Жизнь Гильгамеша I. Стены Урука

Древний Шумер. Город, где боги плетут интриги, а стены строятся не только из глины, но и из крови.
Гильгамеш, царь Урука, на две трети бог и на треть человек, пытается удержать город от гибели. Снаружи надвигается армада царя Киша, а изнутри стены точит яд жрецов храма Инанны во главе с холодной и расчётливой верховной жрицей.
В то же время в степях растёт Энкиду — дикий человек, воспитанный львицей. Храм готовит его как идеальное оружие против царя.
Но когда необузданная сила степи сталкивается с несокрушимой волей Гильгамеша, смертельная схватка оборачивается союзом, способным изменить судьбу Урука.
«Стены Урука» — мрачное, атмосферное и философское переосмысление древнейшего эпоса. История о бремени власти, цене предательства и рождении легенды, которая изменит мир.

 
Сцена 1. Самосуд.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.
Ярко светила луна. Намтар чувствовал, как внутри закипает злость. Провёл рукой по лицу. Пальцы коснулись холодного обсидиана левого глаза. Стеклянный глаз был неподвижен, но второй, зрячий, сузился от раздражения.
«Дилетанты», - подумал он, глядя на суету подручных. - Ещё не приступили к работе, а уже потеряли двух человек. Не мой день. Вернее, не моя ночь.
Ветер лениво мёл пыльную степь, заставляя трепетать редкие листья тамариска. Пахло сухой полынью. В низине, где рельеф образовал естественное укрытие, догорал костёр. Угли тлели, освещая клочья шерсти, тёмные пятна крови на сбитой глине и две фигуры, склонившиеся над третьей.
Третий был без сознания. Огромный, заросший волосами мужчина, связанный по рукам и ногам сыромятными ремнями. Его грудь тяжело вздымалась, глаза были закрыты. Рядом, прижавшись окровавленным боком к ноге хозяина, лежала большая пастушья собака. Она не подавала признаков жизни - то ли мертва, то ли потеряла сознание от боли. Сейчас было не до неё.
Широкоплечий держал конец пальмовой верёвки, перекинутой через высокий сук. Рябой, с лицом, покрытым оспинами, надевал петлю на шею связанному пастуху. Старый тамариск скрипнул веткой, с грустью взирая на суетливых тварей у своих корней.
- Болваны, нам не за этого заплатили, - процедил Намтар. Его ровный, лишённый эмоций голос прозвучал в тишине ночи как удар хлыста. - Займитесь делом. Он где-то рядом. Нужно следить за степью.
- Сейчас, бригадир, - рябой дернул петлю, затягивая узел. - Эта сволочь убила моего брата. А Калеб был мне другом. Хочу лично прикончить его.
- Его и без тебя сожрут гиены, когда мы уйдём, - отрезал Намтар. - Наша задача – сделать работу. А вы сводите счёты с каким-то недоумком, что пожалел вам овцу.
- Он убил двоих наших, - возразил широкоплечий, натягивая верёвку.
Намтар сейчас ненавидел луну - слишком яркую, слишком низкую, выдающую силуэты. Не выносил запах свежей крови, который разносился по степи и скоро соберёт всех окрестных шакалов. Отвращали те двое, что лежали с пробитой башкой и сломанной шеей. Ещё два часа назад они были живы, трезвы и полны оптимизма. Захотели отведать ягнятины в засаде. Ещё ничего не сделали.
Теперь эти двое разыгрывают спектакль благородных мстителей друг перед другом.
Куда катится мир? Скоро взять в дело будет некого. Одни самовлюблённые дилетанты.
Позже разберусь с каждым отдельно. Сейчас не время.
- Надел уже петлю? Тянуть? - спросил широкоплечий, игнорируя ворчание старшего. - Хочу посмотреть, как он будет дёргаться.
- Тяни, - буркнул рябой.
На фоне лунного диска, зависшего низко над горизонтом, нарисовалась высокая фигура. Тень легла на поляну. Разбойники замерли от неожиданности. Фигура приближалась бесшумно - будто тяжёлые сандалии не касались земли.
На незнакомце была простая шерстяная туника. Поверх плеч лежала шкура льва, мехом наружу.
Ветер прошелестел в зарослях тростника.
Незнакомец подошёл к костру, со спокойным высокомерием осматривая немую сцену. Его лицо было скрыто в полумраке капюшона. Когда он поднял голову, огонь выхватил детали. Тяжёлая челюсть, прямой нос и тонкий шрам на левой скуле. Страшнее всего были глаза. Левый - тёмно-карий, почти чёрный. Правый - светло-янтарный, с вертикальным зрачком, который сузился, отслеживая движение руки разбойника с ножом.
- Собрались подвесить приятеля на дереве? А царский приговор у вас есть?
- Кто ты? - спросил Намтар, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Охотник медленно поднял руку. Не к оружию. Он просто указал на петлю, затягивающую шею пастуха.
- Я - тот, кто спрашивает: что это за казнь вы устраиваете без приговора царя?
- Здесь наш закон и наш приговор, - храбрился Намтар, хотя предательский холодок пробежал по спине. - Какое тебе до нас дело?
- Мне есть дело до всего. Я - царь Урука.


Сцена 2. Похороны Лугальбанды.
Урук. Городская площадь. 15 лет назад.

Мальчик не осознавал смысла происходящего в полной мере. То, что отец умер и его сейчас хоронят, было понятно на словах. Но душу не покидала уверенность, что церемония закончится, все разойдутся по домам и отец вечером, как обычно, вернется домой.  Лугальбанды
Боги одарили Гильгамеша разноцветными глазами в знак своей благосклонности. Левый - темно-карий, человеческий. Правый - светло-янтарный, с вертикальным зрачком. Сейчас оба глаза неотступно следовали за носилками, на которых несли его отца в родовую усыпальницу, «Дом вечности».
Не было слышно городского шума, лишь монотонный тягучий вой плакальщиц и погребальная музыка пронизывали раскаленный воздух.
Впереди процессии шли жрецы храма Нергала с медными светильниками, чадившими кедровой смолой. За ними плакальщицы, причитавшие по особому канону. Далее - музыканты с трубами, свирелями и барабанами. Следом несли тело царя. Вдова с десятилетним Гильгамешем шли рука об руку за носилками.
Парадно одетые придворные и слуги, пожелавшие последовать в царство мертвых за своим господином, держали чаши для яда и неистово молились. За ними вели жертвенных животных. Замыкали процессию родственники. Они несли украшения и личные вещи Лугальбанды, оружие и доспехи.
Пока разноцветные глаза мальчика смотрели на величественную процессию погребения царя, из тени колонн с крыши храма Инанны за ним и его матерью, Нинсун, наблюдали три пары холодных, оценивающих глаз.
- Мальчик плакал? – задала вопрос Инанна, не поворачивая головы.
- Нет. Он очень спокоен для сироты. Нинсун склонилась к нему, шептала что-то. Я видела, как он кивнул - один раз, как взрослый, – ответила младшая жрица Лилиту. – Такому самообладанию можно позавидовать. Боги благоволят ему.
- Боги благоволят Уруку! А мальчик - лишь наследник. Пока.
- Он не похож на отца.
- Это дает надежду. Лугальбанда достаточно испил нашей крови. Надо же заявить: «Бог не тот, кто принимает жертвы, а тот, кто строит»! Как будто это боги служат людям, а не наоборот. Лугальбанда был каменщиком, строившим стены. Гильгамеш пока просто глина, которой следует умело распорядиться.
- Возведем на трон? – Лилиту поправила на груди ожерелье из сердолика. - Совет старейшин будет рад. Ребенок на троне - это дар небес для тех, кто хочет править его именем.
Нинсун, верховная жрица храма и вдова царя, шла за телом мужа. Она казалась высеченной из камня. Темно-синяя туника, оттенявшая бледность лица, была ярким пятном скорби среди пестрой толпы. Она не смотрела на носилки. Ее взгляд, тяжелый и неподвижный, был устремлен поверх голов, в ту точку, где река сливалась с небом.
Инанна медлила с ответом, наблюдая за ней. Нинсун не просто соперница. Это ложное зеркало. Такая же верховная жрица, но выбравшая семью, а не власть. Она всегда вызывала у Инанны ярость и одновременно зависть, которую не хотелось признавать. Отнять ее любовь, переманить Гильгамеша на свою сторону – вот победа, достойная живой богини.
- Нет, слишком рискованно. Царя непросто будет устранить, если пойдет в отца.
- Что ты предлагаешь, госпожа? - шепот жрицы стал еще тише. - Убить его? Народ любит Лугальбанду. Если мы тронем мальчика, город восстанет.
- Убийство - инструмент глупцов, - в голосе Инанны зазвучала сталь. - Мы не можем убить героя. Но мы можем... заменить его.
Она перевела взгляд на Нинсун. Жрица стояла неподвижно, словно не замечая опасности, исходящей от соседнего храма. Уверенна: пока она рядом, никто не посмеет тронуть ее сына. Но Инанна уже просчитывала ходы.
- Лугальбанда ушел, - продолжила Инанна, размышляя вслух. - Трон пуст. По закону наследник должен пройти обряд возведения на престол. Но мальчишка слишком мал, чтобы править. Кто займет его место? Регент.
- Регент - это временно, - возразила Лилиту.
- Верно. Власть любит постоянство, - усмехнулась Инанна, эта усмешка была страшнее любой скорби.
- Богиня, нуждается в супруге. Который будет... послушен. Который будет знать, кому он обязан своим троном. И не будет смотреть на мир этим... - она поморщилась, - звериным взглядом.
Лилиту поняла. Мысли прояснились.
- Ты говоришь о Думузи?
- Он молод, красив и глуп, - Инанна пожала плечами. - Идеальная пара для богини. Священный брак определит его власть. А мальчик... - она снова посмотрела на Гильгамеша.
Мальчик обернулся. Его рассеянный взгляд скользнул по колоннам и задержался на фигурах в красном. Инанна почувствовала холодок - он словно видел их насквозь, сквозь одежды и тела.
- ...Мальчик подождет. В храме. Под присмотром. Если вырастет послушным, мы найдем ему место. А если нет...
Нинсун, проходя мимо храма Инанны, крепче сжала плечо сына. Она ощутила, как тот напряжен. Мальчик чувствовал ловушку, хотя еще не различал ее очертаний.
- Мама, - тихо спросил Гильгамеш, не поворачивая головы, - почему они не плачут?
- Они не провожают отца, мой львенок, - ответила Нинсун так тихо, что он едва расслышал. - Это гиены, пришли поживиться добычей льва. Запомни этот день. Запомни их лица.
Толпа расступилась, когда Нинсун подошла ко входу в усыпальницу.
Она остановилась на мгновение, положив руку на грудь, где под тканью туники скрывалось родимое пятно в форме полумесяца - «знак богини», как говорили в храме Нинсун. Губы её шевелились, но слов не было слышно. Молитва. Или прощание.
Гильгамеш стоял рядом, не двигаясь. Только правый глаз, янтарного цвета, скользнул по толпе, по лицам жрецов, по крышам храмов, где стояли молчаливые фигуры в тёмных одеждах.
Верховная жрица храма Инанны, перед которой трепетали старейшины и цари, отвела глаза.


Сцена 3. Бой с Намтаром.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Я и есть царь Урука. - Слова охотника упали в тишину, как камни в пересохший колодец. Тишина сгустилась до предела.
Намтар не двинулся с места. Его единственный живой глаз скользнул по фигуре незнакомца. Опытный убийца всегда замечал. Плечи. Длина рук. Незнакомец стоял, чуть согнув колени. Вес тела равномерно распределен на обе ноги. Он не расставлял их широко, как хвастуны на рынке, желая казаться грозными. Не стоял прямо, как солдат в карауле. В нём чувствовалась собранность и уверенная, хищная пластика.
Охотник? - мелькнуло в голове у Намтара. - Царь? Почему было не убить его внезапно со спины? Потому что подельники – идиоты. Не мой день сегодня.
Стеклянный глаз оставался неподвижен, но зрячий сузился.
- Слышали, парни? - голос Намтара был ровным, почти скучающим. - Царь Урука пожаловал. Один. В ночную степь. Заблудился, похоже.
Рябой, удерживая петлю на шее пастуха, обернулся. На его лице, изрытом оспинами, отразилась растерянность, быстро сменившаяся жадным блеском. Широкоплечий, натягивавший веревку, замер, а затем медленно, очень медленно, отпустил конец пальмового каната. Веревка ослабла, тело пастуха тяжело осело на землю, рядом с собакой, которая даже не пошевелилась.
- Царь, значит, - протянул широкоплечий. Он переглянулся с рябым. В их взглядах мелькнуло то, что Намтар ненавидел больше всего - тупая, животная радость дилетантов, которые видят перед собой не цель, а добычу. - И искать не пришлось.
Намтар вздохнул. Внутри похолодело не от страха. От безнадежности.
Идиоты. Они не понимают. Уже праздновали бы победу, а теперь - ристалище при луне. Кто уйдет живым – совершенно не ясно.
Широкоплечий забыл про пастуха и шагнул вперед, выставив тяжелый тесак. Рябой пошел с фланга, как шакал, обходящий раненого быка. Движения - топорные, неуклюжие. Привыкли убивать тех, кто боится. Кто отступает. Кто молит о пощаде.
Охотник стоял неподвижно.
Ветер подул с реки, принося запах влажной тины. Шкура льва на плечах незнакомца шевельнулась, как живая. В отблесках догорающих углей казалось, что зверь жив и готовит решающий бросок.
- Царь, - усмехнулся широкоплечий, приближаясь. В его иронии было что-то неестественное, нарочито громкое. Как у пьяного, пытающегося перекричать свой страх. - Где твоя корона, царь? Стража, которая с нас шкуру спустит, если мы пошевелим волос на твоей голове?
- Покушение на царя карается смертью. Это закон, - голос охотника был низким и спокойным. Почти ленивым.
Широкоплечий сделал еще шаг.
Охотник поднял голову.
Угли костра вспыхнули еще раз, озарив лицо под капюшоном. Тяжелую челюсть, прямой нос, тонкий шрам на левой скуле. Но не это заставило замереть разбойника. Не это.
Глаза.
Левый - темный, почти черный. В нем не было ничего необычного, кроме пугающей пустоты, характерной для людей, привыкших смотреть на смерть без страха и без жалости.
Правый - светло-янтарный. С вертикальным зрачком, как у змеи или кошки, смотрящей из темноты. Этот глаз сузился на свету, и в его глубине полыхнуло что-то древнее, нечеловеческое.
Широкоплечий зарычал и бросился вперед.
Это был хороший бросок - тяжелый, быстрый, с замахом тесака, способного рассечь грудь от плеча до пояса. Удар, который не оставлял жертве шанс, если жертва не успевала уклониться.
Охотник не уклонялся.
Он шагнул навстречу, на дистанцию, где огромный тесак оказался бессилен.
Захват руки.
Хруст. Тесак выпал.
Второй захват - подбородок и затылок.
Короткий рывок.
Ещё один хруст.
Широкоплечий не успел даже вскрикнуть. Рухнул лицом в золу догорающего костра, дернулся раз, другой - и затих.
- А-а-а, - Рябой кинулся на спину охотнику, выцеливая ножом основание шеи.
Шея ушла с линии удара.
Нож рассёк пустоту.
Кисть перехвачена - лезвие вошло под рёбра разбойнику по самую рукоять.
Удивление застыло на лице, изрытом оспинами.
Испустить последний вздох уже не получилось.
Рябой рухнул к ногам охотника.
Луна равнодушно взирала на побоище, досадуя на скоротечность зрелища. Тамариск по-стариковски скрипнул.
Намтар, наблюдавший за происходящим из тени, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Двое подельников убиты в течение считанных секунд голыми руками.
Убийца вышел из тени, медленно подняв руки и демонстрируя пустые ладони. Его лицо было маской покорности, но живой глаз метался, ища выход из ситуации.
- Стой, великий, - выдохнул Намтар, с дрожью в голосе. - Я вижу... я вижу, что ты - это ты. Ошибка вышла.
- Ты не ответил. Что за казнь вы задумали без приговора царя? – спокойно продолжил разговор охотник с того места, где его прервали.
Он подошел к телу широкоплечего, носком сандалии перевернул его на спину. Лицо убитого было черным от золы и крови, глаза открыты, рот перекошен.
- Мы всего-то хотели взять у него овцу. А он убил двоих наших.
- Просто купить не пробовали?
- Я не успел вмешаться. А эти остолопы уже заплатили с лихвой.
- Ты не доставал оружие. Поэтому можешь идти. Постарайся больше не попадаться мне на глаза. - Охотник выпрямился во весь рост.
Намтар вдруг понял, какого роста этот человек. Огромный. На голову выше любого воина в его бригаде. Он отступал медленно, спиной к реке, не сводя глаз с фигуры у костра, пока темнота не скрыла его окончательно. Только в зарослях тростника, на безопасном расстоянии, он позволил себе остановиться и перевести дыхание.
Куда мне идти? Жрецы Нергала не успокоятся, пока не прикончат меня. Слишком опасный я для них свидетель. Контракт – есть контракт. Он должен быть выполнен.
Намтар посмотрел на широкую спину охотника. Тот уже склонился над пастухом, повернувшись спиной к врагу. Это был единственный шанс.
Ничего личного, - пронеслось в голове убийцы.
Пальцы скользнули за голенище.
Метательный клинок лёг в ладонь.
Один бросок. Один шанс.
Взмах. Свист. Промахнуться было невозможно.
Но шкура льва взметнулась - охотник развернулся, отклоняя траекторию клинка.
Из-под шкуры вынырнул топор.
Короткий бросок. Удар.
Топор рассёк ключицу и вошёл в грудь.
Стеклянный глаз выпал и покатился по пыльной земле. Разбойник рухнул на колени, захлёбываясь кровью.
Охотник выдернул топор из груди Намтара.
- Ничего личного, - сказал он, вытирая лезвие о плащ трупа. - Закон есть закон.


Сцена 4. Совет старейшин.
Урук. Храм Инанны. Пятнадцать лет назад.

