Воспитание Марека

Почти сразу же, как я познакомился с Мареком, я принялся его воспитывать. Не скажу, чтобы он совсем уж был далёк от хороших манер, — правильно держать ложку с вилкой за столом он умел ещё и до меня, — но разве этого одного достаточно для гармоничной и насыщенной радостью жизни?

Перво-наперво я решил учить его доброжелательности. И, если замечал на его физиономии выражение сердитости или даже что-то близкое к ней, то не забывал делать ему замечание. И более того, принуждал шуткой или добрым словом улыбнуться или хотя бы смягчить натянутые недовольством лицевые мышцы, постоянно повторяя ему, что улыбаться гораздо лучше, чем с осуждением смотреть на этот мир.

Но и без этого мне было над чем работать с Мареком. У него было так много нехороших манер, что начни я тут их все перечислять, я бы опоздал на ужин.

Во-первых, он очень любил ковыряться в носу. Завидев меня ещё издали и, как будто зная наверняка, что мне это особенно неприятно, он лез сразу же пальцем в свой нос, а потом протягивал мне этот сопливый палец вместе с остальными, чтобы пожать мою руку.
И мне приходилось не только жать эту в козявках руку, но ещё и долго трясти её, чтобы, чего доброго, Марек не решил, что мне это противно. Пусть думает, что я ничего не замечаю.

Плохих слов он знал тоже предостаточно и при всяком удобном случае употреблял их ко всем, кто только попадался ему под руку. Мои с ним воспитательные беседы он сопровождал такой вдохновенной руганью, что я краснел при одной только мысли, что кто-то на свете может ругаться ещё хуже его.

Но даже и в таких случаях я всегда оставался спокоен и всем своим видом показывал ему, что ни в коем случае не намерен лишаться доброго расположения духа, напоминая, что ругаться в любом случае вредно и можно даже навлечь на себя беду, дождавшись, что однажды все эти бранные слова, которые ты изрёк, вернутся к тебе самым отвратительным и нехорошим образом.

Я ему много ещё чего полезного и поучительного говорил. Но слушать меня он не умел вовсе. Стоило мне только по-серьёзному к нему обратиться, допустим, с тем, чтобы рассказать какую-нибудь новую поучительную историю, которую я приготовил для него, как он тут же начинал громко хихикать и вертеть головой, как будто его привели в зоопарк и надо не слушать, а больше смотреть.

Зато стоило какому-нибудь из нашей общей компании начать размахивать руками и нести всякую чепуху, навроде той истории, когда давешний рассказчик не успел добежать до туалета и обмочился по дороге, как Марек начинал тут же умирать со смеху, складывался пополам, держась за живот, и уверял всех, что в жизни не слышал ничего более весёлого!

А как он обожал упрямиться! Однажды, переодеваясь, он надел наизнанку свою рубашку. А когда я ему об этом тактично заметил, то начал уверять, что этого никак быть не могло! Изнанка, видите ли, никогда не может быть наружу. Она всегда внутри, а значит получается, это не он ошибся одеваясь, а рубашка так неправильно была пошита!

Но я не собирался сдаваться и готовился терпеть и трудиться над Мареком ещё столько, сколько это потребуется. Но в этот понедельник, когда он утром к нам не явился, я вдруг узнаю, что родители Марека куда-то переехали и перевели его в другой детский сад.