Смола времени и лёд разочарования

Следующий день тянулся как густая смола. Егор то и дело бросал взгляд на телефон, лежавший рядом с учебником. Каждый раз, когда экран вспыхивал уведомлением, сердце замирало, а потом сжималось от разочарования. «Не он. Ещё не он». Егор ждал от экономиста правки, как ключ от запертой двери, потому что за этой дверью маячила не просто оценка проекта, а встреча, на которой должна была присутствовать мама, ради которой всё и затевалось.

Вечер опустился на город синими сумерками. Егор сидел за столом, механически перелистывая страницы учебника, но буквы расплывались перед глазами. Мысли крутились вокруг одного: «Когда же он проверит? Что скажет? Увидит ли он за цифрами и графиками крик о помощи?»

И вот – вибрация. Сердце Егора гулко ударило о ребра. Рука дрогнула, когда он схватил телефон. Затаив дыхание он стал читать сообщение от экономиста: «Здравствуйте. Я огорчу…»

Мысль пронеслась со скоростью света, холодная и колючая. «Что-то не так? Не понравился проект? Нашёл ошибку?» Егор проглотил комок в горле и стал читать дальше: «Хотел вносить правки в уже симпатичный проект, но старый друг в гости едет. С ноября не виделись. В декабре у него день рождения был. У меня подарки с того времени лежат. Он через пару дней в длительную командировку улетит. Я не могу перенести встречу с ним. Прошу понять и простить».

Первая волна – ледяное разочарование. Оно накатило с такой силой, что Егор глубже вжался в стул. «Опять. Снова откладывается». Он представил себя бегуном, который из последних сил рвётся к финишу, а финишную ленту вдруг переносят на следующую неделю. Горечь подступила к горлу: «Значит, и встреча тоже не скоро».

«И, да, Ваша мама с ним знакома и хорошо к нему относится» – эта последняя фраза ударила иначе. Егор замер, перечитал её несколько раз. В голове зароились вопросы, смешавшись с обидой и недоумением: «Почему он снова говорит о маме? Почему вставляет это здесь? Как будто… как будто намекает? Или просто делится?»

Он отложил телефон, закрыл глаза. В комнате стало тихо, только часы тикали с назойливой чёткостью. «Взрослые… У них своя жизнь, свои друзья, свои планы».

«Я должен понимать, – сурово сказал себе Егор. — Я не ребёнок, чтобы капризничать». Но под рациональным слоем клокотало щемящее разочарование: «подарки с декабря лежат», а его надежды и отчаянный план помочь маме тоже «лежат» теперь, отложенные в сторону, словно менее важные?

И этот намёк про маму… Егор снова вернулся к нему. «Значит, этот друг не чужой. Мама его знает. Хорошо относится.» В голове Егора мелькнула дикая, почти нелепая мысль: «А вдруг… вдруг этот друг?..» Но он тут же отогнал её: фантазии, глупости.

Егор взял телефон снова. Его пальцы зависли над клавиатурой. «Что ответить?» Написать: «Ничего страшного, я подожду»? – это будет правдой, но не всей. Выплеснуть обиду? – Невозможно, не по-взрослому. Спросить про друга и маму? – Слишком навязчиво.
 
Он глубоко вздохнул. Воздух казался густым и тяжёлым. «Нужно терпение. Правки придут. Встреча состоится. Надежда ещё есть. Она просто отложена» — пронеслось в мыслях Егора.

Он набрал коротко: «Здравствуйте. Конечно, я понимаю. Встреча с другом – это важно. Жду правки, когда у вас появится на них время». Отправив сообщение, Егор положил телефон экраном вниз. Комната погрузилась в полумрак. Он сидел в тишине, слушая, как бьётся сердце – уже не так яростно, но всё ещё с отголоском боли от отложенной надежды. Впереди снова были дни ожидания. Дни, когда ему придётся носить в душе понимание взрослых причин, детской обиды и тихую, упрямую мысль: «Я всё ещё верю. Я подожду ради мамы».

(Повесть «Луч надежды», глава 8)