруг. Мне на секунду даже подумалось о зомби из фильмов. Всё казалось сюрреалистичным, нереальным. Оживших мертвецов ведь в реальности не существует. Это кино, игры, книги. Но не действительность. Или я всё-таки ошибался?

Потом она рванулась ко мне. Настолько быстро, что я едва успел отступить в коридор. Линда врезалась плечом в дверной косяк. Раздался глухой, мясистый удар. Обычный человек наверняка бы вскрикнул от боли. Или хотя бы поморщился, схватился за ушибленное место, а женщина даже не заметила. Она просто вскочила снова, развернулась, пошла на меня.

— Эй! А ну стой!

Я схватил стоявший возле стены деревянный стул и выставил перед собой, как щит. Линда налетела на него животом. Стул дёрнулся, а одна из ножек сломалась. Удивительно, как её не пробило насквозь от такого напора. Я едва удержался на ногах, отступая назад. Меня обдало неприятным запахом от тела женщины.

— Что с ней?! — заорал я в страхе, не отрывая глаз от сумасшедшей.

— Не знаю! — выкрикнула Саманта срывающимся голосом, поднимаясь с пола.

На руке у неё виднелись красные отметины от пальцев. Цветастый топ разорван, шорты чуть сползли на бёдра.

— Она утром проснулась и начала… Я не знаю! Она не отвечает!

Линда вдруг издала резкий булькающий звук, словно давилась чем-то. Её тело дёрнулось. Руки затряслись. На несколько секунд мне показалось, что у неё эпилептический приступ. Но уже через мгновение она снова бросилась вперёд. На этот раз на собственную дочь, издавая странные скулящие звуки.

«Что за хрень?»

Мне подумалось, что Линда возможно накачана какой-то наркотой, которая здесь была совсем не редкостью, типа «флакки» или метамфетамином.

— Осторожно!

Саманта не успела отреагировать, когда мать повалила её обратно на пол, подминая под свою тяжёлую тушу. Я услышал короткий вскрик. Потом увидел кровь. Совсем немного, тонкая струйка на предплечье девушки. Мать впилась в него зубами. Не сильно, не до кости. Но достаточно, чтобы прокусить кожу.

Саманта закричала, пытаясь оттолкнуть её. Наверное, именно этот крик окончательно вывел меня из оцепенения.

Я схватил лежавший на кровати тяжёлый плед, толстый, шерстяной. Подскочил к ним. Двинул с размаху ногой по рёбрам, опрокидывая тело, а потом накинул его сверху на Линду, сразу на голову и плечи, одновременно обрушивая кулак по позвоночнику, по затылку. Женщина начала вырываться с такой неистовой силой, будто под тканью оказался не человек, а дикая лошадь. Я навалился всем весом, прижимая её к полу. Звуки становились всё громче, отчаяннее.

В какой-то момент я почувствовал, как зубы впились в ткань буквально в нескольких сантиметрах от моей руки. Плед натянулся, затрещал. По спине пробежал ледяной холод.

— Господи, — выдохнул я.

«А если это действительно зомби?»

Саманта отползла к стене, прижимая ладонь к укушенной руке. Кровь сочилась между пальцев. Её всю трясло, глаза широко раскрыты от животного ужаса.

— Что с ней? Что происходит?

Она меня не поняла, так как я выкрикнул это по-русски. Потом я повторил, но уже на английском.

— Откуда мне знать?! — истерично взвизгнула девушка.

Снизу послышались голоса. Мужские, громкие. Потом хлопнула входная дверь, распахнутая с силой. Тяжёлые шаги загрохотали по лестнице.

Через минуту в комнату ворвались двое полицейских в форме. Тот, что постарше, мгновенно выставил перед собой пистолет и направил ствол прямо мне в грудь. Его напарник чуть отступил в сторону, тоже держа руку на кобуре.

— Hands! — заорал первый. — Show me your hands! On your knees!

Я замер. Медленно, очень медленно поднял руки вверх, показывая открытые ладони, одновременно продолжая удерживать колено между лопаток Линды, не давая ей пошевелиться. Сердце по-прежнему бешено колотилось, во рту пересохло. Я вдруг сообразил, как это выглядит со стороны. Мужик за сорок, весь красный и потный от напряжения, держит женщину лицом в пол, а рядом девчонка с прокушенной рукой и в разорванном топе с голой грудью.