“Верховная жрица храма Инанны созывает совет жрецов и старейшин для обсуждения судьбы трона Урука. Присутствие верховной жрицы храма Нинсун необходимо.”
Она перечитала табличку дважды. Слово «необходимо» было выбито глубже остальных - не случайно. Инанна не просила, не предлагала - она указывала. Если Нинсун не придёт, это будет истолковано как признание слабости, нежелание защищать права сына, возможно - как согласие.
Приглашение доставили утром. Глиняная табличка, запечатанная цилиндрической печатью Инанны - чёрный нефрит, богиня на двух львах.
- Я не пойду, - сказала она вслух.
Гильгамеш поднял голову, оторвавшись от занятий клинописью. Разноцветные глаза - карий и янтарный - внимательно посмотрели на мать.
- Они скажут, что ты боишься.
- Это ловушка. В её игре есть два положения: «соглашаешься» и «противодействуешь». Третьего нет. Если я приду и соглашусь - они легитимируют решение моим присутствием. Если я приду и возражу - меня объявят врагом богини, и толпа, которая сегодня скорбит по твоему отцу, завтра потребует моей крови. А без меня...
Она не договорила. Без неё Гильгамеш оставался без защиты вообще.
- Пошли Ибни-Шамаш, - предложил мальчик. - Он старый и уважаемый. Они не посмеют его тронуть.
Нинсун чуть улыбнулась. Десятилетний мальчик, который три дня назад потерял отца, рассуждал как политик.
- Ибни-Шамаш - предсказуем. Они знают, что он скажет, ещё до того, как он откроет рот. На каждое его слово наверняка запасено десять.
- Ему не надо ничего говорить. Пусть обозначит присутствие храма и создаст интригу недосказанности.
Нинсун посмотрела на сына. Он вернулся к табличке, выводя знаки стилусом с концентрацией, которая ему не свойственна. Делал вид, что не ждёт ответа. Но ждал.
- Интригу недосказанности, - повторила она. - Это, наверное, лучший ход в нашей ситуации. Ты учишься, мой львенок.
; ; ;
Внутренний двор храма Инанны был вымощен обожжённым кирпичом - редкость в Уруке, где полы обычно делали из утрамбованной глины. Двенадцать кирпичных колонн держали навес из тростника, пропитанного битумом, и под этим навесом стояли каменные сиденья, выстроенные полукругом.
Семь старейшин родов. Четверо верховных жрецов главных храмов. Два секретаря с глиняными табличками и стилусами. И Инанна - во главе, в каменном кресле, которое было выше остальных на один кирпич. Немного, но достаточно, чтобы каждый, кто поднимал глаза, видел её первой.
Она ждала, пока все усядутся. Не торопила.
Старейшины рассаживались с каменными лицами. Адда-Шамаш, глава рода земледельцев. Ур-Лугаль, из рода гончаров. Ишме-Даган, глава рода рыбаков - он всегда был на стороне Инанны, потому что его дочь служила в храме.
Жрецы сидели справа. Энбилулу, верховный жрец Нергала - массивный, с бритой головой и шрамом на подбородке, смотрел на Инанну с откровенным нетерпением. Илтабрат, верховный жрец Набу, - сухой, костлявый, с нервно подёргивающейся рукой, - перебирал чётки из сердолика и не смотрел ни на кого.
От храма Нинсун присутствовал Ибни-Шамаш - старый жрец, в прошлом наставник верховной жрицы. Он сидел в конце ряда, выпрямившись, как тростник, и смотрел в стену. Его присутствие было формальным - без верховной жрицы голос храма Нинсун не имел веса. Но Инанна допустила его: пустое место было бы заметнее, чем молчаливый старик.
- Урук без царя, - её негромкий голос заполнил двор, как вода пустой сосуд. - Лугальбанда в Доме вечности. Его наследник - мальчик десяти лет. Мы собрались здесь, чтобы решить, что делать.
Пауза. Она не смотрела на старейшин - смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были неподвижны. Ни одного лишнего жеста.
- Я не буду говорить долго, - продолжила она. - Вы и так знаете, что я скажу. Урук не может ждать. Каждый день без царя - это день без защиты, день без судьи, день, когда враги чувствуют слабость, как шакалы чуют кровь.
Адда-Шамаш, старейшина земледельцев, подал голос первым - так и было договорено. Старый, с морщинами, глубоко врезавшимися в лицо, он выглядел самым беспристрастным из всех.
- Храм Инанны прав, - сказал он медленно, покачиваясь на каменном сиденье. - Я знаю, что скажут: «Лугальбанда оставил наследника». Да, оставил. Но ребёнок не может держать копьё. Ребёнок не может вершить суд. Ребёнок не может...
- Боги уже даровали Уруку царя. - Голос раздался не оттуда, откуда ждали. Ишме-Даган, старейшина рыбаков, встал. Высокий, сухой, с лицом, обветренным до деревянистости, он не был ни красив, ни уродлив - просто похож на сухую рыбу, которой промышлял его род.
- Боги даровали Уруку Лугальбанду, - сказал старик. - Лугальбанда умер. Боги даровали Уруку Гильгамеша, сына Лугальбанды. Вы хотите отвергнуть дар богов? Искать другого царя - значит говорить богам: «Ваш дар нам не подходит». Это - святотатство.
Тишина. Инанна не пошевелилась. Энбилулу, жрец Нергала, чуть наклонился вперёд - готовый встать, но ждущий знака.
Инанна не дала знака. Она позволила тишине длиться - достаточно долго, чтобы все почувствовали вес сказанных слов. Потом подняла глаза.
- Ишме-Даган говорит о даре богов, - произнесла она тихо. - Хорошо. Тогда пусть он ответит: почему боги забрали Лугальбанду? Почему отняли царя в расцвете сил, когда стены Урука ещё не достроены, враги не побеждены, а наследник ещё не может заменить отца?
Ишме-Даган хотел что-то сказать, но промолчал. Он не знал ответа. Никто не знал.
- Боги забрали Лугальбанду, - продолжила Инанна, теперь её голос стал твёрже. - Это - их воля. Мы не можем её оспаривать. Но мы можем её прочесть. И что она говорит? Город должен иметь защитника. Не через десять лет, когда мальчик вырастет. Сейчас.
- Но наследник... - начал Ишме-Даган.
- Никто не говорит об отказе от наследника, - перебила Инанна так мягко, что Ишме-Даган даже не заметил, как его перебили. - Наследник останется наследником. Когда он будет готов - боги укажут, кто должен сидеть на троне. Но пока...
Она обвела взглядом присутствующих. Ни на ком не задержалась.
- ...пока мы попросим Инанну выбрать себе мужа. Мужа, который займёт трон как наместник богини. Не вместо Гильгамеша - до Гильгамеша.
Ур-Лугаль, старейшина гончаров, подался вперёд. Он был моложе остальных - лет пятьдесят, с толстыми руками, привыкшими к глине, и грубым, прямым взглядом человека, привыкшего делать, а не говорить.
- Как это - «до Гильгамеша»? - спросил он. - Если человек займёт трон, он не захочет его освободить. Трон - это не гончарный круг, его не передают по очереди.
Гул одобрения. Несколько старейшин кивнули.
- Трон не уйдёт от Гильгамеша, - сказала она ровно. - Трон как кирпич в стене. Его место определено. Но кирпич нельзя класть раньше, чем он обожжён. Необожжённый кирпич развалится от первого дождя - и стена рухнет. Так и с царём: не готовый к правлению, он погубит и себя, и город.
Она сделала паузу. Потом добавила, чуть изменив интонацию - чуть теплее, почти матерински:
- Вы ведь хотите, чтобы Гильгамеш стал настоящим царём, а не тенью на троне? Дайте ему время. Пусть войдёт в зрелый возраст. Пусть научится защищать город и служить богине, как подобает царю. Когда он будет готов - боги сами укажут нам, кто должен остаться. Может, это будет Гильгамеш. Может - избранник Инанны. Но решение будет за богами, не за нами.
Илтабрат, верховный жрец Набу, поднял нервную руку, словно школьник, просящий слова.
- Госпожа, - сказал он тихим, вкрадчивым голосом, - я хочу добавить о... практической стороне.
Инанна кивнула.
- Царь - это не только воин. Царь - муж богини. Его долг - дарить богине своё семя, чтобы нивы Урука плодоносили, чтобы реки не иссякали, чтобы скот приносил приплод. Мальчик десяти лет не может исполнить этот долг. А богиня без мужа - это солнце без тепла. Свет есть, а пользы нет.
Тема была щекотливой, но необходимой - каждый в Уруке понимал связь между Священным браком и урожаем, но вслух об этом говорили только жрецы, и только в стенах храмов.
- Если мы не дадим богине мужа, - продолжил Илтабрат, набирая смелость, - нивы Урука перестанут плодоносить. Горожан ждёт голод. Не через год, не через два - в этом году. Посевы в земле. Если богиня отвернётся...
Он не закончил. Все поняли.
Энбилулу, жрец Нергала, поднялся, не дождавшись приглашения:
- И враги! - голос его был грубым, как наждак. - Агга в Кише ждёт не дождётся, когда Урук ослабнет. Без царя - без армии. Без армии - Киш ударит. И не только Киш. Элам. Мари. Все, кому не терпится поживиться нашим зерном. Ребёнок на троне - это не царь. Это приглашение.
- Энбилулу выражает мысль резко, но верно, - поддержала Инанна. - Урук без царя - лёгкая добыча. Враги не будут ждать, пока Гильгамеш вырастет.
Она обернулась к старейшине рыбаков, который всё ещё стоял.
- Ишме-Даган, - сказала она мягко, - ты боишься за мальчика?
Рыбак моргнул. Вопрос был неожиданным.
- Я боюсь за Урук, - ответил он.
- Хорошо. Тогда ответь ещё на один вопрос. Скоропостижная смерть Лугальбанды - это воля богов?
- Я... - Ишме-Даган замялся. Отвечать «нет» означало отрицать божественное провидение. Отвечать «да» означало признать, что боги забрали царя не просто так.
- Скоропостижная смерть Лугальбанды произошла по воле богов, - повторила Инанна, не дождавшись его ответа. - Мы все в этом согласны. Значит, избрание нового мужа для Инанны - тоже их знак. Боги забрали одного царя и предлагают другого. Пренебречь этим знамением - святотатство.
Слово «святотатство» повисло в воздухе, как дым. Инанна перевернула аргумент Ишме-Дагана: не выбор нового царя - святотатство, а отказ от выбора. Не она противится воле богов, а те, кто цепляется за мальчика.
Ишме-Даган стоял молча. Он понимал, что проиграл, - но понимал и другое: уступи он сейчас - род потеряет лицо. Рыбаки Урука не любят слабых старейшин.
- Я не противлюсь воле богов, - сказал он медленно, выбирая слова. - Я спрашиваю: как это будет оформлено? Чтобы наследник не был унижен. Чтобы закон был соблюдён. Чтобы...
- Это и есть решение, - перебила Инанна. - Принять мужа, избранного Инанной, регентом на троне Урука. Не царём - регентом. И вернуться к кандидатуре Гильгамеша, когда он достигнет зрелости. Его права не нарушаются. Его место не отдаётся. Мы просто... защищаем стену, пока кирпич не готов.
Она посмотрела на Ибни-Шамаша. Старый жрец храма Нинсун продолжал смотреть на стену, но его пальцы, лежавшие на коленях, отбивали нервную дробь.
- Ибни-Шамаш, - позвала Инанна. - Храм Нинсун молчит. Это знак согласия?
Старик медленно повернул голову. Его глаза - мутные от возраста, но проницательные - встретились с глазами Инанны.
- Храм Нинсун не получил указаний от верховной жрицы, - медленно произнёс он. - Без указаний я могу лишь молчать.
- Нинсун не пришла, - констатировала Инанна. - Это её право. Но совет должен принять решение. Присутствуют все старейшины и все главные храмы, кроме Нинсун. Кворум налицо.
Она поднялась. Сделала это плавно, будто её тело не знало тяжести. Туника цвета небесной лазури скользнула по каменному креслу, а длинные рукава скрыли татуировку-сетку на правой руке.
- Я ставлю вопрос на голосование, - сказала она. - Принять мужа, избранного Инанной, регентом на троне Урука, с обязательством вернуться к кандидатуре Гильгамеша по достижении им зрелости. Кто - за?
Руки поднялись сразу. Адда-Шамаш. Ур-Лугаль. Энбилулу. Илтабрат. Пятеро остальных старейшин - по очереди, с небольшой задержкой, но подняли. Ишме-Даган стоял с опущенными руками.
Инанна ждала. Не торопила. Позволяла всем увидеть: один человек не определился.
- Ишме-Даган, - сказала она тихо, - ты один против. Подумай: ты идёшь против воли богов, против совета старейшин, против безопасности Урука. Ради чего?
- Ради наследника, - сказал он наконец. - Ради того, чтобы Урук не стал городом, где слово жрецов важнее закона.
- Решение принято, - сказала жрица. - Через семь дней - Священный брак. Инанна изберёт себе мужа. Жрецы подготовят обряд. Старейшины - оповестите народ.
Инанна снова повернулась к Ибни-Шамашу.
- Передай Нинсун, - сказала она, - что я уважаю её молчание. И что она всегда вхожа в храм Инанны. Как гостья.
Слово «гостья» прозвучало тяжело. Не «как сестра», не «как равная» - «гостья». Гостья не имеет голоса. Гостья не участвует. Гостья присутствует.
Ибни-Шамаш кивнул. Встал. Вышел со двора, опираясь на посох. Его шаги затихли за тростниковой оградой.
Инанна осталась одна. Жрецы и старейшины разошлись, переговариваясь вполголоса. Она слышала обрывки фраз: «...нужно приготовить...», «...сколько жертвенных животных...», «...Ишме-Даган дурак, но честный...». Слова, слова. Ей не нужны были слова. Ей нужен был результат.
Результат есть.
Лилиту подошла бесшумно, как тень.
- Думузи готов? - спросила Инанна, не оборачиваясь.
- Готов, госпожа. Он не ел сутки, как ты приказала. Молитвы выучил. Но он... - Лилиту замялась. - Он боится.
- Боится - хорошо. Такой царь нам и нужен.


Сцена 5. Священный брак.
Урук. Храм Инанны. Пятнадцать лет назад.

Во внутреннем зале храма Инанны было прохладно, как в подземелье. Толстые стены из сырцового кирпича не пропускали дневную жару. Светильники чадили кедровой смолой, и дым стелился по полу, словно туман над рекой.
Здесь не было толпы. Только жрицы храма, несколько писцов и двое стражников. Почетные гости из городской элиты, старейшины крупных родов, верховные жрецы и жрицы храмов заняли места в тени боковых нефов.
В освещенной середине центрального нефа, на помосте из сложенных кирпичей, стоял алтарь, обтянутый белой льняной тканью. Перед алтарем - высокая стойка с чашей, в которой дымился ароматный напиток.
В конце центрального нефа стояло высокое кресло-ложе, на котором полулежала верховная жрица - живое воплощение Инанны. Из одежды на ней была только леопардовая накидка, которая сейчас служила скорее подстилкой. Из украшений на ней были только головной венец с рогами и финиковыми ветвями, а также ожерелье из семи рядов лазурита и сердолика.
Думузи стоял в преддверии зала и не чувствовал ног. Ему был двадцать один год. Три дня назад он узнал, что Инанна выбрала его себе в мужья. Вчера - что это честь, невиданная в его роду за последние четыре поколения. Сегодня - что он должен молчать, не есть и не пить до начала обряда.
- Входи, - сказала жрица, распорядительница церемонии.
Он вошёл. Внутри пахло ладаном и нагретыми камнями - запах, к которому он привык за годы учёбы в эдуббе. Сейчас воздух был густым, почти осязаемым: шафран, мирра, кедровая смола, а под всем этим - резкий, животный запах женского пота.
По обеим сторонам центрального нефа стояли жрицы, двадцать, может быть, тридцать, в туниках из красной шерсти, распахнутых до пояса. Их тела были натерты ароматическими маслами, и от жара такого множества тел, воздух в храме стал почти осязаемым.
Инанна полулежала на своём троне в позе богини любви: широко расставив согнутые в коленях ноги. Её лоно было обращено навстречу идущему супругу. Над телом верховной жрицы трудились две младшие жрицы, умащивая её лоно и грудь кедровым маслом.
- Стой, - приказала распорядительница, когда Думузи поравнялся с барной стойкой. - Пей.
Думузи сделал глоток. Жидкость была горькой и обжигающей. Он почувствовал, как она стекает в желудок, разливаясь волной жара. Страх не исчез, но превратился в туман, а тело - в орудие, оторванное от воли.
Богиня.
Он повторял это про себя, как молитву.
Не женщина. Богиня.
Если он подумает «женщина», ритуал потеряет силу, и она отвернется от него. Так учили. Так говорили. Так и должно быть.
Голос жрицы за спиной, ровный, без интонаций, приказал:
- Сними одежду.
Думузи начал расстегивать каунакес. Пальцы не слушались - не от страха, а от чего-то другого, чего он не мог назвать. Он был голоден - не ел сутки. Но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него в голове: кружилась голова, как будто пол под ногами качался, хотя он стоял на твёрдых кирпичах.
Одежда упала на пол. Он стоял обнажённый перед Инанной и тридцатью жрицами, впервые ощущая, что его тело - это не он, а нечто отдельное. То, что можно отдать.
- Подойди, - раздался голос с алтаря.
Думузи сделал шаг. Потом ещё один. Ноги снова стали частью тела.
- Ложись.
Его положили спиной на алтарь. Глина под тканью была прохладной. Это был единственный ориентир. Мир начал вращаться. Потолок храма поплыл, колонны превратились в стволы деревьев, а лица над ним то становились огромными, то отдалялись, то превращались в луну.
- Богиня не примет вялого супруга, - произнесла Инанна откуда-то сверху. - Плодородие требует сил.
Две младшие жрицы принялись втирать масло в его плоть. Масло обжигало кожу, словно расплавленный воск. Это было не просто благовоние. Это был приказ телу исполнить долг, несмотря на страх и головокружение. Смесь должна была разогнать кровь, унять дрожь и обеспечить завершение ритуала.
Думузи закрыл глаза. Тепло распространялось от паха вверх по животу. Сердце забилось реже, но сильнее.
- Супруг готов, богиня, - услышал он сквозь пелену дурмана.
Он не помнил, как все началось. Тело помнило - оно двигалось, делало то, что должно, но Думузи был отделен от него, как наблюдатель, смотрящий на себя со стороны. Барабаны отбивали ритм. Жрицы пели - он слышал их голоса, но не слова. Луноподобное лицо склонялась к нему, поднималась, снова склонялась. Где-то в глубине сознания пульсировала мысль:
Не женщина. Богиня. Не женщина. Богиня.
Потом всё кончилось.
Думузи лежал на алтаре, его тело дрожало мелкой дрожью, как после болезни. Инанна стояла рядом - в длинной тунике из красной шерсти, с диадемой на голове. Её лицо было обычным - красивым и надменным. В нём не было ничего божественного.
- Он достоин, - сказала она присутствующим в зале. - Богиня приняла его семя.
Жрицы запели гимн. Думузи попытался подняться, но руки и ноги не слушались. Он смотрел в потолок и ждал, когда этот кошмар закончится.
Но кошмар только начинался.
; ; ;
Яма была вырыта во внутреннем дворе храма, за тростниковым занавесом. Глубиной по плечи, шириной в два локтя. Дно из сырой глины - он почувствовал её ступнями, когда жрицы опустили его вниз.
- Это нисхождение, - объяснила одна из них, та, что звалась Лилиту. - Ты должен пробыть здесь три дня, как богиня пребывала в подземном мире. Три дня - без еды, без воды, без света. Когда выйдешь, родишься заново. Как царь. Как супруг богини.
- Три дня? - голос Думузи был хриплым, он едва узнавал его.
- Три дня.
Земля засыпала его сначала по пояс, потом выше, до ключиц. Он мог двигать головой, но не руками и не ногами. Глина была тяжелой, давящей. С каждой минутой она становилась все тверже, словно он сам застывал в ней.
- Светильник, - прошептал он. - Хотя бы...
- В подземном мире нет света, - ответила Лилиту. - Богиня прошла этот путь в темноте. И ты пройдешь.
Завеса из тростника опустилась. Свет погас.
Думузи закрыл глаза - и тут же открыл их снова, потому что разницы между закрытыми и открытыми глазами не было. Тьма была не вокруг, а внутри, как будто зрение переместилось из головы в грудь, и теперь он видел не глазами, а чем-то другим - тем, что ощущало глину, давление, холод.
Первый час он молился. Второй - проклинал. На третий он понял, что не помнит своего имени. Нет, имя он помнил. Думузи. Но это имя не имело отношения к нему, к тому, кто лежал в яме. Думузи - это кто-то другой, тот, кто стоял в храме и пил из чаши. А здесь стоит безымянный, без лица, без тела.
Он пытался кричать, но из пересохшего горла вырывался лишь хрип.
Время потеряло смысл. Он не знал, спит он или бодрствует, жив он или мёртв. Глина давила на грудь, и каждый вдох давался с трудом. Иногда ему казалось, что кто-то стоит над ямой и смотрит на него - он чувствовал этот взгляд, но не мог повернуть голову.
На вторую ночь - он думал, что это ночь, но не был уверен - у него начался бред. Ему привиделся мальчик с разноцветными глазами - один карий, другой янтарный. Мальчик стоял над ямой и смотрел на него сверху вниз. Его губы шевелились, но слов было не слышно. Потом мальчик поднял руку. В руке был топор.
Думузи закричал. На этот раз крик получился - хриплый, рваный, но громкий. Он слышал эхо, отражающееся от стен храма.
Никто не пришёл.
На третий день его выкопали.
Он этого не помнил. Жрицы рассказывали, что он никого не узнавал, бился, как животное, и его пришлось связать. Он помнил только свет: после трех дней тьмы светильник, который принесла Лилиту, показался ему солнцем. Он зажмурился, и из глаз потекли слезы. Он плакал, не переставая, пока не потерял сознание.
Думузи очнулся в комнате, которую раньше не видел. Небольшая, с циновками на полу и единственным окном, закрытым деревянными ставнями. На столе - кувшин с водой, лепёшка, курительная трубка с длинным мундштуком из обожжённой глины.
Он пил воду так жадно, что чуть не подавился. Ел лепёшку, не чувствуя вкуса. Потом взял трубку. Она уже была чем-то набита. От неё шёл сладковатый запах.
Он не знал, что там - ему было всё равно. Затянулся - комната поплыла. Стена боли, выросшая за три дня, треснула, и сквозь трещину хлынуло что-то тёплое, пустое, безмятежное.
Когда Инанна вошла, Думузи сидел на циновке с трубкой в руках и смотрел в стену. Взгляд был расфокусирован, зрачки расширены. Он даже не моргнул, когда она подошла.
- Как ты себя чувствуешь, супруг мой? - спросила она.
Думузи поднял на неё взгляд. Медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.
- Я умер, - сказал он. - Разве нет?
- Ты родился заново, - поправила она. - Ты - царь Урука. Муж богини Инанны. Об этом объявят сегодня на площади перед народом.
- Царь, - повторил он. Слово было безвкусным. Как лепёшка. Как вода. Как воздух.
Инанна наклонилась и взяла его за руку - левую, на которой жрец-татуировщик изобразил переплетенные колосья ячменя. Краска была смешана с измельченной гармалой и опийным соком. Она знала об этом, поскольку сама заказала этот состав. Снадобье будет ежедневно впитываться через лимфу - маленькая, незаметная доза, которая сделает его спокойным, послушным и зависимым.
- Ты будешь носить это как знак союза с богиней, - сказала она, проводя пальцем по свежим линиям. - Каждый раз, когда тебе будет тяжело, касайся этого места. И богиня придёт тебе на помощь.
Думузи посмотрел на свою руку. Три колоса, переплетенные, как цепи.
- Спасибо, госпожа, - сказал он.


Сцена 6. Энкиду очнулся.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Приятель… ты жив? Слышишь меня? - голос был низким, спокойным. Не голос бандита - голоса Энкиду запоминал, как запахи.
Сознание всплывало медленно, будто со дна глубокого колодца. Сначала - запах: дым, трава, кровь. Потом - этот голос. И шерсть у правого бока, тёплая, дрожащая. Жива. Дышит.
А я? Голова гудит, как растревоженный улей. Значит - жив.
Он попытался подняться.
- Лежи. Не дёргайся.
Кто-то распахнул на нём тунику. Холодный воздух реки лизнул кожу. Энкиду попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно залеплены глиной.
Сильные пальцы ощупали рёбра, надавили на живот. Шугеш тихо заскулила - где то рядом, почти касаясь его спиной.
- Сотрясение. Рёбра целы. Ран нет. Повезло тебе, пастух.
Кто-то его приподнял и прислонил к стволу дерева. Пелена перед глазами медленно рассеивалась. На фоне луны стоял силуэт - высокий, широкоплечий.
- Посиди. Я твоих «друзей» к реке оттащу. На запах крови гиены сбегутся. А у тебя тут овцы.
Силуэт ушёл.
Зрение прояснилось: луна, костёр, тростник, тёмная вода. Человек тащил по земле тяжёлое тело. Вернулся. Присел напротив.
На плечах - львиная шкура. Капюшон откинут. Тяжёлая челюсть, прямой нос, тонкий шрам на левой скуле.
И глаза.
Левый - тёмный, почти чёрный. Правый - светло янтарный, с вертикальным зрачком, как у льва. Сейчас он расширился, всматриваясь в лицо Энкиду.
- Ты… кто? - голос Энкиду хрипел от пыли.
Незнакомец усмехнулся уголком рта.
- Воин. Иду в Урук. А тут - веселье. Сам кто? И что этим недоумкам от тебя понадобилось?
- Овцу хотели забрать.
- Одну? - незнакомец покачал головой. - И ты решил умереть за овцу?
- Урнам бы расстроился.
- А а. Тогда понятно. - Он кивнул на собаку. - Это твоя?
- Шугеш, - Энкиду потянулся к ней, но голова закружилась, и он упал на бок.
Незнакомец снова усадил его, аккуратно, но уверенно.
- Жива твоя Шугеш. О себе подумай. Как тебя зовут?
- Энкиду. Так Шамхат зовёт. И Урнам.
- Родители?
- Нет, Урнам – пастух, мой наставник. А Шамхат… она хорошая. Я люблю ее.
- У родителей времени не было дать тебе имя?
- Родителей не помню. Меня львица воспитала.
- Львица? - незнакомец хмыкнул. - Моя матушка тоже бывала не в духе, но имя мне всё-таки дала.
- Я вырос в прайде. Родителей убили гиены.
- Львенок, значит… - он задумался. - Знак судьбы.
- Какой знак?
- Так. О своём.
Костёр угасал. Незнакомец подкинул сухих веток.
- Сейчас воды принесу.
Он ушёл к реке. Вернувшись, напоил Энкиду, затем осторожно повернул морду Шугеш к себе. Она лизнула его руку - слабо и доверчиво.
- Жива. Пей, девочка.
Он поставил миску, приподнял собаку, чтобы та дотянулась. Шугеш жадно лакала воду.
- Вот так. Кровь потеряла - восполнять надо. Будет жить твоя помощница. Смотри, пьет.
Энкиду смотрел молча.
- Почему ты помогаешь? - спросил он наконец. - Другой бы добил нас и угнал отару.
- Я похож на убийцу?
- Да, - честно сказал Энкиду. - Это ты убил разбойников?
- Ты их напугал так, что мне ничего делать не пришлось. Убивать начал ты. Я лишь закончил.
- Я твой должник. Ты спас меня. И её. Как тебя зовут?
Незнакомец уложил Шугеш на траву, отпил воды.
- Мое имя тебе ни к чему. Называй меня Охотник.
- Зачем идёшь в Урук?
- Много вопросов задаёшь, пастух. Иду наниматься на службу. Если повезёт - в царскую стражу.
Энкиду нахмурился.
- Царь Гильгамеш… он плохой. Он причиняет боль. Я… не прощу.
Охотник поперхнулся, закашлялся.
- И ты туда же… - он вытер рот. - Царь тебе чем насолил? Овцу украл?
- Он сделал зло. Её семье. Шамхат. Я расскажу, если встретимся ещё.
Охотник поднялся, прошёлся по поляне. В движениях - напряжение, которое он пытался скрыть. Вернулся. Сел ближе к огню. Смотрел на Энкиду уже иначе - внимательнее, серьёзнее.
- Ты царя видел?
- Нет.
Охотник подкинул хворост.
- Ладно. Нельзя вас тут оставлять. Даже с этой полуживой зверюгой. Побуду до утра. Дождёмся твоего наставника - а там видно будет. Сейчас тебя любой шакал загрызёт.
- Как отплачу… не знаю.
- Не думай об этом. Лучше расскажи мне, честно, как своему спасителю: что тут произошло? С самого начала.


