В Рождество Христово

Москва засыпалась белым жгучим снегом, таявшим на красных носах и горячих от холода щеках. Город не успокаивался, но небо оставалось тёмным — бездонно-чистым и открытым, но всё равно не дававшим на себя посмотреть из-за острого падающего снега.
В тишине Пыжевского переулка шли женщины в аккуратно замотанных платках. Тогда мне показалось, что завязанный узелком платок – это и есть символ веры, облачавший покрываемую лёгким слоем снега голову. Все улыбались и с озарением глядели на храм, а кто-то быстренько крестился и заходил на его территорию. Купола сливались с небом под пеленой, накрывшей весь город в тот день, а звон колоколов осторожно сбивал малый слой снежка, превратившегося уже в лёд на золотых главах храма.

— А почему у нас так принято, что женщины покрываются платком перед тем, как войти в храм, а мужчины, наоборот, должны снимать шапки? — я обращался к брату, который непринуждённо глядел в окно машины и смотрел, как люди ступают за пороги храма в такую метель. Мне и вправду было не понятно, что за такая традиция и из чего она произрастает.
Ваня в этот момент уже что-то искал в телефоне, но, услышав мой вопрос, повернулся и, скользнув по мне взглядом, с полуулыбкой ответил:

— Это о покорности и уважении, — Ваня произнёс это серьёзно, но по интонации чувствовалось, что и он сам искал точный ответ на вопрос, пытаясь легче передать мысли в слова, — женщины как бы показывают своё отношение к Богу и его главенству. Ну а мужчины по-другому, — он сделал паузу и посмотрел в окно, в котором только и было видно нескончаемо падающий снег, — предстоят непосредственно перед Богом, чьим образом и славой они являются. — Брат повернулся дальше наблюдать за тем, как через пелену еле-еле видно, люди идут по улице, и все становятся одинаковыми под одним облачением снега.

Мы вышли из автомобиля и направились через улицу к самой церкви, чтобы поскорее войти и не мёрзнуть в этот суровый день. Меня удивило, что Ваня, несмотря на свою эмоциональность, был абсолютно спокоен — даже раздражающий снег не мог ему помешать. Он шёл, и на его лице застыло какое-то одухотворение, как мне тогда показалось. Я же наблюдал за всем этим и всё равно не понимал: если люди равны перед Богом, почему женщины всё равно должны олицетворять эту покорность?

— А если же все люди равны, почему мужчины не покрывают голову? Мы ведь все дети Бога по его подобию.

Ваня повернулся и улыбнулся. Я сразу засмущался, что сказал какую-то глупость, но, как я уже упомянул, Ваня был невозмутим как никогда раньше, и его глаза, смотревшие на меня в ту минуту, доказывали это.

— Поймёшь всё. Ты же вот книги любишь. Это как войти в библиотеку, где каждый старается говорить тише. Не потому что кто-то важнее, а потому что так лучше слышно смысл. — Что-то в моей голове екнуло, и тогда, наверное, я не понял это в полной мере, но теперь понимаю, что эти слова глубоко и чётко олицетворяли суть традиции. — Вот храм – это, допустим, пауза в музыке или небольшой повествовательный фрагмент в книге, а ты, чтобы проникнуться дальнейшей музыкой или книгой, так скажем, «сбавляешь громкость» внешнего мира, чтобы проникнуться духовными ценностями. В церкви так же. Всё исходит из «Тайны Бога», как говорил Мамлеев.

Подходя ближе и ближе, я всё с большим ощущением радости и духовной недосказанности глядел на заходивших людей, которые, несмотря на тяжёлый русский мороз и сковывающий мышцы снег, вышли на улицы и пошли радоваться рождению Христа. Снег скрипел под ногами, а впереди через белую пелену уже виднелись освещённые ворота храма. Ваня шагал чуть впереди, засунув руки в карманы, а я всё время оглядывался по сторонам. Мне казалось удивительным, что в такой мороз сотни людей вышли из тёплых квартир и зачем-то идут сюда. Тогда я ещё не понимал, что некоторые дороги человек проходит не ногами.
Как мне сейчас кажется, в тот вечер родилось кое-что ещё, только во мне. И возможно, уже тогда, когда мы с братом ещё даже не успели выйти из машины и подойти к воротам, разделяющим богослужение и тихую пустую улицу. Теперь, спустя время, я часто возвращаюсь к этой дороге. Иногда мне кажется, что помню её лучше, чем многие более важные события своей жизни. Наверное, потому что тогда я ещё не знал того, что знаю сейчас. И чувствую то, что зародилось тогда.

— Как красиво! — произнёс я, подойдя к воротам этой замечательной церкви. Побоявшись потеряться среди людей, я быстренько последовал за Ваней, и мы зашли внутрь.