— I'm a neighbor! — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — She attacked her daughter! She bit her! I'm just helping! Neighbor! Сосед! Я просто помогал!

Я повторял это на двух языках, путаясь в словах, показывая руками на Саманту, на Линду, снова на Саманту. Полицейский не опускал пистолет ещё несколько секунд, переводя взгляд с меня на девушку у стены. Потом коротко кивнул напарнику, и тот подошёл ко мне, рывком заломил руку за спину, прижал лицом к ковру. Я не сопротивлялся. Не дай бог ещё стрельнут, как это часто показывают в новостях.

— Она под пледом! — прохрипел я. — Она опасна! Не подходите к ней близко!

— Наркотики?

— Не знаю. Может быть.

В этот момент в комнату поднялись парамедики в синих комбинезонах, с сумками в руках.

Я медленно отполз назад, освобождая место. Линда продолжала биться под пледом, но уже слабее. Один из медиков, молодой парень с короткой стрижкой, осторожно приблизился. Посветил фонариком, приподняв край ткани. И вдруг изменился в лице. Он как-то весь побледнел, а глаза расширились. Он быстро отступил назад, поднял руку.

— Всем осторожно! Не приближаться!

Второй медик, постарше, посмотрел на Линду. Потом на кровь на руке Саманты. Потом снова на женщину под пледом. Лицо его стало странным.

— Это не наркотики, — тихо произнёс он. — Зрачки нормальные. Но вы посмотрите на слюноотделение. И спазмы.

Он ещё раз посветил фонариком, но Линда вдруг дёрнулась всем телом и издала такой гортанный звук, будто пыталась вдохнуть через воду. Парамедик отпрянул.

— Вызывайте транспорт немедленно. И скажите, пусть готовят инфекционный бокс.

Когда один из парамедиков попытался дать ей кислородную маску с увлажнителем, Линда забилась в конвульсиях, выгнулась дугой, отталкивая маску обеими руками. Из горла вырвался булькающий хрип, и её начало обильно рвать. Слюна, густая и тягучая, брызнула во все стороны, попала на комбинезон медику, на пол. Казалось, что она задыхается от одного вида воды. Медик отдёрнул руку, отступая на шаг, и быстро переглянулся с коллегой.

Полицейские оттеснили нас в коридор. Саманту сразу увели вниз. Медики занялись её рукой, обрабатывая рану, задавая вопросы. Линда неожиданно затихла. Настолько резко, что стало ещё страшнее. Минуту назад она металась, кусалась, билась. Теперь просто лежала под пледом. Тяжело дышала, хрипло, с присвистом. Когда плед сняли, то она даже не пошевелилась. Просто смотрела в потолок остановившимся взглядом. Моргала медленно, редко, будто смертельно устала.

Когда её выносили на носилках, она даже не сопротивлялась. Лицо её было мокрым от пота и слюны, волосы прилипли ко лбу. Соседка выглядела не как человек, а как реальный зомби из фильмов.

Через несколько часов Андрей забрал меня из полицейского участка. Меня не задерживали, не обвиняли. Просто опрашивали как свидетеля. Записывали показания, уточняли детали. Полицейский, который вёл протокол, был вежлив, даже участлив. Предложил кофе.

Мы ехали молча минут двадцать. Андрей смотрел на дорогу, я смотрел в окно. Лес медленно проплывал мимо, освещённый закатным солнцем. Всё выглядело так спокойно, так мирно, что произошедшее казалось дурным сном.

Потом брат первым нарушил тишину.

— Тебе повезло, — проговорил он тихо.

— Спасибо, что забрал.

— Я не об этом. Тебе повезло, что она тебя не укусила. Ты понимаешь это?

Я кивнул, продолжая смотреть в окно.

— Что произошло? — спросил я. — Откуда у неё бешенство?

Андрей долго молчал. Потом вздохнул.

— Её укусил енот. Месяц назад, может, чуть больше. Нашли следы старой раны на ноге. Уже почти зажившей.

— Откуда это известно?