Сцена 7. Думузи в Уруке.
Урук. Храм Инанны. Восемь лет назад.

Вода стекала по его телу серыми струйками - грязь, пот, остатки вчерашних благовоний, которые он не удосужился смыть перед тем, что заменяло ему сон. Дурман сменялся туманом, туман - тошнотой. Курить. Потом всё начиналось заново. Он не, помнил, ложился ли вообще.
- Подними руку, - приказала Лилиту, та самая, что когда-то опустила его в яму.
Думузи послушно поднял руку. Жрица провела по телу тряпкой, смоченной в чём-то кислом. Он не чувствовал прикосновения - кожа давно стала чужой, как одежда, только её не снять.
- Сегодня народное собрание, - продолжала Лилиту, не останавливаясь. - Будут просить снизить налог для ирригаторов. Откажи. Богиня так решила.
Думузи кивнул. Не спрашивал почему. Почему - слово из другой жизни. Из того времени, когда он думал, что понимает что-то о мире. Его мнение никого не интересовало - задача поставлена, выполняй. Иначе останешься без дозы.
Его натёрли маслом - дешёвым, с запахом прогорклого кунжута.
Он смотрел на стену. На стене - трещина, похожая на молнию. Он знал наизусть каждую трещину в этой комнате. Семь лет он смотрел на них.
- Смотри сюда, царь, - приказала Лилиту.
Он стоял перед зеркалом из полированной меди, стараясь не смотреть в него. Отражение было размытым, дрожащим, как поверхность воды в колодце. Жрицы суетились вокруг, натягивая на его дряблое тело царский каунакес. Шерстяная юбка с золотой бахромой висела на нём мешком. Когда-то она плотно облагала подтянутое тело. Теперь талия расплылась, а плечи ссутулились под невидимой тяжестью.
На шее, поверх туники, жрица поправила ожерелье из сердолика и лазурита - подарок Инанны в день Священного брака. Семь рядов, семь врат подземного мира. Думузи никогда его не снимал. Оно было единственным, что связывало его с тем, кем он мог бы стать.
Полированная медь отражала лицо: обрюзгшее, с мешками под глазами, с землистой кожей. Расширенные зрачки - пустые, как у мёртвой рыбы. Думузи было двадцать восемь. Отражению - за сорок.
- Подбородок выше, - сказала Лилиту. - Народ должен видеть лицо царя.
Дверь отворилась. Вошла Инанна.
Она была одета в повседневную тунику цвета небесной лазури, открывающую плечи, но скрывающую руки. Семь рядов лазурита на шее холодно блестели в полумраке.
Инанна окинула царя взглядом с головы до ног.
- Готов? - спросила она Лилиту, продолжая разглядывать Думузи.
- Готов, госпожа.
Верховная жрица подошла ближе, поправила складку на его накидке. По спине Думузи пробежал озноб. Не от страха - по привычке.
; ; ;
Площадь перед храмом Инанны была залита солнцем. Думузи щурился от непривычного света. Свет бил в глаза, проникал сквозь кожу, через кости - в тот уголок мозга, который ещё помнил, что такое день.
Народ стоял полукругом.
Старейшины родов - в переднем ряду.
Жрецы мелких храмов - во втором.
Писцы с табличками - по бокам.
Простые горожане - сзади, за деревянными заграждениями, как скот.
Нет. Не скот. Он не должен так о них думать. Они - паства. Он - пастырь. Так написано в гимнах.
Лилиту шла рядом, чуть позади. На её губах играла улыбка - не для него, для народа. «Смотрите, царь идёт. Царь жив. Царь правит».
Думузи переставлял ноги. Левая, правая. Левая, правая… Каунакес тянул вниз, головной убор давил на макушку. Пот катился по лицу. Он не мог вытереть лоб - руки должны были быть сложены на груди, как у статуи.
Помост. Три ступени. Думузи поднялся - мир качнулся.
Писец подал ему табличку.
Пальцы дрожали. Он держал табличку обеими руками, чтобы не уронить. Клинопись перед глазами плыла. Он не читал - не мог. Буквы распадались на чёрточки и клинья, чёрточки складывались в узоры, узоры - в лица, лица - в мальчика с разноцветными глазами.
Мальчик стоял в первом ряду. Нет - не стоял. Там был старейшина Эрен, лысый, с бородой до пояса. Мальчик был вчера, во сне. Или позавчера. Время потеряло ориентиры.
- Читай, - прошипела Лилиту из-за спины.
Думузи разлепил губы. Язык был шершавый, как высохшая глина.
«Так говорит царь Урука, супруг богини Инанны, избранный небесами…»
Голос был хриплым, с надрывом. Но он помнил, как петь - губы продолжали помнить, когда разум забыл. Он вложил в слова интонацию, которую жрецы называли «голосом бога»: низкую, вибрирующую. У некоторых от неё поднимались волосы.
Народ притих.
«…Ирригаторы храмов Нижней равнины просят снизить подать с орошаемых земель на одну десятую. Царь отказывает. Воды Евфрата - дар богов. Тот, кто пользуется даром, должен платить сполна».
Тишина. Потом - шёпот. Слов не слышно, только гул, как от роя мух.
Следующая табличка. Писец подал её ловко, не глядя на царя.
«…Ткацкая мастерская храма Инанны получает неделимое право на окрашивание шерсти в пурпур. Все другие мастерские обязаны передавать сырьё в храм для окраски и получать обратно готовую нить, уплатив храму три сикля серебра за каждую мину».
Слова выходили, не задерживаясь. Он не понимал, что говорит. Пурпур. Мина. Сикль. Это был другой язык - язык людей, которые что-то считали и мерили. Он давно перестал быть одним из них.
Где-то в толпе - ропот. Громче. Кто-то выкрикнул что-то. Думузи не разобрал.
Лилиту едва коснулась его локтя. Лёгкое касание - но он понял: продолжать.
«…Царь объявляет: в честь богини Инанны, дарующей урожай, в следующем месяце - семь дней праздника. Работы прекратить. Храм обеспечит ячменём и пивом всех, кто придёт поклониться».
Это он понимал. Праздник - значит, он будет лежать в своей комнате, а внизу будут петь и пить. Ему принесут трубку. Он затянется. Праздник коснётся и его, пусть в одиночестве.
Народ оживился. Семь дней без работы - это хорошо. Ропот стих, сменяясь одобрительным гулом. Думузи почувствовал, как напряжение спало с плеч. Он сделал то, что должен. Дочитал то, что дали. Он был царём.
Где-то на фоне зазвучала длинная речь о милости богов и мудрости царя. Думузи не слушал. Он смотрел на руки - свои руки, в золоте и с татуировкой на запястье, - и пытался вспомнить, как они выглядели семь лет назад. Тогда они не дрожали.
; ; ;
Думузи шёл по коридору, прижав руку к груди. Он чувствовал, как татуированные колосья пульсируют на запястье, впитываясь в кровь. Споткнувшись, ухватился за стену. Лилиту едва поспевала следом, но он отмахнулся от неё.
Дверь курительной комнаты захлопнулась, погрузив его в тот полумрак, что был милее любого солнца.
- Слава Инанне! Слава Думузи! - доносилось с улицы.
А в комнате с окном, закрытым ставнями, Думузи уже лежал на циновке, глядя в потолок и считая расплывающиеся трещины в штукатурке. Они казались ему реками в сумраке подземного мира.
Здесь он был дома.
Здесь ему не нужно притворяться живым.


Сцена 8. Лечение Шугеш.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Я всё расскажу тебе, Охотник. Только дай мне помочь собаке. Иначе она умрёт. Охотник отошёл, чтобы не заслонять лунный свет.
- Тебе сейчас самому нужна помощь. Лежал бы ты. Я кое-что смыслю в ранах - посмотрю.
- Мне уже лучше. Шугеш - моя стая. Я не смогу просто лежать и смотреть на луну, когда она в опасности.
Энкиду поднялся на четвереньки и подполз к собаке. Стоя на коленях, стал подрезать шерсть кремниевым ножом. Обнажив участок вокруг раны, устало присел на пятки.
- Сейчас… только переведу дух. Нужно много воды, трава и глина. К реке. Нужно добраться до реки.
Он снова встал на четвереньки и попытался подняться на ноги. Ноги подкосились, и он упал. Охотник наблюдал за его усилиями с грустным любопытством.
- Так у тебя ничего не получится. Давай помогу - всё равно сижу без дела. Обопрись на меня, пойдём к реке. Ты найдёшь нужную траву в тростнике?
- Да. Я узнаю её по запаху.
- Вот и хорошо. А я наполню бурдюк водой. Глину тоже сам смотри, если мне не доверяешь.
- Я доверяю тебе, Охотник. Но ты не местный - откуда тебе знать, где что искать. Глина не каждая подойдёт. Должна быть без грязи. А у берега темно.
- Что-то ты разговорился, пастух. Давай уже держись за мои плечи. Дойдём потихоньку.
Со стороны казалось, будто охотник ведёт подвыпившего пастуха с хмельного застолья: пастух спотыкался на каждом шагу, путаясь в собственных ногах.
- Шугеш услышала их издалека, - начал рассказ Энкиду. - Заволновалась. Но я не придал значения. Мало ли кто бродит по степи. Их было пятеро. Подошли к костру, поздоровались. Спросили за своего приятеля, которого потеряли в степи.
- Был ещё один? - Может, ходит где-то. По описанию - совсем как ты. Огромного роста, в львиной шкуре. Глаза разного цвета. Но ты-то им не друг, я уже понял.
- Не друг. Дальше что? - перебил Охотник.
- Я сказал, что никого не видел. И Шугеш бы учуяла, если бы кто-то подошёл… Вот здесь, смотри, опускай меня. Я траву поищу, а ты набери пока воду в бурдюк.
Охотник осторожно опустил пастуха на землю. Тот, привычно встав на четвереньки, стал шарить рукой по траве. Понаблюдав за ним какое-то время, охотник вздохнул и шагнул к берегу Евфрата. Зашёл подальше, где вода почище, и набрал полный бурдюк. Хорошо, что луна освещала поверхность, и крокодилы по ночам спят.
- Получилось? - спросил он Энкиду, вернувшись.
- Да, собрал. Теперь давай глину возьмём. Там, на мелководье.
Охотник поднял пастуха на ноги, и они поковыляли ближе к берегу.
- Они сели к костру погреться. Я не возражал. Если их приятель заблудился, то, наверное, увидит костёр издалека и подойдёт. Чем искать его где-то.
- О чём они говорили?
- О том и говорили, что у костра вернее дождутся. Потом захотели есть и сказали, что возьмут мою овцу. Но это не мои овцы… Подожди, я посмотрю рану. Не заслоняй свет. Бурдюк здесь?
Опустившись на колени, Энкиду склонился над раненой собакой. Аккуратно прочистил рану от грязи и присохшей окровавленной шерсти. Потом прошёлся влажной тканью, оторвав кусок от своей туники. Полил водой, подождал, пока подсохшая грязь и кровь отмокнут. Протёр пучком травы.
Шугеш держалась со стойкостью настоящего воина степи. Лишь изредка повизгивала, когда он задевал особо чувствительные места, но лежала смирно.
- «Не мои это овцы», - говорю я им. - «Могу поделиться своими припасами, или ждите до утра. Придёт Урнам - с ним и договаривайтесь». Они не хотели ждать. Рассмеялись. Один из них достал нож и пошёл к отаре. Я за ним. Пытался удержать за руку. Он оттолкнул меня. От неожиданности я упал. Он ударил меня ногой в живот. Вот тут Шугеш и кинулась на него… Рану почистил.
Энкиду взял пучок травы и стал пережёвывать в жидкую кашицу. Полученное снадобье положил на рану.
- Шугеш вцепилась ему в ногу. Тот взвыл - челюстями боги её не обидели. Он ударил её ножом, замахнулся второй раз. Тут уже я подоспел с камнем, что попался под руку. Пробил голову. Я не хотел его убивать, но думать было некогда… Снадобье положил. Теперь замажу сверху глиной и буду молиться Инанне. Меня Шамхат научила.
Он размял в руках глину и аккуратно нанёс поверх раны. Встал на колени и начал что-то бормотать, обращаясь к луне. Это заняло какое-то время. Потом, стоя на коленях, трижды сделал земной поклон. Сел у изголовья собаки и стал гладить её по загривку, нашёптывая слова успокоения.
- Дальше-то что? - прервал затянувшуюся паузу Охотник.
- Разбойники повскакивали с мест и уже вчетвером кинулись на меня. Одного я схватил за голову и хорошенько встряхнул - шея хрустнула. Но кто-то из них зашёл сзади и ударил меня по голове чем-то тяжёлым. Вот и всё. Дальше знаешь лучше меня. Очнулся, когда ты поливал меня водой.
- Говоришь, они искали человека, похожего на меня? - Охотник посмотрел в сторону Урука и задумался.


Сцена 9. Воспитание царя.
Урук. Храм Нинсун. Восемь лет назад.

«…и Лугальбанда обернулся к воинам и сказал: не ждите, пока враги заполнят ущелье. Идите навстречу, пока дорога узка, - там один стоит десяти».
Гильгамеш отложил табличку и поднял глаза на мать. Левый - карий, человеческий - смотрел как обычно. Правый - янтарный, с вертикальным зрачком - щурился от сосредоточенности.
- Это из похода в горы Забали, - подтвердила Нинсун.
Она сидела у стены на низком каменном сиденье, подложив под спину циновку из тростника. Свет из верхнего проёма падал косо, освещая табличку в руках сына и оставляя её лицо в полутени. На ней была повседневная тёмно-синяя туника, волосы закрыты платком. Без ритуальных украшений - просто женщина, и всё же верховная жрица со стальным взглядом.
- Третий год правления Лугальбанды. Ему было двадцать шесть.
Гильгамеш помолчал. Ему было семнадцать. Борода ещё не обрела чёткую прямоугольную форму - только густая щетина на скулах и подбородке, с которой он не знал, что делать: то сбривал медным лезвием, то оставлял расти, пока она не начинала чесаться. Тело уже вытянулось до полного роста, а плечи всё ещё наливались силой, как тесто на закваске.
- Здесь ошибка, - вдруг сказал юноша.
- Где?
- «Один стоит десяти». В ранней версии этой таблички было написано «один стоит двадцати». Здесь - «один стоит десяти».
Он посмотрел на мать. В его взгляде не было вызова - только констатация факта.
- Поздняя копия, - ответила Нинсун. - Создана лет через двадцать после оригинала. Писец - или тот, кто ему диктовал, - счёл, что «двадцать» - это преувеличение.
- Преувеличение?
- С точки зрения человека, который никогда не оказывался в узком ущелье под натиском превосходящих сил.
Гильгамеш отложил табличку. Его длинные пальцы, мозолистые от оружия и глины, легли на колени.
- Ты хочешь сказать, что писец поправил царя?
- Я хочу сказать, что писец хотел угодить другому царю. Которому было выгодно, чтобы подвиги его предшественника выглядели скромнее.
Тишина. В храме Нинсун тишина была иной, чем в других храмах: не ритуальной, не наполненной ожиданием, а просто отсутствием лишних звуков. Никаких благовоний, никаких песнопений. Только ветерок из открытой двери и далёкий гул города, похожий на прибой, о котором рассказывали купцы.
- Они переписывают историю, - сказал Гильгамеш. Не с гневом. С пониманием, которое хуже гнева.
- Они всегда переписывают историю. Нужно понимать не только то, что написано, но и то, зачем это написано.
- Кто - «они»?
Нинсун не ответила сразу. Потом сказала:
- Тот, у кого есть такая возможность. Контролирующий историю претендует на будущее…
- А историю контролирует владеющий настоящим, - закончил фразу Гильгамеш.
Нинсун улыбнулась.
Гильгамеш поднялся. Движения его были быстрыми, почти звериными. Он выпрямился, как пружина, - и макушка почти коснулась потолочных балок. Ему вдруг стало тесно под низким сводом учебной комнаты.
Внутренний двор храма Нинсун не был похож на двор храма Инанны. Там - обожжённый кирпич, колонны, каменные скамьи, иерархия, выраженная в архитектуре. Здесь - утрамбованная глина, поросшая по краям мятой, простой навес из тростника. В центре - тренировочная площадка: врытый в землю столб из кедрового бревна, обмотанный кожаными ремнями для хватки. Рядом - груда тростниковых связок, заменявших чучела, и набор камней разного веса.
Сабум стоял посреди площадки, заложив руки за спину. Старику было под шестьдесят, но никто не знал, сколько точно. Когда-то Сабум был командиром передового отряда Лугальбанды. Потом - телохранителем. Потом - тем, кто вынес Лугальбанду на руках со стройки, когда тот сорвался с лесов. Руку ему придавила упавшая балка. Он сам отрубил её топором.
Нинсун забрала старого солдата в храм. Не из жалости, а из расчёта: человек с его опытом, способный вынести любую боль, всегда пригодится. Она не ошиблась. Сабум стал наставником Гильгамеша, когда мальчику исполнилось двенадцать. За пять лет он научил его большему, чем любой жрец.
- Опять без доспеха, - проворчал Сабум, когда Гильгамеш вышел на площадку.
- Жарко.
- Будет жарко, когда тебя проткнут копьём. Тогда уже не снимешь.
Гильгамеш не ответил. Подошёл к камням, выбрал самый тяжёлый и поднял его одной рукой. Не крякнул. Не выдохнул. Просто поднял и поставил обратно.
Сабум хмыкнул. Это был его высший знак одобрения.
- Сила без умения - что хвост без пса, - сказал он. - Сам по себе он никого не облает. Покажи ноги.
Гильгамеш переступил с ноги на ногу. Сабум покачал головой.
- Вот так и будешь стоять, когда тебе в живот воткнут копьё. Правую ногу вперёд. Колено чуть согни. Не приседай - согни. Вес на переднюю стопу. Нет, не так - ты сейчас упадёшь, если я толкну. Вот так.
Он толкнул. Гильгамеш не упал, но пошатнулся.
- Видишь? - Сабум поднял культю. - Если бы это был щит, ты бы отлетел. Ещё раз.
Нинсун вышла следом, закутавшись в лёгкую накидку. Села на краю площадки. Наблюдала.
Гильгамеш переставил ноги. Сабум толкнул его снова. Гильгамеш устоял.
- Так лучше, - сказал старик. - Теперь бей.
Гильгамеш начал бить по чучелу в бешеном темпе. Тростник трещал, солома летела клочьями.
- Стой, - скомандовал Сабум.
Гильгамеш остановился.
- Сколько ударов?
- Шестьдесят. Может, семьдесят.
- Сколько точных?
Пауза. Гильгамеш посмотрел на чучело. Удары были нанесены по всей поверхности - ни одного прицельного.
- Ты не бьёшь, - сказал Сабум. - Ты размахиваешь. Размахивать могут и ослы, когда их кусают мухи. Бьёт тот, кто знает, куда и когда. Для победы достаточно одного точного удара. Покажи такой удар.
Гильгамеш ударил. Один раз. Связка тростника переломилась пополам, верхняя часть отлетела на три локтя.
Сабум подошёл к обломкам. Посмотрел на перелом. Почесал затылок - жест выглядел комично, но Гильгамеш не улыбался.
- Уже лучше, - сказал Сабум. - Место ты выбрал правильно - вот тут, где вязка. Теперь нужно научиться выбирать момент.
- Матушка тоже так говорит. Точно такими же словами.
Сабум посмотрел на Нинсун. Она едва заметно кивнула.
- Твоя мать - мудрая женщина, - сказал Сабум. - У меня в твоём возрасте не было таких наставников. Всё приходилось постигать в бою. Тогда в мой щит одновременно попало три копья, а четвёртое - в руку, вот здесь. - Он поднял культю. - Я размахивал топором. Как ты сейчас. Если бы выждал секунду, ударил бы не по щиту, а по тому, кто его держал. Понимаешь?
- Секунда.
- Секунда - это жизнь. Твой отец это знал. В ущелье Забали он не размахивал руками. Он выбирал момент. Знаешь, что говорили потом эламиты? «Лугальбанда бил как небесный бык, которого не остановить». Но бык бьёт вслепую, а он бил как лев - прицельно и лишь когда жертва открывалась.
Сабум присел на камень под навесом.
- Я был в передовом отряде. Тридцать человек. Нас было тридцать против пятисот эламитов. Я думал: мы погибнем. А Лугальбанда стоял перед нами и говорил: «Не стойте. Идите навстречу. Навяжем им бой на наших условиях». И мы пошли. И я не погиб. Двадцать семь из тридцати - не погибли. Потому что он не размахивал мечом. Он знал, когда и как бить… Иди. Поработай ещё у столба.
Гильгамеш кивнул и направился к кедровому столбу. Обхватил его руками и повис, подняв ноги над землёй. Мышцы спины и плеч напряглись, словно корни старого кедра, проросшие сквозь глину.
Сабум остался стоять под навесом, глядя в спину Гильгамешу. Потом подошёл к Нинсун. Сел рядом - тяжело, с шумным вздохом.
- Ты спрашивала, готов ли он, - сказал Сабум. - Я тебе отвечу. К бою - готов. К войне - нет. К тому, чтобы вести людей на врага, а не убивать их собственной силой, - нет. Ему ещё нужно… - он помолчал, подбирая слово. - …уметь останавливаться. Раз - и остановился. Лугальбанда умел. Не я его научил. Сам дошёл. Или не сам. Я не знаю, откуда.
Сабум поднялся. Хрустнул суставами - коленями, спиной, плечами.
- Эй! - грубо крикнул он. - Не виси, как туша в мясной лавке. Поработай спиной. Тридцать подтягиваний. И если я увижу, что болтаешь ногами, добавлю ещё десять.
Нинсун смотрела. В полумраке под навесом её лицо было неподвижно, пальцы на коленях лежали спокойно.
- Двадцать три… двадцать четыре… не раскачивайся, я говорю… двадцать пять... - считал Сабум.
Гильгамеш подтягивался ровно, без рывков.
«Ещё не царь, - думала Нинсун, - но уже не мальчик».
- Тридцать! - рявкнул Сабум. - Спускайся. Как воин спускайся, а не как финик с пальмы.
Гильгамеш спрыгнул, приземлившись на полусогнутые ноги. Поднял голову. Правый глаз, янтарный, блеснул на солнце - зрачок сузился до нитки. Шрам на скуле дёрнулся вместе с мышцей.
Сабум подошёл к нему вплотную. Посмотрел снизу вверх - Гильгамеш был на голову выше.
- Устал? - спросил Сабум. - Не показывай усталость. Зол? Не показывай гнев. Испуган? Не показывай страха. Молчи, когда хочется кричать. Влюблён? Не показывай любви. Царь не бывает слабым.