К слову, для меня это был первый раз, когда я принимал Богослужение, тем более не один, а со своим братом, с которым мы нередко спорили на тему Бога. В тот день во мне зародились сотни вопросов, на которые я и по сей день не могу ответить себе, однако я понял кое-что ценное: все вопросы, которые гложут человека на протяжении всей жизни, есть одно большое духовное «озеро», по берегу которого мы бесцельно ходим, стараясь не провалиться в воду. Но наше «Я» — есть отражение, которое мы можем разглядывать с маленького берега, но за ним — лишь неясные тени в мутной воде. Эти самые тени — вопросы, к которым мы боимся прикоснуться и окунуться с головой, ответив себе на них. Но чтобы понять, что это на самом деле, нужно однажды перестать спорить со своим отражением и просто опустить в воду руку — и почувствовать, какая она на самом деле и что в ней.
Первое, что я почувствовал, — был запах ладана. Очень знакомый. Потом увидел огни свечей. Потом — людей. До того дня храм существовал для меня скорее как часть истории, культуры, семейной памяти. Но здесь я вдруг увидел, что церковь — это не стены и не иконы. А люди, которые стоят рядом. Сплочённость человека с другими и единая вера. Старушка у подсвечника, мальчик, который никак не мог успокоиться возле матери, мужчина в рабочей куртке, девушка с молитвенником — есть жизнь в своей сути. Почему мне так это запомнилось?
Горячий воск золотыми каплями стекал по расплавленным свечам прямо на подсвечник. А сквозняк так и играл с небольшим пламенем, оставляя танцующие тени на ликах и стенах этого места. Хор запел. Голоса поднимались под своды храма, расплёскиваясь протяжным эхом в почти осязаемый гул. На мгновение люди показались обыкновенными тенями. Ликами с тех же икон, что окружали меня вокруг. Со зловещим блеском в глазах. Чем дольше длилась служба, тем сильнее я чувствовал раздвоение. А меж тем я одновременно хотел вырваться в холод тихих улочек и уйти от огня и взглядов, и также остаться в толпе молящихся и, не отводя взгляда, оставаться в их едином дыхании. Всё это было похоже на благоговейный страх перед чем-то очень большим и сложным. А ладан продолжал веять вокруг всех нас, и дрожащие тени свечей по-прежнему танцевали, а горячий пчелиный воск продолжал течь.
Я украдкой посмотрел на Ваню. Он стоял спокойно, чуть опустив голову, и внимательно слушал пение хора. В свете свечей его лицо казалось старше. Тогда мне впервые пришла странная мысль, что мы здесь не случайно.
В какой-то момент кадило качнулось совсем рядом. Дым поднялся мне прямо в лицо, и я невольно зажмурился. Когда открыл глаза, те же люди стояли рядом, те же свечи горели у икон, но время чувствовалось иначе. А за стенами по-прежнему шла московская жизнь, ехали машины, кто-то спешил домой, а здесь происходило то, что совсем не относилось ко всему городскому и шумному.
Люди шли через двор к воротам. Женщины поправляли платки. Мужчины стряхивали снег с плеч. Кто-то торопился, потому что опаздывал к началу. Кто-то стоял возле церковной лавки. Кто-то здоровался со знакомыми. И меня тогда удивила одна вещь. Никто не выглядел торжественно. Не было ощущения праздника в привычном смысле этого слова. Не было нарядности. Люди выглядели так, будто пришли не на событие, а домой. Внутри храм постепенно наполнялся, а я впервые оказался на службе, где было столько народа. У подсвечников уже теснились люди перед большими иконами, а рядом тихо ждали желающие исповедоваться. В глубине храма негромко переговаривались прихожане. Потом разговоры начали стихать.
Когда начали читать Евангелие о Рождестве, в храме стало совсем тихо. За окнами по-прежнему шёл снег. Кто-то осторожно открыл дверь, впуская холодный воздух, и я, прислушиваясь к знакомой истории о рождении Христа, вдруг поймал себя на мысли, что никогда раньше не воспринимал её как реальное событие. Она существовала где-то рядом с детскими воспоминаниями, рождественскими открытками, школьными уроками литературы. А здесь она звучала будто иначе. Наверное, в этом и заключается особенность церковного времени. Для обычного календаря между Вифлеемом и нами лежат две тысячи лет. Для богослужения расстояния нет. Когда начался крестный ход, мы вышли на улицу. Мороз за это время стал крепче. Дорожки успело занести свежим снегом, и вперёд двигались хоругви и фонари. Из открытых дверей храма на снег ложился жёлтый свет, а люди шли медленно, стараясь не поскользнуться. Наступая на следы друг друга, повторяя дорогу.
Я шёл рядом с Ваней и помню, как в какой-то момент подумал, что никогда прежде не видел его таким. Не весёлым, не серьёзным, не задумчивым, а просто спокойным. Это редкое состояние, особенно в молодости. А в голове летали строки:

«Так легко, как снежный пух,
Рождества крылатый дух
Озаряет небеса,
Сводит праздник на леса,
Чтоб от неба и земли
Светы встретиться могли…»

Снег на Ордынке так и падал, оставаясь с нами при службе. И вдруг, как камнем, ударило в голову история, которую накануне я услышал от бабушки про Симеона Богоприимца. Старика, который прожил долгую жизнь в ожидании одной-единственной встречи. Он пришёл в Иерусалимский храм в тот день, когда туда принесли младенца Христа. Взял Его на руки и произнёс слова, которые потом вошли в церковную молитву: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко…»
Как я понял, со временем начинаешь осознавать такие вещи, особенно когда они ни с того ни с сего вбиваются в сознание. Мне трудно объяснить, почему именно эта история вспоминается каждый раз, когда я думаю о брате. Наверное, потому что память устроена не по законам логики. Она соединяет вещи, которые на первый взгляд никак не связаны. Рождественскую службу со снегопадом в центре Москвы и лицо близкого человека в толпе. Брата.
Но чем дальше уходит то Рождество, тем яснее мне кажется одна простая вещь. Тогда, в храме, я приехал смотреть на богослужение. А запомнил человека, который стоял рядом. И только спустя много лет понял, что иногда именно через такие воспоминания человек начинает различать смысл евангельских слов о встрече, надежде и любви, которая не заканчивается вместе с жизнью.

— А ты веришь в Бога?

— Да. Всё же я не думаю, что всё появилось случайно, — Ваня говорил честно и разглядывал обрамления храма. Люди всё шли и шли через нас, а я не мог свести глаз с иконы Христа Спасителя — как и вера в человеке. Не случайна. — он посмотрел на меня и сказал, взяв за плечи: — Найди же и ты себя.

После этих слов мы попрощались, уходя каждый в свою сторону, и ведь тогда я ещё не знал… Хотел бы я тогда сказать всё…
С храмом у меня связаны всего два дня. Первый — та рождественская ночь, когда я впервые переступил его порог вместе с братом. Второй — день, когда я пришёл туда провожать его в последний путь.
Между этими двумя днями будто нет времени, и они навсегда остались в памяти как что-то тесно связанное. А между ними самими — одно мгновение. Рождение и смерть. Как же много общего в этих словах. И неизбежного… Мы не знаем, какое начало было нам предвещено и какой конец поставлен в нашей жизни. Можно надеяться только на красиво одетых зрителей обоих явлений. Только цвет меняется. Ну а для того, кто уже… это неважно.
Иногда мне кажется, что память потому и возвращает меня к тому Рождеству снова и снова. Не из-за снега на Ордынке, не из-за колокольного звона и даже не из-за моей первой службы. А потому, что именно тогда состоялась встреча, смысл которой я понял гораздо позже.
В тот вечер Ваня привёл меня в храм. Теперь, вспоминая его, я всё чаще думаю о словах старца Симеона. Не потому, что они говорят о прощании, а потому, что они говорят о благодарности за дарованную встречу. Есть люди, которые входят в нашу жизнь и открывают в ней дверь, о существовании которой мы прежде не знали. Иногда они остаются рядом надолго. Иногда уходят раньше, чем мы успеваем сказать им всё, что должны были сказать. Но дверь остаётся открытой.
Ваня тогда сказал про библиотеку. Но он не договорил. Он хотел сказать, что в этой библиотеке все равны, но говорят там только шёпотом. И чтобы войти туда, нужно надеть на себя не гордость, а тишину, как бы странно это ни звучало. Обычную тишину, о которой я теперь думаю каждый раз, когда вспоминаю его. И каждый раз, когда звучат слова «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко…», я вспоминаю не только древнего старца из Иерусалимского храма. Я вспоминаю рождественский снег, тёплый свет в окнах храма и человека, который однажды взял меня с собой.

«Мир на земле, в человеках благоволенье…
Боже, прими нашу мольбу несмелую:
Дай земле Твоей умиренье,
Дай побеждающей одежду белую…»

Прими эту нашу мольбу, а мы наденем «одежду белую», что и называется — тишиной. Может тогда заветное умиренье вновь наполнит наши сердца, которое я заметил в глазах своего брата, смотрящего на свечи и людей. Но я не знаю, честно, что именно он тогда чувствовал. Зато уверен, что всё было хорошо в этом спокойствии. И никогда так не было хорошо, как в Рождество.
А снег всё падал и падал, унося всё за собой. А я подхожу к окну, за которым зияло пришедшее непостижимо-бездонное московское небо. А вместе с ним пришло и осознание, что всё временное исчезает, как сон. Как снег с неба, таявший только прикоснувшись к земле. И во всём мире остаётся только то, что ближе к Тайне Бога.