— Соседка рассказала полиции. Видела, как Линда выходила из дома прихрамывая, но когда спросила, та отмахнулась. Сказала, что споткнулась.

— И всё? Она не обращалась к врачу?

— Нет.

— Из-за денег?

Андрей пожал плечами.

— Возможно. У неё страховка дерьмовая, франшиза высокая. Поход в emergency room мог обойтись в пять-семь тысяч долларов. А может, просто не придала значения. Думала, что само пройдёт. Помазала йодом и забыла. Люди так делают. Особенно здесь, где медицина стоит как самолёт.

— Но бешенство же…

— Бешенство коварная штука, — перебил он. — Инкубационный период от нескольких недель до нескольких месяцев. Иногда больше. Человек уже заражён, но ещё не знает. Чувствует себя нормально. А когда симптомы появляются, то уже поздно. Летальность почти сто процентов. Были единичные случаи выживания, но это скорее исключения.

Я покачал головой, не в силах поверить.

— В Америке. В двадцать первом веке.

— В Америке каждый год регистрируют случаи бешенства, — фыркнул брат. — Особенно в сельской местности. Еноты, летучие мыши, лисы. Они переносчики. И если вовремя не сделать прививку после укуса, всё, хана.

Домой мы приехали уже вечером. Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в оранжевые и розовые полосы. Джулия встретила нас на крыльце. Обняла мужа крепко, долго. Потом посмотрела на меня. В глазах её читалось облегчение.

— Я же говорила не ходить, — произнесла она тихо.

— Говорила, — согласился я.

— Идиот.

— Не соглашусь. Жене я нравлюсь.

Она неожиданно улыбнулась, обнимая и меня. Потом развернулась и ушла в дом. Андрей хлопнул меня по плечу и последовал за ней.

Я остался на крыльце, глядя на улицу. Она выглядела так же, как утром. Аккуратные дома, подстриженные газоны, почтовые ящики. Где-то играли дети, смеялись. Где-то лаяла собака. Всё было на своих местах.

Через несколько дней я узнал, что Линда умерла в больнице. Шансов у неё не было. Когда появляются симптомы бешенства, агрессия, водобоязнь, спазмы, медицина почти бессильна. Её ввели в искусственную кому, но безуспешно. Она скончалась на третий день.

Саманте повезло больше. Ей сразу начали постэкспозиционную профилактику. Серия уколов иммуноглобулина и вакцины. Болезненно, дорого, но эффективно, если начать вовремя. Через некоторое время её забрал отец, который жил в соседнем штате. Насколько я знаю, с ней всё в порядке. По крайней мере спустя несколько месяцев Андрей говорил именно так. В итоге она закончила школу, поступила в колледж. Живёт дальше.

А в городке жизнь вернулась в привычное русло. Уже на следующий день по улице снова гуляли люди, здоровались, улыбались. Кто-то стриг газоны, гудение газонокосилок разносилось в тёплом воздухе. Кто-то выгуливал собак, бросал им мячики. Дети катались на велосипедах, рисовали мелом на асфальте. Внешне всё стало как прежде.

Только я, уже будучи в России, иногда вспоминаю тот июньский день. Солнечное утро. Кофе на крыльце. Спор о бейсболе. Улыбку красивой девушки на пробежке. И мысль о том, насколько хрупкой может оказаться самая обычная жизнь.

Достаточно одного укуса. Одного неверного решения. Одной недели, когда человек убеждает себя, что всё пройдёт само, что не стоит тратить деньги на врачей из-за какой-то царапины.

И тогда тихая улица, похожая на декорации уютного сериала, на один час превращается в место, которое ещё долго приходит в кошмарах.

На бейсбол я тогда так и не пошёл. Андрей до сих пор иногда припоминает мне это, когда мы общаемся по видео, подшучивает. Говорит, что я упустил шанс увидеть легендарную игру. Алонсо тогда выбил два хоумрана, «Мец» выиграли. Но я не жалею. В тот вечер я просто сидел на крыльце, пил виски, который брат достал из бара, и смотрел на звёзды.

И думал о том, как быстро всё может измениться. Как тонка грань между нормальной жизнью и кошмаром. Потому что иногда одна царапина решает всё.