Сцена 10. Рассказ Энкиду.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Они искали своего друга, похожего на тебя. А нашли смерть. Ты ищешь доблестной службы. Но боюсь, найдешь бесчестие, - сказал Энкиду, подбрасывая хворост в костер.
Он уже мог вставать на ноги, но гримаса боли время от времени пробегала по его лицу.
Охотник поднял взгляд.
- Почему бесчестие?
- Царь, которому ты хочешь служить, - плохой человек. Он погубит тебя, как погубил семью Шамхат.
- Что он им сделал? И за что? - поинтересовался Охотник.
Энкиду сжал кулаки.
- Без причины. Пришло ему в голову, и он сделал это.
- И?
- Он лично засек ее мать плетью до смерти. А отца приказал скормить крокодилам - тот пытался защитить семью. Гильгамеш забрал Шамхат к себе. Держал как пса на привязи. Приходил, когда напивался вина. Бил Насиловал. Потом она ему наскучила. Он выбросил её на улицу. Храм Инанны ее приютил. Ей было двенадцать лет, - глаза Энкиду потемнели от гнева.
Речь, и без того нескладная, стала рваной и сбивчивой.
Охотник наблюдал за ним с возрастающим интересом.
- Тебе это Шамхат рассказала? - наконец поинтересовался он.
- Да, она. Она плакала. Я укрывал её шкурой и гладил волосы, пока дрожь не ушла.
- Ты думаешь, это правда?
Энкиду оторопел. Ему не приходило в голову, что можно усомниться в сказанном.
- А как иначе? Шамхат хорошая. Она не выдумает такое про себя, про своих родителей.
Охотник провёл пальцем по лезвию топора, счищая налипшую глину. Начал задумчиво перебирать кожаную обмотку рукояти.
- Львицы не лгут, газели не лгут. Люди лгут. Чаще чем говорят правду.
- Я бы почувствовал обман по запаху! - вспылил Энкиду. - Ты не знаешь ее. Если бы знал - не сомневался бы.
Охотник усмехнулся уголком губ - коротко, почти незаметно.
- Я знаю другое. Когда самец чувствует запах самки, он учует в нём всё, что хочет учуять: правду, любовь, верность. Даже ум. Но это всего лишь запах самки. Самец чувствует то, что хочет чувствовать - в этом ловушка.
Ночь дышала ровно. Костёр потрескивал, бросая рыжие отблески на лица. Шугеш лежала рядом, тяжело дыша, но уже без стонов. Энкиду подбросил в огонь хворост - резко, будто он хотел ударить, а не накормить пламя.
- Ты нехорошо говоришь. Ты спас меня - я не могу тебя прогнать. Но хочу.
Он сглотнул.
- Расскажи лучше, как вы познакомились, - перевел разговор Охотник.
- Я жил один в зарослях тростника. Меня выгнал Хумду, новый вожак прайда. Однажды я увидел ее на берегу. На ней не было одежды. Она мыла в воде свое тело. Я…я никогда не видел ничего прекраснее. Я любовался ею. Затаил дыхание. Забыл про осторожность и наделал шума. Она заметила меня, не испугалась, а улыбнулась. Расстелила плащ на песке и легла. Поманила меня рукой. Обычно я не иду к людям. Но тогда… я подошел бы даже против своей воли. «Ложись рядом со мной», - пригласила она жестом.
Энкиду глубоко вздохнул и закрыл глаза. Он заново переживал те сладостные минуты.
- Она не испугалась? Не смутилась, не пыталась убежать? - голос Охотника вернул его в реальность.
- Нет, она приняла меня сразу. Я чувствовал запах ее желания и не мог ему уйти. Мы повторяли это снова и снова. Она разводила костер, я ходил за дичью. Потом снова возвращался в ее объятия. Ночь сменяла день - день сменял ночь. Так прошло несколько дней. Я никогда не забуду ее запах. Он звал и не давал насытиться.
- В запахах им нет равных, - согласился Охотник. - Жрицы Инанны хранят запахи в специальных сосудах. Есть призывные запахи, есть отталкивающие. Есть такие, что вызывают доверие. Есть те, что будят тревогу и грусть. Это львицы призывно пахнут только во время гона. Снадобья храма обманывают мужчин.
Охотник сорвал пучок травы и зачем-то протер лезвие.
- Еще жрицы наносят краску на лицо, чтобы выглядеть молодыми, - продолжил он, - веселыми или грустными, покорными или надменными. Мужчины веками куют оружие, женщины плодят обман.
Энкиду лежал на спине и смотрел в звездное небо. Взгляд его был мечтательным и счастливым. Он не хотел слушать Охотника.
Потом он резко сел.
- Я хочу познакомить тебя с ней. Ты сам увидишь: обидеть такую женщину мог только изверг. Он не должен жить под солнцем. Я сломаю ему хребет и отправлю в подземный мир. Пусть боги решат, что с ним делать.
- Это Шамхат так велела?
- Нет, она боится за меня. Говорит, Гильгамеш очень силен, его не победить в честной схватке.
- А ты?
- Я вызову тирана на бой. Пусть я погибну. Но все увидят, что правда за мной.
- А она?
- Она говорит: неважно, что подумают люди. Важен результат.
Охотник тихо хмыкнул.
- Твоя подруга рассудительна для безутешной сироты. Ты не предлагал ей переехать в твою хижину? Завести детей, забыть о мести? Жить долго и счастливо? Зачем она живет в этом городе греха и разврата?
- Предлагал.
- Ну и?
- Она не может думать о материнстве, пока не отомстит за своих.
Охотник поднял на него глаза - разные, как день и ночь.
- Материнство делает женщину женщиной. Без материнства - это непредсказуемое, лицемерное и истеричное существо. От которого следует держаться подальше.
- Мы еще будем счастливы. После мести.
Охотник отложил наконец топор и взглянул на Энкиду в упор.
Костёр потрескивал. Шугеш тихо тявкнула во сне. Ночь стала чуть холоднее.
- После мести не будет ни тебя, ни ее. Чем бы все ни кончилось.


Сцена 11. Думузи все.
Урук. Храм Инанны. Восемь лет назад.

Полуденное солнце стояло в зените, ослепляя глаза белым, немигающим огнём. Площадь перед зиккуратом Инанны была забита до отказа. Тысячи жителей Урука - от знатных горожан в выбеленном льне до нищих в грубых лохмотьях - стояли плечом к плечу, задыхаясь от жары и нетерпения. Воздух дрожал от гудящего говора, напоминающего шелест тростниковых зарослей под ветром.
В центре внимания возвышался семиярусный зиккурат. Его лестница, словно высеченный из камня язык, тянулась к небу. Но сегодня ступени служили не для восхождения, а для нисхождения.
Представление началось под сухой, ритмичный бой барабанов, от которого у зрителей по спинам бежали мурашки.
У самого подножия, в теневой нише, символизирующей врата подземного мира - Кур, сидела фигура, закутанная в чёрные отрепья. Актриса - горбатая старуха со скрипучим голосом - изображала Эрешкигаль, властительницу мёртвых. Она раскачивалась взад-вперёд и завывала, избивая себя старческими кулаками по груди. Лицо скрывала грубая маска из обожжённой глины - белая, с чёрными провалами глазниц.
- Где ты, муж мой, Гугаланна? - голос актрисы, искажённый глиной, звучал глухо, как из колодца. - Зачем ты ушёл в страну без возврата? Кто теперь будет делить со мной ложе? Кто будет пить пиво из моих рук?
Толпа затихла. Женщины заплакали - не из жалости, а по привычке: так полагалось во время мистерии.
Жрецы, игравшие стражей подземного мира, застыли на каждом ярусе, неподвижные, как изваяния.
Запели трубы. Взоры всех устремились на вершину. Там, на верхней площадке, сияя, как утренняя звезда, стояла Инанна. Её играла высокая, статная жрица, чьё лицо скрывала золотая маска с инкрустацией из лазурита. На ней были все регалии власти: венец с рогами и финиковыми ветвями, платье-каунакес из тёмно-красной шерсти, расшитое золотыми розетками, накидка из леопардовой шкуры, ожерелье из семи рядов сердолика и лазурита, массивная нагрудная пластина.
- Я иду к сестре в подземный мир, откуда не возвращаются! - провозгласила она. Голос, усиленный глиняными чашами-резонаторами, расставленными вдоль лестницы, достиг самых дальних рядов. - Хочу присутствовать на похоронах её супруга!
Ниншубур, служанка богини, упала на колени у самого края яруса.
- Госпожа, не ходи! - закричала она. - Там тьма, там холод, там не пьют воды и не едят хлеба!
Инанна повернулась к ней.
- Жди меня здесь. Если я не вернусь через три дня, взывай к богам. Пусть они спасут меня.
Инанна начала спуск.
Толпа ахнула - богиня ступала так, будто земля под её ногами была облаком. Её движения были текучими, выверенными до мелочей. Каждый жест - часть ритуала.
На первом ярусе страж преградил ей путь: - Кто идёт в дом моей госпожи? - Я - Инанна, царица небес. - Оставь свой венец. В подземном мире нет корон.
Она сняла венец и отдала. Толпа ахнула.
На втором: - Оставь ожерелье. В Кур нет украшений.
Она сняла ожерелье.
На третьем: - Оставь золотой пояс. В Кур нет богатства.
Пояс лёг на ступени.
На четвёртом: - Оставь браслеты. В Кур нет власти.
На пятом: - Оставь тунику. В Кур нет стыда.
Толпа замерла. Инанна осталась в тонкой нижней повязке.
На шестом: - Оставь повязку. В Кур нет плоти.
Она сняла её, прикрывшись руками. Жрецы высоко подняли дымовые курильницы. Дым пеленой скрыл наготу богини, завершая её обездоливание.
На седьмом: - Оставь дыхание. В Кур нет жизни.
Она опустила руки.
У подножия зиккурата дым клубился так густо, что казалось, там действительно зияет вход в мир мёртвых.
Эрешкигаль подняла голову: - Как ты посмела явиться в мои чертоги? - Я должна участвовать в обряде. Я чту волю богов, - ответила обнажённая Инанна.
Она сделала шаг вперёд.
- Мой муж погиб из-за тебя! - Эрешкигаль вскочила и ударила Инанну жезлом.
Барабанный бой оборвался вместе с жизнью богини. Народ застонал. Женщины рыдали. Богиня умерла.
Её тело обмякло, глаза закатились. Жрецы подхватили её и понесли вниз, к скрытому люку, ведущему в подвал храма. Грустно запела свирель.
На вершине зиккурата Ниншубур упала на колени, воздела руки к небу: - О, Энки, владыка мудрости! - её голос звенел над площадью. - Спаси мою госпожу! Она спустилась в подземный мир и не вернулась!
Пауза. Народ затаил дыхание.
- Энки, владыка вод бездонных! Пошли своих помощников! Пошли гала, которые знают пути между мирами!
Из бокового прохода вышли два жреца в странных масках, сочетающих черты зверя и человека. Это были гала, посланцы Энки. На их поясах висели глиняные сосуды с «водой жизни» и «травой жизни».
Они начали спускаться по лестнице. Стражи, которые так строго допрашивали Инанну, угодливо отступили перед ними. Гала не имели ни одежд, ни украшений, ни пола, ни имён. Безразличны и неотвратимы, как сам рок.
Спустившись в логово Эрешкигаль, они не стали сражаться. Низкими, вибрирующими голосами они присоединили своё пение к стенаниям богини подземного мира.
- О, как болит твоё чрево! - О, как болит твоя голова! - О, как страдают твои ноги!
Они сострадали ей так искренне и глубоко, что Эрешкигаль, восседающая на троне из чёрного камня, успокоилась. Её жёсткость растаяла в потоке чужой боли.
- Чем наградить вас за утешение? - спросила она устало. - Отдай нам тело Инанны, - хором ответили гала. - Пусть она оживёт.
Эрешкигаль помедлила, глядя в чёрную нишу, где лежало тело: - Кто сходит вниз, тот не возвращается. Если она уйдёт, кто займёт её место? Равновесие мира не должно быть нарушено.
Гала переглянулись: - Мы пришлём ей замену. Того, кто достоин.
Эрешкигаль махнула рукой. Гала вынесли Инанну. Поднесли к её губам «растение жизни» и окропили «водой жизни». Инанна дёрнулась. Встала. Она была жива.
Вздох облегчения прокатился по толпе.
Медленно, под торжественную музыку, гала повели её вверх по лестнице. На каждом ярусе ей возвращали одежды, браслеты, ожерелья, венец. Она снова становилась богиней.
Достигнув вершины, она подняла руки к небу: - Я вернулась! Подземный мир отпустил меня! Равновесие сохранено!
Толпа взорвалась ликованием. Но действо ещё не закончилось.
- Замена! - пронеслось по рядам. - Кто пойдёт в Кур?
На вершине зиккурата, из боковой двери храма, вышел актёр. Он был одет в царский каунакес, на голове - высокий головной убор с рогами, лицо скрывала маска - лицо Думузи. Молодое, красивое, слегка наивное.
Толпа замерла. Это же их царь! Или его священный двойник? В полуденном мареве, на такой высоте, различить было невозможно.
Фигура в маске уверенно шагнула к первой ступени. Он не раздевался. Он шёл как на казнь, с гордо поднятой головой.
Инанна указала на него перстом: - Ты заменишь меня. Ты будешь стражем подземного мира, пока я дарую урожай людям!
В сопровождении гала Думузи спустился к подножию. Перед Эрешкигаль он преклонил колено: - Я пришёл.
Гала и Эрешкигаль повели его вглубь ниши, во тьму. Тяжёлая штора из чёрной шерсти упала, скрывая их от глаз.
По всей площади разнёсся мощный звук труб. Жрецы, стоявшие на стенах, ударили в тимпаны. Небо, казалось, посветлело.
- Инанна вернулась! - кричали глашатаи. - Жизнь вернулась! Пусть плодится скот! Пусть колосится ячмень! Царь Думузи пожертвовал собой ради нас! Он сейчас в подземном мире страдает, чтобы мы ели хлеб!
Толпа хлынула к подножию зиккурата, падая на колени, вопя, плача от восторга и благодарности. Они верили. Они видели, как их царь спустился в Кур. Они понимали, почему его нет на троне, - он исполняет высший долг. Никакой слабости, никакой болезни. Только великий, страшный ритуал.
А где-то в глубине храма, за толстыми стенами, в душной, прокуренной комнате, настоящий Думузи лежал на скатанных циновках. Сквозь каменную толщу до него доносился приглушённый гул барабанов. Он не дрожал. Он уже не мог. Он просто смотрел в потолок, где тени от решётки ложились полосами, похожими на прутья клетки, и знал: его образ сейчас становится мифом, а он сам - всего лишь тенью, которую храм оставил в тени.
Равновесие восстановлено. Ложь стала истиной. Народ Урука со счастливыми песнями шёл в храмовые амбары за ячменём, освящённым жертвой царя.
; ; ;
- Госпожа?
- Сосуд треснул, - Инанна стояла у окна, не оборачиваясь. Голос её был тихим, ровным, без единой дрожи. - Мы можем склеить его глиной. Можем спрятать трещины за пурпурным занавесом. Но воду в нём не удержать. Думузи исчерпан.
Она повернулась. Лицо было непроницаемо, как полированный нефрит.
- Престол не может пустовать. Нужна рука, что держит скипетр. Пусть даже рука, двигаемая нашими нитями. Нити Думузи оборвались. Нам нужен новый супруг богини.
- А… А наследник Лугальбанды? - Лилиту понизила голос, косясь на дверь. - Юноша подрастает. Нинсун учит его. Говорят, он…
- Говорят, он унаследовал ярость отца, - перебила Инанна. Интонация стала вкрадчивее. - Но ярость нам не нужна. Нам нужен порядок. Пока Гильгамеш дышит, любой, кого мы подведём к алтарю, будет казаться народу самозванцем. Харизма, увы, не покупается серебром.
Лилиту молчала.
- Думузи уйдёт в Кур по-настоящему. Мы устроим ему великие похороны. Народ будет рыдать. И когда слёзы высохнут, мы предложим им новое лицо. Новую надежду.
- Вы хотите…
- Я хочу, чтобы путь к трону был чист, - Инанна подошла к столу, взяла нефритовую печать. - Гильгамеш - камень, лежащий поперёк дороги. Пока он на своём месте, повозка не тронется. Но камни не убирают криком. Их обходят. Или размывают водой. Сначала мы уберём препятствие. Потом подумаем о новом царе.


Сцена 12. Ниншу.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

Прохладный ветерок, стелющийся по земле, прошуршал в зарослях тамариска и пробежал между пастухом и Охотником. Не найдя ничего интересного, он отправился шептаться с тростником у реки.
Охотник снова взялся чистить топор. Энкиду повернулся к Шугеш, в который раз осматривая её рану.
Повисло тягостное молчание.
Вдруг Шугеш дёрнула ухом и приподняла голову. Тихонько заскулила от волнения и пошевелила хвостом.
Энкиду поднялся на колени, насторожив слух. Он повертел головой, пытаясь разглядеть в переплетении ночных теней источник постороннего звука.
В темноте вспыхнули два янтарных огня - глаза, устремлённые на костёр и людей.
Охотник переложил топор в правую руку и плавно приподнялся в боевую стойку.
Энкиду тоже вскочил на ноги - легко и без страха, словно не он пару часов назад лежал без сознания.
- Ниншу пришла! Идёт с наветренной стороны. Охотник, это свои!
Из темноты за пределами круга света вышла тень.
Шагов не было слышно - только мягкий, впитываемый травой шорох под тяжёлыми лапами. Львица.
Она была велика. Даже в старости её фигура напоминала мощное каменное изваяние. Шерсть, когда-то золотисто песчаная, поседела на морде и загривке, словно припорошенная инеем.
На левом боку - три старых, белёсых шрама: память о встрече с когтями гиен.
Шугеш нетерпеливо повизгивала и пыталась встать, но была ещё слишком слаба.
Ниншу остановилась на границе света. Её тёплые глаза - янтарные, с зелёным отблеском - медленно обошли Охотника и задержались на Энкиду.
В этом взгляде не было ни угрозы, ни страха - только узнавание и тихая, неизбывная усталость.
Энкиду сделал шаг навстречу, опустился на колени, обнял её за голову и уткнулся лбом в тёплую, пахнущую сухим ветром шерсть.
- Ниншу…
Львица медленно моргнула. Издала низкий, вибрирующий звук - мягкое урчание, похожее на далёкий гром.
Коснулась носом его плеча, потом провела шершавым языком по трём царапинам на его правой щеке - тем самым, что остались с детства. Знак усыновления.
Она обошла костёр - медленно, чуть припадая на переднюю лапу. Обнюхала рану Шугеш. Потом подошла вплотную к Охотнику. Тот не двинулся. Только правый, светло янтарный глаз слегка прищурился, а левый, тёмный, остался открытым.
Львица постояла секунду, втягивая запах незнакомца. Не учуяв угрозы, спокойно отвернулась и легла рядом с Энкиду.
Охотник медленно убрал руку с топора.
- Она спасла меня от гиен. Семь лет оберегала как настоящая мать. Без неё я лежал бы костьми в степи.
- Боги были милостивы к тебе, - заметил Охотник.
- Богом для меня был Уршу - вожак прайда. Без его согласия прайд меня бы не принял, - Энкиду погладил львицу по седому загривку. - Уршу заменил мне отца. У него я многому научился.
Охотник кивнул, подбрасывая ветку в костёр.
- Приветствую тебя, Ниншу, - сказал он негромко. - Ты вырастила хорошего сына. Достойная мать.
Львица приоткрыла янтарный глаз, блеснув им в темноте, и снова закрыла - приняв похвалу как должное.
Энкиду коснулся трёх длинных царапин на своей правой щеке.
- Она несла меня зубами. За загривок. Я помню, как она дышала. Я очень боялся. Она мурлыкала, чтобы я не плакал.
Он попытался воспроизвести звук - низкое, вибрирующее урчание. Получилось неуклюже.
Ниншу фыркнула и легла чуть ближе, прикрыв глаза.
Шугеш, собравшись силами, подползла к ней бочком, виляя хвостом и тихо поскуливая.
Костёр потрескивал, выбрасывая в темноту искры, похожие на угасающие звёзды.
Охотник смотрел на них. В свете углей они казались частями одного целого - звери и человек. Львица была центром притяжения, собирая вокруг себя стаю. Рядом с ней каждому становилось спокойнее и уютнее.


Сцена 13. Гиены.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

Прохладный ветерок, стелющийся по земле, прошуршал в зарослях тамариска и пробежал между пастухом и Охотником. Не найдя ничего интересного, он отправился шептаться с тростником у реки.
Охотник снова взялся чистить топор. Энкиду повернулся к Шугеш, в который раз осматривая её рану.
Повисло тягостное молчание.
Вдруг Шугеш дёрнула ухом и приподняла голову. Тихонько заскулила от волнения и пошевелила хвостом.
Энкиду поднялся на колени, насторожив слух. Он повертел головой, пытаясь разглядеть в переплетении ночных теней источник постороннего звука.
В темноте вспыхнули два янтарных огня - глаза, устремлённые на костёр и людей.
Охотник переложил топор в правую руку и плавно приподнялся в боевую стойку.
Энкиду тоже вскочил на ноги - легко и без страха, словно не он пару часов назад лежал без сознания.
- Ниншу пришла! Идёт с наветренной стороны. Охотник, это свои!
Из темноты за пределами круга света вышла тень.
Шагов не было слышно - только мягкий, впитываемый травой шорох под тяжёлыми лапами. Львица.
Она была велика. Даже в старости её фигура напоминала мощное каменное изваяние. Шерсть, когда-то золотисто песчаная, поседела на морде и загривке, словно припорошенная инеем.
На левом боку - три старых, белёсых шрама: память о встрече с когтями гиен.
Шугеш нетерпеливо повизгивала и пыталась встать, но была ещё слишком слаба.
Ниншу остановилась на границе света. Её тёплые глаза - янтарные, с зелёным отблеском - медленно обошли Охотника и задержались на Энкиду.
В этом взгляде не было ни угрозы, ни страха - только узнавание и тихая, неизбывная усталость.
Энкиду сделал шаг навстречу, опустился на колени, обнял её за голову и уткнулся лбом в тёплую, пахнущую сухим ветром шерсть.
- Ниншу…
Львица медленно моргнула. Издала низкий, вибрирующий звук - мягкое урчание, похожее на далёкий гром.
Коснулась носом его плеча, потом провела шершавым языком по трём царапинам на его правой щеке - тем самым, что остались с детства. Знак усыновления.
Она обошла костёр - медленно, чуть припадая на переднюю лапу. Обнюхала рану Шугеш. Потом подошла вплотную к Охотнику. Тот не двинулся. Только правый, светло янтарный глаз слегка прищурился, а левый, тёмный, остался открытым.
Львица постояла секунду, втягивая запах незнакомца. Не учуяв угрозы, спокойно отвернулась и легла рядом с Энкиду.
Охотник медленно убрал руку с топора.
- Она спасла меня от гиен. Семь лет оберегала как настоящая мать. Без неё я лежал бы костьми в степи.
- Боги были милостивы к тебе, - заметил Охотник.
- Богом для меня был Уршу - вожак прайда. Без его согласия прайд меня бы не принял, - Энкиду погладил львицу по седому загривку. - Уршу заменил мне отца. У него я многому научился.
Охотник кивнул, подбрасывая ветку в костёр.
- Приветствую тебя, Ниншу, - сказал он негромко. - Ты вырастила хорошего сына. Достойная мать.
Львица приоткрыла янтарный глаз, блеснув им в темноте, и снова закрыла - приняв похвалу как должное.
Энкиду коснулся трёх длинных царапин на своей правой щеке.
- Она несла меня зубами. За загривок. Я помню, как она дышала. Я очень боялся. Она мурлыкала, чтобы я не плакал.
Он попытался воспроизвести звук - низкое, вибрирующее урчание. Получилось неуклюже.
Ниншу фыркнула и легла чуть ближе, прикрыв глаза.
Шугеш, собравшись силами, подползла к ней бочком, виляя хвостом и тихо поскуливая.
Костёр потрескивал, выбрасывая в темноту искры, похожие на угасающие звёзды.
Охотник смотрел на них. В свете углей они казались частями одного целого - звери и человек. Львица была центром притяжения, собирая вокруг себя стаю. Рядом с ней каждому становилось спокойнее и уютнее.


Сцена 14. Отравление.
Урук. Храм Инанны. Восемь лет назад.

У ворот храма Инанны Гильгамеш на минуту задумался:
«Нужно ли было приходить сюда? Может, стоило сначала посоветоваться с матерью? Ещё не поздно вернуться».
Величественный зиккурат, казалось, ждал: сделает ли он шаг? Или так и останется стоять, цепляясь за материнский подол?
По улице сновали люди. Никому не было дела до высокого юноши, остановившегося на ступенях, - до его сомнений и до причин, приведших его сюда.
«Пора уже принимать собственные решения. Нельзя бесконечно бегать за советом к матери. Мне уже семнадцать. Что мне сделает десяток жриц?» - решил Гильгамеш.
Сегодня утром, когда он упражнялся с копьём во внутреннем дворе эдуббы, явился посыльный. Мальчик в грубой шерстяной тунике, с выбритым наголо черепом - храмовый сирота, один из тех, кого жрецы собирают по деревням для чёрной работы в храме.
- Царь Думузи ждёт тебя в храме Инанны, сын Лугальбанды. Он желает говорить о твоём отце.
Отец.
Семь лет прошло после смерти Лугальбанды, но он всё ещё незримо присутствовал рядом. Решаясь на какой-то поступок, Гильгамеш часто задавал себе вопрос: «А как бы поступил Лугальбанда в этой ситуации?»
«Уж точно не пошёл бы за советом к старшим», - подумал юноша и шагнул вперед.
Внутри храма Инанны было прохладно и сумрачно - свет сюда пробивался неохотно, фильтруясь через высокие решётки и завесы из крашеной шерсти, поглощая звуки города. Здесь пахло не пылью и навозом, а дорогими маслами, старым деревом, чем-то сладким, приторным, от чего кружилась голова.
Гильгамеш шагал по коридору, чувствуя, как его тень длинной полосой тянется по мозаичному полу. Он был молод и невероятно силён - широкоплечий и статный. Но в этом храме, среди теней, шёпота и скользких взглядов храмовых служителей, он чувствовал себя не героем, а учеником, которого позвали к строгому наставнику.
Он остановился у тяжёлой кедровой двери, украшенной резьбой в виде переплетающихся тростников. Стражи у двери не было. Только тишина и странный, густой аромат.
Гильгамеш толкнул дверь. Она подалась бесшумно.
Внутри царил полумрак. Комната была небольшой, с одним окном, закрытым тяжёлыми ставнями. Стены обиты тканями, чтобы ни один звук не просочился наружу. В центре, на возвышении, полулежал Думузи.
В углу тлел очаг. Огня почти не было - только угли, раскалённые до багрового свечения, а над ними тянулась струйка дыма. Это был не обычный дым как от сушёного навоза или поленьев тамариска. Он был густым, маслянистым, с горьковатым привкусом, который чувствовался, даже когда Гильгамеш задерживал дыхание.
- Войди, сын Лугальбанды, - голос Думузи звучал тихо, с хрипотцой, словно шелест сухой травы. Он не повернул головы. - Я ждал тебя. Твой отец хочет говорить с тобой.
- Мой отец давно умер.
- Твой отец стал богом. Боги не умирают. Мы беседуем с ним время от времени о судьбах Урука. В этом храме такое возможно.
Думузи выглядел старше своего возраста – лет на десять, если не больше. Кожа землистого оттенка, расширенные поры на лбу, губы, покрытые сухой коркой. Но больше всего поражали глаза: большие, тёмные, со зрачками, которые не сужались даже на свету, будто смотрели не в комнату, а сквозь неё. На левом запястье темнела татуировка - три переплетённых колоса. В пальцах Думузи вертел длинную глиняную трубку с медной инкрустацией.
- Почему же он не является ко мне?
- Ты был слишком юн и не готов к такой встрече. Теперь это время пришло. Он хочет многое тебе рассказать. Скоро ты займёшь своё место на троне. Я всего лишь регент. Я должен уйти. Кто сможет лучше, чем Лугальбанда, передать тебе мудрость государственного управления? В твоих руках будут жизни многих тысяч людей.
- Хорошо. Что я должен делать?
Думузи слабо улыбнулся. Губы треснули. Он потянулся к невысокой жаровне, где тлели угли, и бросил в них горсть тёмных, скрученных листьев. Дым мгновенно сгустился, приобретя резкий, горьковатый, металлический запах дикой руты.
- Ложись на кушетку... - Думузи провёл большим пальцем по татуировке на запястье, растирая что-то, и откашлялся, - закрой глаза и постарайся ни о чём не думать. Освободи сознание для откровений Лугальбанды. Он придёт, ты это сразу поймёшь. Только сначала прикрой дверь - вам не должны мешать.
Гильгамеш сделал, как сказал Думузи. Долг сына и любопытство боролись в нём с инстинктом самосохранения. Воздух щекотал горло, вызывая лёгкое першение. Правый, янтарный глаз уже начал слезиться.
- Дыши глубже. Дым поможет тебе раскрыть внутреннее зрение. Здесь никого нет. Тебе ничего не угрожает. Я тоже уйду. Оставлю вас наедине. Не пристало регенту слушать разговор отца с сыном.
Глаза Гильгамеша закрывались. Он попытался встать - и не смог. В ушах зашумело, будто он нырнул в Евфрат и не выныривал целую вечность.
Думузи с видимым усилием поднялся на ноги. Его тень скользнула по полу, накрыла Гильгамеша. Он прошёл к двери и обернулся:
- Скоро ты встретишься со своим отцом. В этом будь уверен.
Тяжёлая кедровая дверь закрылась с глухим стуком. Щелкнул бронзовый засов.
Гильгамеш остался один.
Дым становился всё гуще. Глаза слезились, горло сжималось, и каждый вдох отдавался в груди жжением.
Он попытался крикнуть - из горла вырвался только хрип.
Потолок расплывался. Решётчатая отдушина, узкая, как бойница, казалась теперь такой далёкой, будто до неё было не два локтя, а целая вечность.
«Мама...», - подумал Гильгамеш.
И провалился во тьму.


Сцена 15. Хумду.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Семь лет я прожил в прайде. Львята, что росли со мной, вырастали и уходили. Рождались другие - тоже уходили. А я оставался. Рос сильным и ловким, участвовал в охоте. Но за молодыми львами одногодками мне было не угнаться - ни в силе, ни в скорости. К этому привыкли. Жизнь шла своим чередом. Уршу был мудр. А Ниншу… тогда она была не такой седой, как сейчас. Она была ветром на охоте. Я думал, что так будет всегда.
Он замолчал, прислушиваясь к ночным звукам степи. Шугеш спала, но её ухо дёргалось, ловя каждый шорох.
- Я ошибался, - продолжил Энкиду. Голос стал тише, суше - как высохшая глина. - Однажды ветер изменился. Вместо запаха полыни и газелей он принёс тревогу. Прайд почуял её раньше меня. Львицы встали. Уши - к ветру. Детёныши жались к матерям, перестали играть.
Чужак повадился ходить по их тропам. Оставлял метки. Всё чаще. Уршу обходил границы, но встречи не происходило.
А потом он отобрал добычу у львиц. Не ушёл. Остался. Смотрел.
- Это был он? Хумду? - спросил Охотник.
- Он, - кивнул Энкиду. - Вышел на закате. Огромный. Темнее сумерек, даже в последних лучах. Левое ухо рваное - кусок кожи болтался, как сухой лист. Глаза - светлые, жёлтые, почти белые. В них не было злости. Только расчёт. Он не шёл - переваливался. Гора мяса и жестокости. Не прятался. Пришёл убивать.
Энкиду выдохнул - звук сорвался в низкий хрип.
- Хумду был молод. Сильный, как бык онагра. Грива - чёрная, почти до живота. Уршу - стар. Шрамы на боку, грива поредела, лапы не такие быстрые. Но он не побежал. Встал на холм. Хвост прямой. Грива прижата к шее. Готов к бою, но не хочет. Прорычал коротко: «Уходи. Ты чужой».
Хумду ответил - резким, раскатистым звуком, с металлическим лязгом, будто камень ударил о наковальню. «Моё», - означал этот звук.
Они начали кружить, не сводя глаз. Каждый шаг - выверенный. Хумду бросился первым. Уршу отпрянул. Пыль взвилась. Когти сверкнули. Зубы клацнули у самой шеи. Хумду бил часто, тяжело, пытаясь сбить старого с ног. Уршу не шёл в лоб - уходил, кружил, заставлял молодого тратить силы. Силы - не вода в Евфрате, они кончаются.
Ниншу издала низкий, утробный звук - не рык, а стон. Она прикрыла глаза лапами, словно пытаясь закрыться от воспоминаний Энкиду.
- Удар пришёлся в плечо. Уршу устоял. Ответил - рассёк ему морду. Кровь брызнула, но Хумду даже не дёрнулся. Он словно не чувствовал боли. Не знал усталости.
Я схватил камень. Побежал. Ниншу сбила меня с ног, прижала к земле, зарычала в лицо. Я бился, кричал. Она не отпускала. Зубы на загривке говорили без слов: «Ты не лев. Погибнешь».
Львицы увели львят к реке, в высокий тростник.
- Хумду не отступал. Он шёл напролом. Ударил лапой - Уршу отлетел на три шага. Ударил снова - кость хрустнула, как сухая ветка под копытом онагра. Уршу падал. Вставал. Падал. Кровь текла из пасти, мешалась с пылью. Хумду не торопился. Он ждал. Когда старик лёг на бок, дыша с хрипом… Хумду добрался до горла. Не рвал - давил. Уршу хрипел, пытался встать, но лапы уже не держали. Потом затих.
Энкиду провёл ладонью по лицу.
- Хумду стоял над ним. Грива в крови, морда разодрана, но он даже не тяжело дышал. Поднял голову. Зарычал так, что у меня внутри всё оборвалось. Ниншу задрожала - я чувствовал её тело. Она знала, что будет дальше.
- Что?
- Он пошёл к реке. К тростнику. Где львицы спрятали львят.
Энкиду закрыл глаза.
- Я побежал за ним. Ниншу не смогла удержать - я вывернулся, укусил её за лапу. Она взвизгнула, но не погналась. Поняла: уже не важно.
Я бежал. Тростник хлестал по лицу. Ноги скользили по грязи. Впереди - визг. Львицы пытались защитить детёнышей. Хумду был слишком силён. Он не дрался - отшвыривал. Одну ударил лапой так, что она отлетела в воду и уже не поднялась.
- Я добежал, увидел - и остановился.
Энкиду открыл глаза. В них не было слёз - только пустота.
- Он убивал их одного за другим. Львят. Не для еды. Просто так. Хватал за загривок, встряхивал, ломал хребет, бросал. Маленьких, ещё слепых - раздавил лапой. Я стоял и смотрел. Не мог пошевелиться. А потом одна львица - та, что выжила - метнулась мимо меня, бежала прочь в степь. Хумду погнался за ней. Меня не тронул.
Я остался среди мёртвых. Тростник пах кровью. Те, что ещё дышали, пищали тонко, как птицы. Я не знал, что делать. Потом услышал шаги - тяжёлые, медленные. Хумду возвращался.
- Я побежал.
- В степь? - спросил Охотник.
- Куда угодно. Лишь бы подальше. Бежал, пока не кончилось дыхание. Упал в канаву. Просидел там до утра. Думал, найдёт по запаху. Но не нашёл. Или не захотел.
- Зачем ему было тебя убивать? Ты человек.
- Я был частью прайда. А Хумду не оставил ничего. Ни львят. Ни памяти об Уршу. Но меня… может, побрезговал. Может, не счёл соперником.
Энкиду посмотрел на Охотника.
- Я вернулся через три дня. Прайд уже подчинился. Львицы ходили с опущенными головами. Ниншу лежала отдельно - у холма, где погиб Уршу. Я подошёл. Она не прогнала. Лизнула в щёку. Один раз. И я понял: она прощалась.
- Ты больше не видел её до сегодняшней ночи?
- Нет. Я ушёл. Жил один. Сначала боялся всего - каждого шороха, каждого запаха. Потом привык. Нашёл высокую траву у реки. Научился охотиться на мелкую дичь. В прайд не вернулся. Не мог смотреть на Хумду.
Он замолчал. Костёр почти угас. В тишине стало слышно, как Ниншу дышит - ровно, спокойно. Старая львица спала, положив голову на лапы.
- Она осталась с ним, - сказал Энкиду тихо. - У львицы без прайда нет будущего. Но сегодня она пришла. Ко мне.


Сцена 16. Пропал наследник.
Урук. Храм Нинсун. Восемь лет назад.

- Сабум, это правда, что руку тебе оторвал сам Хумбаба? - Девчонка лет пяти, дочь одной из храмовых ткачих, присела рядом, подперев щёку кулачком.
Сабум сидел на корточках у восточной стены внутреннего двора, опираясь спиной о тёплую глину. В правой руке - короткий нож, левой культёй зажат кусок кедровой ветки. Он вырезал фигурку.
- С Хумбабой я не встречался. Воевал я в отряде Лугальбанды в горах Забали. Много там наших полегло. Но и там не нашлось воина, который смог бы меня покалечить.
- Как же ты лишился руки? - не сдавалась малышка.
- Расскажи, расскажи, Сабум! - малолетние воспитанники храма Нинсун окружили старого вояку. - А это ты льва мастеришь?
- Тихо, тихо, не все сразу.
Стружка падала на глиняную крошку. Трое храмовых детей сидели у его ног, затаив дыхание. Он не смотрел на них, не улыбался.
- Видно, прогневил богов. Упала на руку тяжёлая балка, когда мы с Лугальбандой западные ворота ставили. Обрушился свод. Царь был наверху, я внизу. Царь погиб, а меня завалило лесами и кирпичом. Пришлось рубить руку, чтобы выбраться.
- Так ты сам себе руку отрубил? - детские глаза округлились.
- Сам - это когда по своей воле. А тут боги пожелали укоротить - мне пришлось исполнять. И тебе язык укоротят, если будешь много болтать.
Девчушка зажала рот ладошкой и умолкла.
Деревяшка приобретала форму льва. Игрушка была грубоватой, но выразительной.
- Лев, как злой рок, подкрадывается неслышно, - старик медленно передвигал фигурку по земле в сторону детей. - Стоит тебе зазеваться - и он прыгает!
Деревянный лев взметнулся вперед. Дети взвизгнули и отскочили, как испуганные воробьи.
Сабум едва заметно улыбнулся.
- Этот лев вам не страшен. Будет вас охранять. Возьми, - старый воин протянул игрушку ближайшему мальчику. - Приходите после занятий. Будем вырезать быка. А я пойду проверю, как наследник урок исполняет. Все должны заниматься. Тогда нас никто не победит.
; ; ;
- Корень похож на наш, но лист уже, - отметила вслух Нинсун. Напротив неё, на низкой скамье, сидел хурритский купец с седой бородой. - И пахнет иначе.
Она возилась в саду ещё с рассвета, подрезая сухие ветки роз. Но сейчас её занимали другие растения: два новых куста, привезённые купцом из Элама.
- Госпожа, это от желчных камней. Надо настаивать на кислом пиве три дня, потом пить по глотку.
- Настой или отвар?
- Настой. Отвар убивает силу.
Нинсун кивнула, прижала лист к носу, закрыла глаза. Сабум, стоявший в тени колонны, старался не отвлекать. Он немного разбирался в травах. Мак - от боли, клещевина и подорожник - для ран.
Но его знания были каплей в Евфрате по сравнению с тем, что росло в саду Нинсун.
Сабум уважал госпожу за то, что она не сидит сложа руки. Вдова, жрица, мать - а возится в земле, как простая крестьянка. Не отрывается от земли - это хорошо. Многие жрецы даже голову поднять не могут от своих табличек. Для них что зверь, что роща - всего лишь черточки на глине.
- Что-то рано наследник закончил занятия сегодня, - наконец решился он подать голос. - Враги, наверное, не спят до обеда. Тренируются, чтобы победить нас. А он где?
Пальцы Нинсун, испачканные землей и соком трав, аккуратно перевязывали тонкую веточку шерстяной нитью.
- Что же ты не следишь за учеником, Сабум? Утром он твой, - парировала жрица, не поворачивая головы.
- Думал, он у тебя, госпожа. На тренировочной площадке его нет.
- Наверное, пошёл готовиться к завтраку. Увидим его за столом - там и спросишь.
- Как скажешь, госпожа.
; ; ;
Нинсун сидела во главе стола, перед ней стояло глиняное блюдо с лепёшками и мёдом, но она не притронулась к еде. Сабум занял место справа. Остальные - старшие жрицы, писцы, несколько ветеранов - сидели молча, косясь на пустое место Гильгамеша. Все ждали.
- Может, ушёл на охоту? - неуверенно подала голос молодая жрица Барани.
- Без оружия? - Сабум повернул к ней голову. - Без лука, без копья, без собак? Я проверил его комнату. Всё на месте.
- Тогда куда?
Повисла пауза, натянутая, как тетива лука.
- На этот вопрос, - Нинсун поднялась, - мы сейчас найдём ответ.
Она вышла из-за стола, и Сабум пошёл за ней, не дожидаясь приказа.
Обошли всё, что можно было обойти. Эдубба. Стрельбище. Конюшни. Северные ворота. Южные ворота. Рынок. Даже дом утех на пристани - туда Сабум зашёл сам и вышел через минуту, качая головой.
Никто не видел Гильгамеша с утра.
Последним его видел охранник, которого сменили. Он заметил, как к Гильгамешу подошёл мальчик из храмовых служек - бритый наголо, в грубой тунике. Тот прибежал откуда-то, что-то сказал, и Гильгамеш ушёл с ним.
- Откуда мальчик? - спросила Нинсун, и голос её звучал уже не тревожно, а металлически.
- Из храма Инанны, - ответил охранник. - Я узнал его по выцветшей отметине на лбу. Такие ставят на кухонных рабов.
Нинсун закрыла глаза.
Сабум стоял рядом, перебирая пальцами рукоять меча. Он не смотрел на неё - он смотрел на улицу, в сторону зиккурата Инанны, который возвышался над городом, как каменный утёс.
- Госпожа, - сказал он тихо. - Разреши собрать людей.
- Собери всех, - ответила Нинсун, не открывая глаз. - Пойдём вместе.
- В храм Инанны? - переспросил Сабум.
- В храм Инанны, - твёрдо ответила Нинсун.


Сцена 17. Спасение Гильгамеша.
Урук. Городская площадь. Восемь лет назад.

Отряд храмовой стражи Нинсун - двенадцать воинов с копьями и щитами - двигался по главной улице Урука быстрым, мерным шагом. Впереди шла Нинсун в тёмно-синей траурной тунике, без головного убора, с распущенными волосами - знаком великой беды. Сабум шагал справа, сжимая в правой руке меч, а левой культёй прижимая к боку щит. За поясом у него торчал небольшой топор.
- Госпожа, - сказал он тихо, не оборачиваясь, чтобы слышала только она, - толпа собирается.
Из переулков, с рынка, из мастерских - отовсюду стекались люди. Гончары, ткачихи, носильщики, торговцы, жрецы мелких храмов - все молча присоединялись к шествию, образуя за стражей длинный людской хвост. Весть об исчезновении наследника престола, сына Лугальбанды, в чьих жилах текли две доли божественной крови, уже облетела город.
- Пусть идут, - ответила Нинсун, глядя на многоколонный портал храма Инанны, возвышающийся над черепичными крышами. - Нам понадобится поддержка.
Слухи летели быстрее стрижей: «Наследника убили!», «Жрецы Инанны похитили его!», «Боги требуют справедливости!».
Толпа сгустилась у подножия ступеней. Крики сотен голосов разрывали прежний покой города:
- Выдайте Гильгамеша! - Сына Лугальбанды к нам! - Где божественный наследник?!
Храм Инанны возвышался перед ними - массивный зиккурат из обожжённого кирпича, украшенный лазуритом и золотыми розетками. У входа выстроилась храмовая стража - в начищенных кирасах, с копьями наперевес. Но и они выглядели напуганными: слишком много людей собралось у подножия.
На ступенях стояли жрецы в красных одеждах. Нинсун не выглядела паломницей. Сейчас она была полководцем, идущим на штурм.
- Остановись, Нинсун! - крикнул старший жрец, высокий мужчина с выбритой головой. - Ты не смеешь входить сюда с оружием! Это святотатство!
Она не сбавила шага.
- Мой сын находится в этом храме, - сказала она ровно, без дрожи. - Если вы не вернёте его сейчас же, горожане разберут ваш зиккурат по кирпичу. И я не стану их останавливать.
Она указала на приближавшуюся толпу. Крики стали отчётливее:
- Отдайте Гильгамеша! - Смерть похитителям!
Жрецы переглянулись. Старший попятился.
- Мы не держим твоего сына. Он ушёл…
- Лжёшь, - отрезала Нинсун. - Стража видела, как служка вашего храма привёл его сюда. Прочь с дороги. Или мы идём на штурм.
Кто-то из толпы швырнул камень. Он ударился о золочёную филёнку ворот. Стражники дёрнулись, поднимая щиты.
- Мы не уйдём! - кричали люди. - Мы знаем, он здесь!
Нинсун повернулась к своим воинам:
- Приготовиться.
Копья опустились. Щиты сомкнулись. Храмовая стража Инанны расступилась: слишком страшен был взгляд этой женщины, слишком реальна угроза толпы.
Сабум шагнул вперёд и резко толкнул жреца краем щита. Тот пошатнулся, упал на колено, выронив жезл.
- Ещё герои есть? - бросил Сабум.
Никто не двинулся.
Отряд вошёл во внутренний двор. Жрицы в голубых одеждах замерли у колонн, служки с бритыми головами попрятались за статуи. Кто то побежал докладывать, но Нинсун даже не взглянула в ту сторону. Она шла прямо к центральному зданию, к деревянной двери, окованной медью.
- Обыскать всё, - приказала она. - Каждую комнату. Каждый подвал. Найти Гильгамеша.
Она схватила за плечо первого попавшегося служку - юношу лет пятнадцати с отметиной раба на лбу.
- Где царевич? Говори - или умрёшь сейчас.
Юноша задрожал.
- Ку… курительная комната… второй этаж… восточное крыло…
Нинсун оттолкнула его и побежала вверх по лестнице. Сабум - за ней, тяжело дыша, перепрыгивая через две ступени.
Восточный коридор был погружён в полумрак. Дверь в конце. Из под неё тянулся сероватый дым. Она не помнила, как оказалась у порога: тело двигалось само. Руки уже толкали тяжёлую створку. Дверь не поддалась.
- Сабум!
Сабум выхватил топор и ударил. Лезвие врубилось в дерево рядом с засовом. Второй удар. Третий. Дверь распахнулась - и из комнаты ударил запах.
Гармала. Дикая рута. Горький, тяжёлый дым.
Комната была маленькой. Окно закрыто тяжёлой ставней. В углу тлели угли в жаровне, на них - сухие листья и корни. Дым висел плотной пеленой, разъедая глаза. На глиняном ложе, скорчившись, лежал Гильгамеш.
Он был жив - грудная клетка поднималась редко, судорожно. Губы синие. Веки полуоткрыты. Зрачки не реагировали на свет. Изо рта - белая пена, смешанная с кровью: прикусил язык.
- Выносите! - крикнула Нинсун, падая на колени рядом с сыном. - Живо! На воздух!
Двое воинов вошли, прикрыв дыхание одеждой. Осторожно подняли Гильгамеша - тяжёлого, обмякшего, как мешок с песком.
Во внутреннем дворе жрицы Инанны жались к колоннам, не смея приблизиться. Народ снаружи взревел, когда увидел, что выносят тело, но здесь, за стенами, слышны были только сиплое дыхание Сабума и чёткие команды Нинсун.
Она сорвала с пояса кожаный мешочек, вытряхнула содержимое на каменную плиту: корень солодки, горчицу, соль.
- Молоко, воду - что угодно! - крикнула она.
Гильгамеша уложили на бок, подстелив циновку. Кто-то подал бурдюк с овечьим молоком. Нинсун добавила туда соль и горчицу, взболтала. Повернула голову сына, разжала ему зубы. Мутная жидкость потекла в горло. Парень содрогнулся. Рвота вырвалась наружу - тёмная, зловонная, с зелёными вкраплениями.
- Давай, сынок, выталкивай, - шептала Нинсун, гладя его по лбу. - Всё это собралось в тебе. Выплёвывай.
Гильгамеш бился в конвульсиях, пальцы скребли камень. Сабум держал его за плечи, не давая удариться головой. Лицо воина было искажено гневом и бессилием.
- Ещё, - Нинсун влила немного воды. - Ты не умрёшь. Не сегодня.
Кашель стал слабее. Дыхание - глубже. Синева уходила с губ.
Гильгамеш открыл глаза. Мутные, не фокусирующиеся. Он увидел лицо матери.
- Ма… - хрипло выдавил он. - …холодно…
- Потерпи. Худшее позади.
Гильгамеша уложили на носилки и накрыли плащом.
Нинсун поднялась. Туника была испачкана рвотой и пылью, волосы растрёпаны. Но когда она повернулась к жрицам Инанны, те отступили.
В глазах Сабума стояли слёзы, которые он поспешно вытер тыльной стороной ладони.
- Служку, который привёл царевича, - арестовать. Найдите Думузи и приведите ко мне. Возражений не принимать, - приказала Нинсун.
- А Инанна? - спросил Сабум.
- С ней я поговорю позже. - Она повернулась к воинам. - Несите Гильгамеша домой. Не через город - через задние ворота. Народ не должен видеть его таким.
- А что сказать людям? - спросил Сабум.
Нинсун остановилась. Ветер шевелил её тёмные волосы. Она знала: если сейчас промолчит, храм Инанны перехватит инициативу.
- Скажите им правду. - Её голос зазвенел, как удар по медному щиту. - Сын Лугальбанды прошёл испытание огнём и дымом. Он вернулся из царства мёртвых. Боги испытали его плоть, но не сломили дух. Посвящение состоялось. Торжественный обряд проведём, когда он окрепнет. А пока пусть знают: Гильгамеш - царь Урука.


Сцена 18. Энкиду один.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- После встречи с Хумду я не мог оставаться на месте, - сказал Энкиду. Голос его стал тише, словно он рассказывал не Охотнику, а углям костра. - Мне снилась кровь. Львята, которые пищали. Этот запах - железный, солёный. Я просыпался и бежал. Не знал куда - просто туда, куда ноги несли.
Ниншу, старая львица, лежала чуть поодаль, наблюдая за огнём тяжёлым, немигающим взглядом.
- Потом встретил их. Стадо газелей. - Энкиду поднял голову, и в его глазах отразился огонь. - Они паслись у старого русла, там, где земля ещё помнит воду. Я пошёл за ними. Не приближался, не охотился. Просто смотрел. Они бежали - я бежал. Они пили - я пил из той же лужи. Они ложились - я ложился в стороне, чтобы не пугать.
- Зачем? - спросил Охотник.
- Не знаю. - Энкиду пожал плечами - жест, который он, видимо, перенял у людей, но делал неуклюже, как волк, пытающийся сесть на задние лапы. - Они были… не как львы. Газели не убивают. Они просто едят траву и смотрят. У них глаза большие, любопытные, если нет угрозы. Я хотел быть рядом. Мне было десять лет.
Он замолчал, прислушиваясь. Где-то далеко завыли шакалы - хрипло, прерывисто.
- Однажды я вступился за газелей, - Энкиду понизил голос. - Шакалы. Серые, трусливые, с тонкими мордами. Они шли по следу хромой самки. Она повредила переднюю ногу. Я знал: догонят - разорвут.
- Ты убил их?
- Одного. Остальные убежали. - Энкиду посмотрел на свои руки. - Я не думал. Бросился из травы. Зарычал как лев - это я умею. Шакалы замерли. Я схватил ближнего. Сломал хребет. Он взвизгнул - тонко, как мышь. И всё. Газели смотрели на меня. Потом отвернулись. Я смотрел на убитого и не понимал - кто я?
Охотник молчал. Энкиду провёл ладонью по лицу - три шрама чернели на правой щеке в свете костра.
- Заступился за газелей. Значит, они - моя стая. Семья, как говорят люди. Значит, я не один.
- Я научился находить ловушки, - продолжил он. - Люди ставили их по краям пастбищ. Ямы с кольями на дне. Сети между кустами тамариска. Силки из сухожилий. Газель ступает - петля затягивается. Они кричали. Я приходил помочь.
- Ты разрушал ловушки?
- Сначала просто закапывал ямы. Бросал туда землю, камни, чтобы колья не торчали. - Энкиду усмехнулся невесело, одними уголками губ. - Однажды сам чуть не упал. Не заметил яму под стеблями тростника. Ухватился за ветку, повис. Снизу торчали колья. Если бы упал… - он помолчал, - там бы и остался.
- А сети?
- Пытался рвать зубами. - Энкиду обнажил клыки. - Верёвки - кручёные, прочные. Это долго. Однажды меня чуть не поймали. Двое охотников. Увидели, что я перегрызаю силки, закричали, побежали за мной с дубинами.
Он протянул руки к теплу, ловя редкие язычки пламени.
- Что-то в памяти осталось от жизни среди людей. Какие-то слова я не забыл. И видел однажды, как человек резал верёвку острым камнем. Камень был острым, как клык шакала. Я стал искать такой. Потом придумал, как сделать камень острым. Откалывал тонкими пластинами, чтобы получилась острая грань. С ним сети давались легко.
Энкиду показал кремнёвый нож.
- Сам сделал. Из камня много полезного можно сделать. Нужно только бить правильно. Скоро у меня был топор, потом копьё. Я следовал за стадом. Пил речную воду, ловил рыбу. Копьём рыбу добыть было легче, чем руками. Коренья, ягоды собирал.
Ветер прошёлся по степи, пригнув сухую траву.
- Обходил пастбища ночью, - Энкиду посмотрел на звёзды, - когда людей нет. Вдоль троп к водопою. Свежие ямы - засыпал. Силки - срезал ножом. Газели привыкли. Видят меня - не бегут. Поднимают головы. Щиплют траву.
Он замолчал. Костёр потрескивал. Где-то в темноте ухнула сова.
- Я жил так шесть лет, - продолжил он. - Или семь? Не считал. Трава зеленела, желтела. Роса выпадала. Река мелела. Мы шли с газелями на юг, потом возвращались. Думал, что так будет всегда. Потом пришли люди с собаками. Охотники. Много. С луками. Оцепили всё пастбище. Погнали газелей в загон. Я спрятался в тростнике, смотрел. Они не видели меня.
Одна из газелей - молодая, с белым пятном на лбу - пробежала рядом со мной. Я выскочил, заорал по львиному, размахивал копьём и топором. Охотники испугались. Отступили. А я побежал за газелями к реке, где высокий тростник. Мы бежали вместе. Тяжёлое дыхание. Топот. Запах шерсти. Переплыли протоку. Стрелы свистели, падали в воду. Ни одна не достала. Я вывел их в низину. Там болото. Гнилая вода. Комары. Люди не ходят.
- Ты спас стадо.
- Я спас их в тот раз, - сказал Энкиду. - Но они всё равно ушли. Газели не понимают, кто спасает. Они знают только запах опасности. А я пах кровью. Людьми. Как охотник. Однажды вожак - старый самец с кривым рогом - посмотрел на меня, фыркнул и повёл стадо прочь. Я пошёл за ними. Они ускорились. Я побежал. Они побежали быстрее. Я остановился. Они исчезли в степи.
Я снова остался один.


Сцена 19. Кто виновен.
Урук. Храм Инанны. Восемь лет назад.

«Да будет записано на глине, да будет услышано богами и людьми.
Я, Думузи, пастырь народа Урука, избранник богини Инанны, которой принадлежит жизнь моя и дыхание моё, вещаю последнее слово своё прежде, чем ступить на путь, ведущий в царство подземное.
С того дня, как Лугальбанда, царь великий, ушёл к предкам, держал я жезл власти по воле богини, пока наследник его, Гильгамеш, сын Нинсун, не достиг возраста силы и разума.
Время пришло.
Посему вверяю я бразды правления Гильгамешу, носителю двух третей божественной сущности, тому, чья рука крепка, а сердце полно огня. Ему я передаю Урук, дабы он отныне судил, защищал и вёл город своей рукой, и дабы стены Урука стояли крепко перед лицом врагов.
Сегодня он войдёт в покои мои в храме Инанны, где я слушал голоса предков и принимал откровения богов. Пусть духи, что вещали мне, отныне вещают ему.
А я - ухожу.
Спускаюсь я в Подземный мир, чтобы занять место среди теней, как Думузи древний, что уходит, дабы Великая Инанна, матерь наша и владычица, смогла покинуть подземелье и занять своё место на небесной круче, среди созвездий, дабы взирала она на Урук и даровала ему хлеб, вино и плодовитость скота.
Пусть знают все жители Урука:
Я, Думузи, оставляю этот мир света. Нисхожу в Иркаллу, в Недра, в Страну, откуда нет возврата. Иду добровольно, навсегда. Ухожу не в страхе, но в исполнение воли богини. Таков путь, что мне назначен.
 Да восславится Инанна, госпожа небес и битв, та, что поднимает и низвергает царей, та, что ведёт город к жизни.
Да будет Гильгамеш царём Урука. Да будет Инанна превознесена. Да будет город стоять вечно.
Записано рукой Думузи, в год, когда богиня открыла ему путь вниз, а наследнику - путь наверх».
Нинсун дочитала табличку и подняла глаза на Инанну. Та улыбалась своей холодной, мраморной улыбкой.
- Это шедевр лицемерия, - произнесла Нинсун. - Хочешь сказать, что прокуренная комната, где моего сына едва не убили, - это священное место общения с богами? Что немощный Думузи, истлевший от гармалы, чьи ноги забыли землю, а разум блуждает в бесовстве, сам «добровольно» пошёл на смерть, чтобы освободить место для Гильгамеша?
- Я не прошу тебя верить, сестра, - ответила Инанна. - Эти записи оставил нам Думузи перед тем, как отправиться в Кур. Сегодня жрецы прочтут его последнюю волю народу Урука.
- Это подлог! Всё, к чему ты прикасаешься, обращается в ложь! На моего сына совершено покушение. Он был на волосок от смерти.
- Я понимаю твоё материнское беспокойство. Но не я подвергла его суровому испытанию. Так распорядились боги. Гильгамеш добровольно вошёл в эту комнату. Думузи, прежде чем занять трон, тоже пришлось пройти через Царство мёртвых. И Думузи, и Гильгамеш с честью прошли посвящение. Сейчас мы готовим торжественный обряд воздаяния хвалы богам за их мудрость и милость к нам, недостойным, - за то, что они даровали Уруку достойного царя.
- Ты провела следствие? Кто писал эту табличку? Кто заманил Гильгамеша в курильню? Кто его запер? - не сдавалась Нинсун.
Инанна слегка склонила голову, будто слушала не слова, а отзвук далёкой свирели.
- Как же мне провести дознание, если единственный свидетель - у тебя? Что тебе сказал служка нашего храма?
- Он сказал, что за Гильгамешем его послал Думузи. Значит, Думузи хотел убить Гильгамеша?
- Зачем Думузи убивать Гильгамеша, если он сам тут же отправился в Подземное царство, освободив трон? - Инанна уже не скрывала иронии.
- Я хочу видеть Думузи. Или его тело. От него что-нибудь осталось?
- Нет ничего проще, сестра. Врата в Подземный мир открыты всегда. Ты можешь найти его там. Только обратно не возвращаются. Ни царь, ни жрец, ни раб.
Инанна поднялась с кресла и подошла к окну.
- Посмотри сюда, - сказала она.
В её лице проступило что-то нечеловеческое - маска богини, которой безразличны жизни смертных.
- Это вход в Иркаллу. Врата в Подземное царство.
Нинсун подошла. Там, у подножия стены, зияла тёмная пасть трупного колодца, куда сбрасывали тела прокажённых во время эпидемий.
У Нинсун похолодело внутри.
- Вы сбросили царя в трупный колодец? Как бешеную собаку? А как же обряд погребения? Молитвы, жертвы богам, траурная процессия? Люди, которые хотят проводить царя в последний путь?
- Жрецы не властны над волей монархов, - ответила Инанна. - Мы можем лишь молиться богам, чтобы те наставили царя на путь истины и добра. Думузи сам выбрал этот путь, а не погребение в родовом склепе.
Нинсун смотрела на тусклое отверстие колодца. Она понимала. Думузи был мёртв. Или умирал прямо сейчас, задыхаясь в яме, куда его скинули ещё до того, как она пришла в храм. Инанна заметала следы. Она уничтожила исполнителя, чтобы тот не заговорил. Превратила убийство в красивый миф.
Инанна подошла к Нинсун вплотную и чуть понизила голос:
- Думузи ушёл в Подземный мир, Нинсун. Его нет. А твой сынок, к счастью, остался здесь. Будь благодарна богам. Ты хочешь допросить Думузи? Пожалуйста. Вход открыт. Спустись туда. Найди его во тьме, среди гниющих тел тех, кого скосила проказа. Если сможешь отличить от остальных.
Зал опустел. Только жрицы продолжали стоять у колонн, боясь пошевелиться. Инанна не двинулась с места. Медленно, почти неслышно, она достала из кожаного футляра полированное медное зеркало. Посмотрела в него. Отражение было безупречным. Только губы чуть дрогнули, шепча слова, которые не были слышны даже богам.
Писец отложил стило. На табличке остались слова, которые через месяц будут переписаны в летопись Урука как истина.
В подвале храма, в террариуме, спали змеи, свернувшись кольцами.
А в трупном колодце у южных ворот - туда, куда никто не пройдёт без приказа, - лежало тело человека, которого ещё вчера называли царём Урука.


Сцена 20. Энкиду про Думузи.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Шамхат… - произнёс Энкиду и замолчал, словно пробуя имя на вкус. - Она не только стала моей женщиной. Она ещё и много рассказывала. О людях, о городе, о богах. Я тогда ещё не понимал, зачем люди рассказывают истории. У зверей всё проще: если хочешь, чтобы тебя услышали - рычи. Если хочешь, чтобы тебя поняли - тронь носом. А у людей - слова.
- Теперь ты понял? - Охотник слегка наклонил голову.
- Не всё. Но я узнал от неё, кто был хорошим царём в Уруке, а кто - плохим. Кто защищает слабых, а от кого исходит угроза. Мне нужно знать, что было раньше. Тогда я смогу понять, что сейчас.
В свете костра лицо Энкиду казалось резче, чем обычно. Львица Ниншу лежала неподалёку, положив морду на лапы. Овчарка Шугеш дремала; её широкая пасть с мощными челюстями, несмотря на размеры, сейчас выглядела совсем не грозной.
Охотник подбросил хворост в огонь.
- Люди придумывают истории, чтобы подменить прошлое. Иногда - чтобы приукрасить, иногда - чтобы развлечь собеседника. Но чаще - чтобы обмануть.
- Шамхат…
- Не рассказывай мне снова про её запах. Расскажи лучше про доброго царя Урука. Что именно она говорила?
Энкиду провёл ладонью по шрамам на щеке, помолчал.
- Она говорила, что раньше в Уруке был хороший царь. Думузи. Не такой, как нынешний. - Он чуть нахмурился, вспоминая. - Она говорила: «Думузи был мягким, но сильным. Он любил людей. Он был мужем богини». Я тогда не понял - как человек может быть мужем богини? Но она объяснила.
- Как объяснила?
Энкиду улыбнулся - кротко, почти по-детски.
- Через историю. Люди любят истории. Она сказала, что Инанна, Царица Небес, захотела узнать, что такое смерть. Она спустилась в подземный мир, и там её задержала Эрешкигаль, царица мёртвых. И чтобы Инанна вернулась, кто-то должен был занять её место. Думузи пошёл за неё. Добровольно. Потому что любил. Потому что таков был закон богов.
Он замолчал, глядя в огонь.
- Я спросил: «Почему он пошёл? Почему не убежал?» А она сказала: «Потому что любовь - это когда умереть не страшно. Страшно потерять». Я тогда не понял. Теперь… - он пожал плечами. - Теперь, может быть, начинаю понимать.
- В этой истории Думузи потерял Инанну. Инанна потеряла Думузи. Где здесь любовь?
- Думузи предпочёл смерть разлуке, - упрямо ответил Энкиду.
Охотник усмехнулся.
- Инанна, стало быть, предпочла жизнь, а Думузи - смерть.
Энкиду нахмурился. Слова Охотника портили картину в его голове. Это раздражало. Он продолжил, чтобы вернуть мысли в привычную колею:
- Инанна спустилась. Она сказала своей служанке: «Если я не вернусь через три дня, взывай к богам». И прошла через семь ворот. У каждых ворот с неё снимали украшения или одежды: корону, серьги, ожерелье, грудную подвеску, пояс, браслеты с рук и с ног. Последнюю ткань - и она вошла нагой перед троном своей сестры, Эрешкигаль.
Энкиду замолчал, глядя в пламя. Охотник ждал.
- Эрешкигаль испугалась. Или разгневалась. Она приказала: «Убейте её». Инанну пронзили копьём и повесили на крюк. Её мясо начало гнить. Три дня и три ночи она провела там. И на земле всё перестало расти. Скот перестал размножаться. Люди начали умирать, потому что без богини любви и плодородия мир застыл.
Потом служанка сделала, как велела богиня. Пошла к другим богам. Энки, бог мудрости, слепил из глины двух существ - без пола, без души, без имени. Он дал им траву жизни и воду жизни.
- «Ступайте в подземное царство, - сказал он, - и окропите тело Инанны шестьдесят раз».
- И они пошли? - спросил Охотник.
- Пошли. Эрешкигаль увидела их и удивилась: «Кто вы?» Они не ответили. Она предложила им еду мёртвых - они не ели. Предложила вино мёртвых - они не пили. Тогда она сказала: «Просите, что хотите». А они попросили тело Инанны. Эрешкигаль отдала. Они окропили его - и Инанна ожила.
Энкиду посмотрел на Охотника увереннее. Ему казалось, что инициатива теперь у него. Охотник слушал молча.
- Подземное царство не отпускает просто так, - продолжил Энкиду. - Нужна замена. И Думузи пошёл вместо неё. Или его увели. Шамхат говорила: «Царь должен спуститься, чтобы земля ожила». Он умирает для людей, чтобы они не забыли вкус хлеба. А она ждёт наверху. Плачет. И когда её слёзы касаются сухой земли, растёт новая трава.
- Шамхат рассказала тебе не всю историю. Или забыла кое-что, - заговорил наконец Охотник. - Эту легенду часто рассказывают детям, чтобы они не боялись темноты. Я дополню. Демоны - их называли галла - пришли с Инанной на землю. Они сказали: «Отдай нам того, кто не плакал о тебе».
Инанна поднялась в храм. У ворот сидела её служанка - плакала, рвала на себе волосы. Демоны прошли мимо. У ворот стоял её военачальник - плакал, разодрал одежды. Демоны прошли мимо. А в храме, на троне, сидел Думузи. В богатых одеждах. И не плакал.
- И что сделала Инанна? - спросил Энкиду.
- Указала на него. И демоны всё поняли. Они схватили Думузи. Он побежал, просил пощады. Превращался в газель, в ящерицу, в рыбу. Но демоны нашли его и убили. Инанне позже стало грустно - природа вновь стала чахнуть. Тогда она решила, что Думузи будет возвращаться. На полгода - весной и летом. В это время за Инанну в подземном мире будет томиться сестра Думузи, Гештианна. Тоже, наверное, не слишком скорбела.
Энкиду поднял голову. В его глазах отражался огонь - и что-то ещё, чего Охотник не мог разобрать.
- Шамхат сказала: «Вот каким должен быть царь. Тот, кто умирает и возвращается. Тот, кто жертвует собой ради урожая». Она сказала, что Думузи был хорошим. А нынешний царь… - Энкиду помолчал. - Я не знаю. Я никогда не видел его. Только слышал.


Сцена 21. Коронация.
Урук и окрестности. Восемь лет назад.

Первые четыре дня праздника Акиту слились для Гильгамеша в одну длинную полосу зноя и тишины. Акиту дом, вынесенный за пределы городских стен, стоял посреди полей. Внутри - ни ложа, ни стола, только очаг для жертвенного огня да глиняное изваяние Энлиля.
Нинсун с двумя жрецами привела его туда на закате.
- Четыре дня, - сказала она. - Ни мяса, ни вина, ни женщины. Только холодная вода из Евфрата, которой омывают лицо на рассвете, да ветер, гоняющий пыль по пустой дороге.
От «бога на две трети» ритуал очищения требовал «освободить сосуд», прежде чем наполнять новой сущностью.
Мать вышла. Гильгамеш остался один.
Он стоял босой на укатанной глине, чувствуя, как под ступнями живёт земля. Потом сел на циновку под навесом из тростника, глядя на мерцающую гладь Евфрата. Ему было семнадцать. В тишине акиту дома он слышал, как течёт время, как город дышит где то там, в стороне. Он знал, что Урук ждёт не просто царя, но живое воплощение божества, которое обеспечит, что Евфрат оросит поля, нивы дадут урожай и стада принесут приплод.
Голод ныл в животе, но это было терпимо. Хуже - тишина. И вынужденное безделье. Сначала мысли неслись вскачь, требуя действия. Но тело находилось в заточении. Мысли тянули его куда то, затем, смирившись с пассивным созерцанием, улеглись в голове.
Гильгамеш сидел, закрыв глаза, и дышал медленно, как учила мать: «Вдох - вбираешь силу земли. Выдох - отдаёшь слабость».
Лицо осунулось, но взгляд оставался твёрдым. Он, опершись локтями на колени, слушал, как за стенами акиту дома шепчет тростник и стрекочут цикады.
Звук медных литавр долетел до него издалека. Процессия выступала из города. Гильгамеш надел простую белую одежду очищения и вышел навстречу жрецам. Впереди несли статую отца - Лугальбанды. Золото на лице статуи было начищено до слепящего блеска, каменные глаза смотрели прямо на сына.
Гильгамеш опустился на колени в дорожную пыль.
- Отец, - прошептал он. - Я готов.
Он поднялся и встал позади статуи. Он перестал быть мальчиком, учившимся в эдуббе. Теперь он - продолжатель дела обожествлённого Лугальбанды.
Тысячи голосов сотрясали воздух. Площадь была забита до отказа. Чужеземные купцы, ирригаторы, жрецы, нищие - все ждали чуда, возвращения порядка.
В центре площади, на возвышении, ждала Нинсун. В её руке был не скипетр, а плеть из кожи гиппопотама, узорчатая и тяжёлая. Лицо скрыто вуалью, но Гильгамеш чувствовал её взгляд: напряжённый, отмечающий каждый его вздох. В стороне, у колонн, стояла Инанна - неподвижная, как изваяние, с холодным каменным лицом.
Юноша подошёл. Торжественная процессия замерла. Он опустился на колени.
- Гильгамеш, сын Лугальбанды, - произнесла Нинсун. Голос прозвучал ровно, без напева. - Перед тем как принять власть, ответь перед богами. Ты согрешил против народа?
- Я не согрешил, - громко ответил Гильгамеш, глядя прямо перед собой.
- Ты притеснял слабого? Ты брал чужое? Ты лгал в суде?
- Я не притеснял. Я не брал. Я не лгал.
- Ты готов принять бремя власти не ради славы, а ради хлеба в амбарах Урука? - Я готов.
Нинсун шагнула к нему. - Тогда прими страдание царя.
Гильгамеш сбросил тунику с плеч, обнажив спину.
Свист плети разорвал тишину. Удар пришёлся по обнажённым плечам. Гильгамеш не дрогнул. Только мышцы напряглись, и по лопаткам потекла тёплая кровь.
Второй удар - ниже, по пояснице. Он сжал зубы.
Третий удар рассёк спину.
- Плачь. Яви смирение, - одними губами произнесла Нинсун, наклоняясь к нему. - Пусть народ увидит.
Гильгамеш не умел плакать. Но он вспомнил детство, тёмную комнату, мать. Руки отца, поднимающие его к потолку. Он позволил воспоминаниям прорваться наружу.
Из правого глаза - янтарного, божественного - скатилась одна слеза. Только одна. Она блеснула на солнце. Народ увидел.
Женщины тихо зарыдали. Старейшины опустили головы. Жрец Нергала поднял руки к небу:
- Боги приняли жертву! Царь смирился!
Нинсун опустила плеть. Она подошла к сыну и, глядя ему в глаза, ударила по щеке - легко, почти ласково. Потом по другой.
- Ты прощён, - сказала она. - Встань.
Нинсун собственноручно надела на него регалии: тиару из чистого золота, оплечья с лазуритом, шерстяную юбку каунакес с бахромой и накидку из львиной шкуры - той самой, что была добыта на первой охоте в четырнадцать лет.
- Отныне ты - царь Урука, - провозгласила она. - Владыка стен, пастырь народа, избранник богов.
- Гильгамеш! - закричал народ. - Царь! Царь!
Он поднял руку. Крики стихли.
- Стены Урука встанут. Зерно будет в закромах. Суд будет справедливым. Я продолжу дело отца.
Народ заревел снова.
На шестой день в Урук вошла процессия. Из акиту дома вынесли статую Энлиля, царя богов, поставили на ладью и повезли по каналам к городским воротам. За ней следовали идолы Набу, Инанны, Нергала и других.
Жрецы в масках монстров - Кингу, Тиамат, демонов хаоса - бежали вдоль берега, издавая дикие крики. Простолюдины плескали на них пиво из глиняных кувшинов, чтобы «отогнать зло». Музыканты били в литавры и дули в медные трубы.
Гильгамеш наблюдал за процессией с городской стены. Рядом, чуть поодаль, стоял Лугалзу - молодой выскочка из храма Нергала, пытавшийся закрепиться при дворе.
Дни седьмой и восьмой.
В главном храме города жрецы декламировали «Энума Элиш» - «Когда наверху». Нараспев, под барабаны и арфы.
Первую табличку - о рождении богов и первобытном хаосе.
Вторую - о бунте Тиамат, чудовища солёных вод.
Третью - о создании Кингу, её мужа демона.
Четвёртую - о том, как Энлиль вызвал богиню на бой.
Потом - сама битва.
Жрецы в масках Тиамат и Кингу выбежали на центральную площадь. С когтями из дерева, с глазами из смолы. За ними - толпа «демонов» в чёрных тряпках. Гильгамеш, вновь облачившись в шкуру льва, вышел против них с луком и ритуальной пеньковой сетью с бронзовыми грузилами. В этот день он играл роль Энлиля победителя.
- Выходи, Тиамат! - закричал он. Голос его разнёсся по площади.
«Тиамат» - жрец в огромной маске с чешуёй из змеиной кожи - бросился на него с рёвом. Гильгамеш отбил атаку, накинул сеть на голову чудовища и рассёк тростниковую куклу, которая изображала тело богини.
Из куклы посыпались зёрна - символ плодородия. Женщины бросились их собирать.
- Победа! - закричали жрецы. - Хаос побеждён! Порядок восстановлен!
Народ ликовал. Гильгамеш стоял посреди площади, тяжело дыша. Львиная шкура прилипла к потной спине.
«Боги, - подумал он, - они воюют даже на небе. А мы, люди, только повторяем их бои».
День девятый. Триумф.
Гильгамеш шёл в процессии, чуть в стороне от идолов. Он слышал ритм шагов тысяч пар ног. Улицы были усыпаны лепестками граната и ячменём. Простолюдины лили перед ним пенное пиво. Барабаны били в такт сердцебиению. Хаос повержен - порядок входил в Урук.
Статуи богов внесли в храм под пение гимнов. Жрецы «вершили судьбы» - раскладывали таблички с предсказаниями, гадали по печени жертвенного барана. Ночь прошла в ожидании пророчеств.
Гильгамеш не спал. Он сидел на плоской крыше храма Нинсун, глядя на звёзды.
День десятый.
Когда солнце только поднялось над Евфратом, Гильгамеш спустился к полю за северной стеной. Ему подвели плуг - деревянный, с бронзовым лемехом, запряжённый двумя быками с позолоченными рогами. Рядом шли жрецы в белых одеждах и Нинсун с корзиной ячменя.
Гильгамеш взялся за рукоять плуга. Быки шагнули вперёд. Лемех взрезал чёрную, влажную землю, оставляя за собой ровную линию глубиной в ладонь.
Дойдя до конца поля, он остановился. Глубокая, чёрная борозда в земле - символическое лоно - ждала семени. Нинсун подошла и протянула ему горсть ячменных зёрен.
Древний обряд требовал завершения. Священный брак должен был свершиться, иначе земля не родит. Если не в храме, на ложе жрицы, то здесь, на плодородной почве. Гильгамеш бросил зёрна в борозду широким, щедрым движением. Ячмень посыпался в тёмное влажное лоно земли.
Жрецы запели громко, чтобы слышали все:
- Царь бросил семя в борозду на теле Нинхурсаг, Владычицы Гор, Матери всех живых!
- Он оплодотворил землю, как небо посылает дождь!
- Да будет урожай! Да заколосится ячмень!
- Священный брак свершился - не в опочивальне, а на поле, ибо царь есть муж земли, а земля - жена царя!
Толпа загудела, закричала, захлопала в ладоши. Женщины подбрасывали в воздух лепестки цветов. Мужчины били в барабаны.
Нинхурсаг - древняя богиня земли, прародительница богов, мать, а не возлюбленная. Это была не похоть юноши и не политическая сделка с храмом Инанны. Это был акт сотворения жизни. Вступая в символический союз с самой Землёй, Гильгамеш заявлял, что он муж не одной лишь Инанны, но всего живого мира.
- Пусть примет Нинхурсаг семя царя! - продолжил жрец, а за ним подхватили другие. - Пусть взойдёт урожай, как сила Гильгамеша! Пусть колос будет тяжёл, как рука царя!
Инанна стояла неподвижно в тени портала. Её лицо ничего не выражало - только лёгкая, привычная улыбка. Но внутри, там, где под рукавом скрывалась змеиная татуировка, копилась ярость.
Впервые Акиту прошёл без участия храма Инанны.


Сцена 22. Энкиду про оргии.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Про «хорошего» царя Урука ты мне рассказал. А теперь расскажи про «плохого», - Охотник устроился поудобнее возле костра.
Энкиду сидел, обхватив колени. Овчарка Шугеш лежала у его ног, пошевелила ушами, будто тоже прислушиваясь.
- Нынешний царь Урука - плохой.
- Чем же он тебе не угодил? - усмехнулся Охотник.
- Не мне - Шамхат. И всему Уруку. Он убил её семью. Надругался над ней. Я не прощу.
Повисла пауза. Огонь потрескивал.
- Ты намерен убить царя? - Охотник поворошил палкой угли. - Как же ты пройдёшь через стражу?
- В Уруке многие злятся на него. Они помогут. Храм Инанны большой. Шамхат там служит.
- Храм Инанны желает смерти царю? Чем он им насолил?
- Гильгамеш попирает мораль, - Энкиду сам удивился, как ловко получилось, - он деспот, самодур, пьяница, развратник и… - он загибал пальцы, но на пятом запнулся, забыв слово. Потеребив его, махнул рукой.
- Шамхат говорила, что он устраивает пиры в храме Нинкаси. Там льют вино рекой. Женщины пляшут без одежды, а мужчины… - он запнулся, - ведут себя как шакалы в течке. Шамхат сказала, что сама видела, как одна жрица Инанны так напилась, что у неё остановилось сердце. Её просто бросили в канаву. Никто даже имени не спросил.
Он замолчал, затем продолжил, подбирая слова, которых ему не хватало:
- Они заставляют женщин… делать то, что унижает. При всех. Они проливают семя впустую. Не в лоно, угодное богам. Как попало. Не гнушаются даже животными. Семя - для жизни. Растрата семени равна убийству.
Энкиду вскочил на ноги. Дыхание стало тяжёлым, как у загнанного зверя. Глаза горели, руки не находили себе места.
- Это тебе Шамхат рассказала? Она тоже принимала в этом участие? - Охотник оставался внешне спокоен, но в голосе зазвенел металл.
- Её не спрашивали. Когда они напиваются в храме Нинкаси, посылают за жрицами Инанны. Полы там залиты вином и пивом по щиколотку. Гильгамеш сидит на возвышении. Вокруг люди, у которых глаза мутные, как у мёртвых рыб. Это его друзья. Греховодники.
- Верховная жрица посылает своих жриц развлекать и ублажать царя и его собутыльников? За это храм получает серебро и зерно? Я ничего не перепутал?
Энкиду сбился с мысли.
- Наверное, так…
- Если жриц из храма перестанут звать на такие пиры, им скоро нечего будет есть. Ты согласен? - Охотник был беспощаден. - Как если бы забрали овец - кто будет кормить тебя просто так?
Энкиду помолчал. В его голосе смешивались отвращение и недоумение ребёнка, которому показывают что-то грязное.
- Они смеются над болью. Устроили состязания: кто из девушек выпьет больше крепкого напитка и не упадёт. Тех, кто падал, били ногами. Сам царь смеялся громче всех. Он берёт женщин - не одну, не двух… Он берёт их, как берут траву на лугу, - без счёта.
Он перевёл дыхание и продолжил:
- Царь приказал разбить огромные сосуды с пивом. Оно потекло по полу, липкое, пахнущее хмелем. Люди скользили, падали, ломали руки. А он стоял наверху, с кубком в руке, и кричал, что он - царь и что его воля - закон.
- В твоём рассказе удивляет одно: как Гильгамеш до сих пор жив? - Охотник подбросил ветки в огонь. - Пьяный до безумия царь сидит в окружении жриц Инанны, которые жаждут его смерти. Любая могла бы подлить яд в кубок, подложить змею или сунуть нож под рёбра. Пока пьяная компания разберётся, что к чему, убийца спокойно уйдёт. Почему Шамхат не убила его? Она так жаждет мести. Может, она никогда и не была рядом с ним?
Энкиду снова задумался. Слова Охотника не укладывались в ту картину, что создала Шамхат.
- Шамхат не убийца…
- Ей гораздо проще подбить на убийство тебя. Вместо того чтобы уйти из города, пасти с тобой овец и рожать детей, она день за днём участвует в оргиях. Может быть, сейчас, в эту минуту, она ублажает какого-нибудь сановника. К царю ни её, ни её подруг близко не подпустят. Я много повидал на свете. В охране могут быть и распутники, и пьяницы, но дураков там не держат. И на страже стоят только трезвые. Иначе царей давно бы перебили. Слишком много у них врагов.
Он посмотрел прямо на Энкиду.
- Ты не видел Урук своими глазами. Ты видишь его только через рассказ женщины, которая умеет прятать яд в словах.
- Ты не знаешь её. Ты не знаешь, как она пахнет. Травами и рекой. Она не умеет лгать - когда говорит, смотрит в глаза.
- Я тоже смотрю в твои глаза, Энкиду. Я спас тебе жизнь. Что сделала для тебя Шамхат? Привязала к себе, к этой отаре и накачивает ненавистью. Из тебя делают оружие.


Сцена 23. Энкиду про право первой ночи.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Шамхат ещё рассказывала про обряд «Право первой ночи», - продолжил Энкиду.
Охотник полулежал напротив, облокотившись на котомку из сыромятной кожи. В руках он держал обгорелую ветку, которой временами поправлял угли костра.
- Расскажи, - обронил Охотник.
- В ночь свадьбы, когда два сердца должны стать одним, приходит царь. Выгоняет жениха. Берёт невесту силой. Это насилие. Осквернение. Жених ждёт у порога как пес. Сановники Урука в ярости, но молчат. Это унижение семьи! Шамхат говорила, что невесты потом долго плачут, смывая с себя его прикосновения.
Охотник посмотрел в сторону тёмных стен Урука. Помолчал. Посмотрел на Энкиду своими разными глазами: левый - тёмный, правый - янтарный, суженный в полутьме, как у зверя.
- Сам об этом думал? Или только слова Шамхат повторяешь?
- Шамхат знает город. Я знаю прайд, знаю стадо газелей. Отару знаю.
- Взгляни на Урук иначе. Это не прайд. Это десятки родов и племён, собранных за одной стеной. У рыбаков свои обычаи, у гончаров - свои, у пастухов - третьи. У каждого свои боги, свои старейшины, свои амбиции. Единственное, что связывает их между собой, - это царь.
Охотник начал чертить на песке. Нарисовал несколько малых кругов. Потом провёл от них линии к одному большому.
- Город - это пучок тростника, перевязанный лыком. Перережь перевязь, тростник рассыплется. В каждом роду десятки семей - прайдов, если тебе так понятнее. И в каждом прайде свой вожак. Попробуй поселить тысячи львиных семей в одном месте. Что произойдёт?
Энкиду смотрел на разрисованную землю, пытаясь удержать ускользающую мысль.
- Вожаки передерутся, пока самый сильный не прогонит всех остальных со своей земли.
Охотник кивнул.
- Законы прайда для города не годятся. Он развалится. Даже не так: город возможен там, где действуют не законы прайда, а узы крови и долга.
Спокойствие Охотника раздражало Энкиду, который ожидал либо гнева, либо согласия.
- Хочешь сказать - город там, где унижение и насилие?
- Город там, где роды и племена связаны кровными узами. Царь - узел, в котором сходятся все нити. Если он развяжется, всё рассыплется в пыль. На прайды.
Охотник подался вперёд, лицо его озарил отсвет костра.
- Сановники сами навязывают царю право первой ночи. Они стучатся к нему и говорят: «О великий, возьми мою дочь! Пусть она понесёт от бога!». Ты думаешь, это унижение? Это честь. Если в роду течёт царская кровь, никто не посмеет его тронуть. Это выгодно. Это престижно. Это выше любых денег. Если царь отказывается - несмываемый позор и обида. Род станет посмешищем. «Царь отверг нас. Наш род стал чужим». Старейшины затаят зло. Урук начнёт гнить изнутри.
- Но жених? - Энкиду не сдавался. - Его унижают на глазах у всех.
- Жених знать не знает невесту до свадьбы. О каком оскорблении чувств ты говоришь? Брак - это союз родов. Первенец, зачатый царём, - это скрепа с троном. Если родится мальчик - огромные перспективы для семьи: высокие должности, льготные налоги, лучшие земли. Жених, что ждёт у двери, наутро встаёт не униженным, а возвышенным. Он породнился с богом на две трети. Его имя теперь пишут с пометкой «близкий к трону».
Энкиду поднялся. Пошатнулся - удар по голове всё ещё отдавал тупой тяжестью. Сходил к отаре, вернулся.
- А невесту кто-нибудь спросил, кого она хочет?
- В Уруке принято выдавать дочерей не за того, кого хочет невеста, а в интересах семьи. Жениха выбирают родители, зачастую - старейшины. Своего суженого девушка впервые видит на свадьбе. Для неё что жених, что царь - всё равно. О чём я тебе рассказываю! В твой прайд явился Хумду, убил вожака и всех львят. Он спрашивал согласия львиц перед спариванием?
Вопрос не требовал ответа.
- Невесту тоже не спрашивают. Её задача - крепить союзы и рожать воинов. А породниться с царским родом - великая миссия. Захочет муж ударить жену… и задумается. А если в ней растёт царское семя? Поверь, муж будет исполнять все её прихоти. И до, и после родов.
Энкиду медленно выдохнул. Он пытался уложить эти слова в картину мира, где сила была прямой, а правда - как след на земле: либо есть, либо нет.
- Ты говоришь так, будто сановники решают и за молодожёнов, и за царя, кому с кем делить ложе. А царь-то сам как относится к этому обряду?
Охотник рассмеялся - впервые за ночь.
- Ты уже начал сочувствовать царю. Ещё немного - и сам попросишься в стражу на моё место.
Он поворошил угли. Искры взвились к звёздам.
- За всех не скажу. Поначалу кому-то нравится, кого-то тяготит, потом привыкают. В городах полно женщин, которые сами жаждут близости с царём. Ему не нужно никого ломать. Если бы искал только удовольствий - он тонул бы в них каждый день. Но «право первой ночи» - не про удовольствие. Это про власть родов. Про их страх остаться в стороне. Про их желание привязать царя к себе.
Он усмехнулся.
- Царь входит в опочивальню - кого он там встречает? Страстную любовницу, изнывающую от желания? Нет. Там сидит испуганная девчонка, которая впервые видит мужчину так близко. Ты бы, Энкиду, развернулся и ушёл. Обидел бы уважаемых людей.
Охотник откину ветку в сторону.
- Царь не принадлежит себе. Он принадлежит городу. Поэтому в опочивальне он думает о своих подданных, о могуществе Урука. А могущество - в единстве.
Опять воцарилась тишина. Только стрекот цикад да тяжёлое дыхание спящей Шугеш.
- Единственная, кому стоит посочувствовать в этом обряде, - это царица, - тихо сказал Охотник. - Она сидит во дворце и не может уснуть. Она знает, что царь с другой. Она живёт в постоянной тревоге не из-за «насилия» над невестами. Она боится, что какая-нибудь умная и красивая девица вскружит царю голову настолько, что тот забудет о своей семье. Вот она, настоящая драма Урука, Энкиду. Всё остальное - просто разговоры у костра.


Сцена 24. Послы Киша.
Урук. Царский дворец. Три года назад.

- Инанна приказала разместить послов в гостевых покоях храма Нунгаль, - начальник стражи склонился перед царём.
Гильгамеш кивнул. Двадцать два года. Пять лет на троне. Он знал, что размещение в храме Нунгаль - не случайность. Инанна не станет напрямую связывать себя с послами Агги. Видимо, готовит очередную пакость. Но и не преминет показать гостям, с кем в Уруке следует иметь дело.
- Ожидаемо, - сказал себе Гильгамеш. - Если переговоры провалятся - храм Инанны ни при чём. Если будут успешны - храм помогал.
Начальник стражи ждал распоряжений.
- Где они?
- Пришли во дворец. Просят принять.
Гильгамеш поднялся. Правый глаз, янтарный, с вертикальным зрачком, сузился.
- Готовьте приём. Ведите их в тронный зал. Пусть ждут.
Просторный зал длиной около пятидесяти шагов и шириной в пятнадцать был пуст. Только боги и древние герои молчаливо взирали на гостей с настенных барельефов. Стены с арочными входами были выложены из обожжённого кирпича. В конце зала возвышался помост, на котором стоял трон из чёрного диорита, покрытый львиной шкурой. Сейчас трон был пуст.
Стражники приказали послам ждать у входа, а сами выстроились вдоль стен. Из боковых проходов вошли писцы с глиняными табличками и стилями в руках. После писцов из-за трона появились бородатые советники - пять человек.
Последним вошёл царь и занял место на троне. Поднял руку: начинайте.
Глава посольства, Нингирсу, сделал шаг вперёд. Одновременно из-за его спины к трону заспешили носильщики. Сложили дары у подножия постамента и, пятясь, вернулись за спины послов.
Взгляд Гильгамеша скользнул по принесённому. В центре стоял кубок из чистого золота, инкрустированный лазуритом. Рядом лежали: свёрток тонкой шерстяной ткани, пояс из крокодиловой кожи с бронзовыми бляхами, кинжал в ножнах из слоновой кости, два десятка лазуритовых бусин - каждая размером с фалангу пальца - и запечатанный глиняный сосуд с кедровым маслом.
Нингирсу был коренастым мужчиной с красивым, но пухлым лицом, за которым он умело прятал мысли. Длинные пальцы унизаны перстнями. Одет в тёмно синий каунакес с золотой бахромой - цвет Киша.
Он сделал несколько шагов вперёд и низко поклонился. За ним последовали участники посольства: три помощника и два писца.
- Царь Агга, владыка Киша, сын Энмебарагеси, приветствует Гильгамеша, царя Урука. Желает тебе здравствовать долгие годы, а твоему городу - богатеть и процветать.
Гильгамеш скупо кивнул.
- Владыка Гильгамеш, - начал посол сладким, как мёд, голосом, - мой господин Агга, царь Киша, опора Вселенной, шлёт тебе братский привет. Агга помнит твоего отца Лугальбанду как мудрого мужа. И в тебе он видит ту же силу. Прими знак дружбы и расположения. Мы пришли с миром во имя процветания наших народов.
Гильгамеш не шелохнулся на троне. Левый, тёмный глаз оставался неподвижным, правый же ловил отблески света на бронзовых пластинах пояса.
Посол, не дождавшись ответной реплики, продолжил:
- Агга смотрит на Шумер и предвидит опасность. Города враждуют друг с другом, кочевники теснят с востока. Нам нужно единство. Агга предлагает тебе свою опеку как младшему брату. Защиту, которую может дать только Киш. И помощь в торговле, которая сделает Урук ещё богаче и краше.
- Что конкретно хочет Агга? - прервал наконец молчание Гильгамеш.
Нингирсу, воодушевлённый началом диалога, взял у помощника глиняную табличку.
- Мой господин предлагает заключить договор, выгодный для обеих сторон. Урук - земледельческий край. Ваша земля щедра и даёт хорошие урожаи ячменя. Глупо использовать её под пастбища. Предлагаем сократить пастбища в пользу пахотных земель. Мы скупим ваше зерно целиком. Монопольно. По честной цене. Вам не нужно искать покупателей - мы заберём всё.
- Честную цену будете определять вы? - уточнил Гильгамеш.
- У наших купцов богатый опыт торговли. Торговые пути так или иначе идут через Киш. Вы не прогадаете.
- Продолжай.
- Наша земля славится животноводством. Уруку нужны шерсть, кожа, мясо. Всё это есть в Кише. Вы будете покупать только у нас. Опять же - по справедливой цене.
- Справедливую цену тоже назовёте вы, - закончил мысль Гильгамеш.
- Кедр с Ливанского нагорья идёт через нас. Его мы тоже предложим в обмен на зерно.
- По справедливой цене?
- Несомненно, - подтвердил Нингирсу, пропустив иронию.
- Третье. Стратегические запасы - серебро и зерно - Урук будет хранить в Кише. Наши стены выше, гарнизоны сильнее. Если придёт враг, ваши запасы будут в безопасности.
Четвёртое. В мирное время Урук ежегодно посылает в армию Киша пятьдесят воинов - на пополнение. В военное время - тысячу. Твои воины будут служить под началом наших военачальников.
Пятое. Лучшие мастера Урука - каменщики, плотники, оружейники - будут отправляться в Киш. На строительство укреплений и храмов. Это в твоих же интересах: чем крепче стены Киша, тем надёжнее хранятся твои запасы. И двести рабов ежегодно.
Нингирсу замолчал, сложив руки на животе.
«Он принимает меня за идиота, - подумал Гильгамеш. - Монополия на зерно. Зависимость от поставок мяса и кедра. Наши запасы - в их стенах. Наши воины - под их командованием. Наши мастера - на их стройках. Это не союз. Это удавка».
В груди закипала ярость, но внешне удалось сохранить спокойствие. Пять лет у власти научили его: гнев - роскошь, которую царь позволяет себе только после победы.
Повисла пауза.
Один из старейшин за спиной Гильгамеша шагнул вперёд, поклонившись не царю, а послу.
- Мудрый договор! Очень мудрый! Наши богатства в безопасности, а мы получаем мясо и кедр! Это и есть союз!
Нингирсу кивнул старику снисходительно, словно поощряя верного пса.
Больше всего Гильгамешу хотелось сейчас рявкнуть, разбить эту глиняную табличку о голову посла и приказать страже вышвырнуть их за ворота. Но вместо этого он произнёс:
- Ты говоришь убедительно, посол. Агга действительно заботится о благополучии Урука.
Нингирсу расплылся в улыбке, уверенный в своей победе.
- Так и есть, великий царь. Никакой дани. Никакого унижения. Только братская помощь и взаимная выгода.
- Конечно, Нингирсу, - сказал Гильгамеш. - Но такие дела решаются не в один день. Я должен посоветоваться со старейшинами родов и с храмами. Ты получишь ответ через три дня.
Нингирсу не двинулся. Улыбка стала короче.
- Агга - человек терпеливый. Три дня - разумный срок. Но, царь… - он сделал шаг вперёд, понизив голос, - я должен предупредить. Отрицательный ответ Аггу не устроит. Твой отказ будет означать, что Урук выбирает соперничество. А это - пустые амбары, сожжённые поля и река, несущая кровь.
- Это угроза? - спросил Гильгамеш.
- Это вероятный итог распри, - мягко ответил Нингирсу. - И ещё, царь… Многие старейшины в самом Уруке уже проявили мудрость. Они понимают, что союз с Кишем укрепляет их собственное положение. Объединённая армия Урука и Киша будет непобедима. Разве это не то, о чём мечтал твой отец?
- Я не сомневаюсь, что у Агги найдутся золотые чаши и для старейшин, - Гильгамеш медленно поднялся. Ростом он был на голову выше Нингирсуа. - Мне понятно предложение твоего царя. Три дня. А пока - отдыхайте в храме Нунгаль. Надеюсь, Инанна позаботилась о вине и женщинах для вас?
- Киш не скупится на жертвы храму, - ответил Нингирсу с лёгким поклоном.


Сцена 25. Поддельные таблички.
Урук. Храм Нунгаль. Три года назад.

Она шла по центральному проходу, и её лёгкие, текучие движения казались неуместными среди облупившейся штукатурки и закопчённых светильников. Платье цвета небесной лазури открывало плечи. Длинные рукава скрывали татуировку-сетку от запястья до локтя - знак высшего посвящения, который никто из присутствующих не должен был увидеть. Ожерелье из семи рядов лазурита и сердолика мерно покачивалось в такт шагам. Каждый ряд - один из семи врат подземного мира, освящённых её болью много лет назад.
Инанна не любила этот храм. Слишком бедный. Слишком запущенный. Но удобный для дел, которые не следует делать у себя.
Жрецы Нунгаль ждали у алтаря.
Их было трое. Старший, Урнунгаль, с жидкой бородой и вечно влажными глазами, держал в руках глиняную табличку - образец своей работы. Двое других, моложе, стояли чуть позади, не поднимая глаз. Храм Нунгаль давно перестал быть самостоятельным. Последние годы жрецы жили на подачках Инанны - зерно, масло, шерсть, иногда медь. Перспектива долговой кабалы уже давно висела над ними.
- Инанна, воплощение богини, приветствую тебя... - начал Урнунгаль, склоняясь в поклоне.
Она перебила, не взглянув на него:
- Послы Агги устроены? Где они?
Урнунгаль замер. Влажные глаза забегали.
- В... в гостевых покоях нашего храма, госпожа. Как ты приказала.
- Я не приказывала, осёл. - Инанна остановилась в трёх шагах от алтаря, сложив руки на животе. - Я рекомендовала ваш храм как уединённое и тихое место.
Храм Нунгаль стоял на северной окраине Урука, в тени городской стены. Когда-то здесь было шумно: жрецы принимали подношения, писцы вели учёт, торговцы ждали аудиенции. Теперь тишину нарушали лишь скрип дверей и редкие шаги по обожжённому кирпичу.
Урнунгаль сглотнул.
- Как прикажешь, госпожа.
Инанна мысленно выругалась, но времени на проявление чувств не было совсем.
- Покажи, что у тебя получилось.
Урнунгаль протянул ей табличку.
- Как ты, госпожа, мне… рекомендовала, я взял глину со старого месторождения - ту, что содержит песок и ракушечник. Её добывали к югу от Урука ещё до потопа, сейчас уже не используют. Во-вторых, использовал стилус с затупленным концом - почерк древних писцов был грубее, чем сейчас. В-третьих, способ обжига. Таблички обжигались в открытых ямах, а не в печах. От этого на них остались чёрные пятна и неровности. Вот, сравни с оригиналом, - он протянул вторую табличку.
Инанна придирчиво сравнила две таблички. Результат её немного успокоил.
Она обвела взглядом помещение. В углу, за алтарём, стояли кувшины с водой и глиной. На полках вдоль стен - десятки табличек, аккуратно уложенных в деревянные ячейки. Некоторые были свежими, необожжёнными, ещё влажными. Другие, древние, покрытые трещинами и солевым налётом, хранились в запечатанных кожаных мешках - архив храма, свидетельство его былого величия.
Она подошла к полкам, провела пальцем по краю мешка. Грязь. Пыль. Урнунгаль явно не следил за порядком. Она с трудом подавила брезгливость.
- Технология и состав соблюдены?
- Как ты… рекомендовала. Глину очищаем от камней и корней. Месим с водой, добавляем рубленую солому - для прочности, если табличка большая. Потом раскатываем. Форму вырезаем деревянной рамкой. Писец пишет стилусом - тростниковой палочкой, срезанной под заданным углом. Пока глина мягкая. Если ошибся - заглаживает, пишет заново. После обжига таблички держали в сыром подвале. Там высокая влажность. Глина набирает влагу и запах плесени, становится тяжёлой. Теперь она дышит стариной.
- Что с печатью?
Жрец повернул табличку. На обратной стороне стоял оттиск круглой печати.
- Печать... - Инанна склонилась ближе. - Она выглядит как печать Агги.
- Нет, - мягко поправил Урнунгаль. - Она выглядит как печать его отца, Энмебарагеси. В Уруке помнят эту печать. Писцы нашли образец в архиве и сделали новую матрицу из камня. Зачем тебе всё это, госпожа?
Инанна повернулась к нему всем корпусом, ожерелье звякнуло.
- Послы привезли договор. Агга хочет подчинить Урук. Это не новость. Старейшины родов готовы заглотить наживку, если им подсунуть обоснование - «древнее право».
Урнунгаль молчал.
- Я хочу, чтобы ты нашёл это право, - продолжила Инанна. - Или сделал так, чтобы оно нашлось.
- Госпожа... - Урнунгаль замялся, перекладывая табличку из руки в руку. - Какое именно право? Агга - царь Киша. Киш никогда не властвовал над Уруком.
- Вот именно. - Инанна сделала шаг вперёд, и Урнунгаль невольно отступил к алтарю. - Поэтому нужно найти таблички, которые докажут обратное. Что Урук платил дань Кишу при третьей династии. Что Лугальбанда приносил клятву верности Энмебарагеси, отцу Агги. Что боги, наконец, предопределили старшинство Киша с начала времён.
- Но таких табличек нет, - прошептал Урнунгаль.
- Значит, должны появиться. У тебя есть глина. Есть стилусы. Есть писцы, что умеют подделывать почерк древних мастеров. Дальше сам додумаешь. Или завтра твоя семья будет продана в долговое рабство.
Урнунгаль побледнел.
- Госпожа, - Урнунгаль поднял голову, и в его влажных глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние, - если откроется подлог... меня казнят. И моих писцов тоже.
- Если откроется подлог - казнят. - Инанна подошла к нему вплотную. Он был ниже на полголовы, и ей пришлось чуть склонить голову, чтобы смотреть прямо в глаза. - Поэтому нужно сделать так, чтобы не открылся. Старейшины увидят только то, что хотят видеть. Им нужен предлог, чтобы не воевать. Мы дадим этот предлог. Твоя задача - сделать так, чтобы он выглядел убедительно. Или предпочитаешь долговую яму? Со своим слабым сердцем ты там не засидишься.
Повисла тишина. Молодые жрецы не дышали.
- Я понял, - сказал наконец Урнунгаль. - Госпожа. Будет сделано.
- Не сомневалась, что ты примешь правильное решение. - Инанна повернулась к выходу, но на полпути остановилась. - И ещё. В договоре Агги есть пункт о хранении стратегических запасов Урука в Кише. Мне нужно, чтобы в табличках, которые вы подготовите, появилась фраза: «Инанна, владычица небес, благословила этот обычай во времена Энмеркара». Добавьте упоминание старого договора времён Убар-Туту. Пусть выглядит так, будто Урук когда-то признавал этот обычай.
Писцы работали в тишине. Только стучали стилусы, шуршала глина, да изредка кто-то тихонько кашлял, стряхивая пыль с рукава. Никакой суеты. Никаких угроз. Только ремесло, доведённое до совершенства.
Один из писцов аккуратно вписывал формулу о «верховном суде Киша над спорными землями», заменяя имя старого судьи на титул «Энси Киша». Другой добавлял перечень «ежегодных поставок ячменя и шерсти в знак братского союза». При беглом чтении перечень выглядит как добровольная дань, а при детальном - как подтверждение зависимости. Третий собирал разрозненные хозяйственные расписки, склеивал их воском и оформлял как единый «договор о защите», где Урук фигурирует как «младший брат, находящийся под покровительством сильнейшего».
Тряска носилок убаюкивала. Где-то вдалеке слышались крики торговцев, рёв ослов, звон медных сосудов - обычный шум Урука. Инанна думала о Урнунгале. Он сделает, что велено, - у него нет выбора. А потом, когда таблички сыграют свою роль, всё нужно будет уничтожить. И таблички, и свидетелей. Слишком опасно оставлять следы.
Среди тысяч клинописных знаков рождалась и умирала политика. Царь приказывает отрубить голову, но только жрец может записать, что голова была отрублена по закону. Старейшины не читают поэмы о героях. Они читают отчёты об урожае, договоры о разделах каналов, списки долгов и присяги. Табличка тяжелее меча. Она не убивает тело. Она убивает волю к сопротивлению.
Прямое давление на Гильгамеша не работает: народ верит в его силу, а царь оказался живучее, чем предполагалось. Но если показать совету не силу, а «историю», если заставить старейшин поверить, что подчинение Кишу - не поражение, а возвращение к древнему порядку, - Гильгамеш окажется изолирован. Харизма померкнет перед печатями.
То, что лежит в архиве, уже не требует доказательств. Оно требует лишь признания.
- История, - тихо произнесла Инанна, глядя на закат, - это не то, что было. Это то, что написано.


Сцена 26. Совет старейшин.
Урук. Царский дворец. Три года назад.

- Урук не склонялся перед Кишем, - громогласно возвестил Эрраимитти, верховный жрец Нергала. - И не склонится. Агга - сын шакала, хочет урвать кусок пожирнее. Мы будем воевать. Соберём ополчение. Покажем, что зубы у нас острые.
Зал совета гудел, как растревоженный улей в знойный полдень. Воздух, и без того тяжёлый от копоти факелов и сухой полыни, накалился от сталкивающихся интересов.
Гильгамеш сидел на троне из чёрного диорита, положив руки на потертую львиную шкуру. Он не вмешивался. Он слушал. Правый глаз, янтарный, с вертикальным зрачком, медленно скользил по лицам, фиксируя настроения: страх, жадность, упрямство.
Старейшины родов, жрецы, представители племён - все говорили одновременно, перебивая друг друга. Писцы вдоль стен едва успевали вести стилусами по влажной глине.
- Пастбища к югу пусты, - голос старейшины земледельцев Адда-Шамаша пробился сквозь гул. - Земля просит плуга. Если мы сократим выгоны, освободятся тысячи ган пашни. Урук получит хлеб. А Киш даст защиту. Это мудрый обмен.
Глава строителей каналов кивнул, ударяя ладонью по колену:
- Новые поля - новые каналы. Больше зерна. Мы поддерживаем земледельцев.
- Больше зерна? - рявкнул старейшина скотоводов, вставая так резко, что его табурет опрокинулся. - Вы заберёте наши выгоны под пашню. Куда я поведу стада? В заросли тростника? Мой род, да и многие ремесленники, будут вынуждены покинуть Урук. Вы не укрепляете город, вы разрушаете его основу!
- Земля должна кормить людей, а не овец! - выкрикнул кто-то из земледельцев.
- Наши овцы кормят вас мясом и дают шерсть! - рявкнул Ур-Шахур. - Много вы наработаете на одном ячмене? Из чего будете делать пращи, луки, кожаные панцири? Воевать мотыгами будете? И куда вам столько зерна?
Гул одобрения прокатился по залу.
- Агга выкупит лишний ячмень и даст овец.
Гильгамеш поднял руку. Шум стих не сразу.
- Адда-Шамаш, - сказал царь. - Ты думаешь, что Агга позволит тебе торговать зерном свободно? Он требует монополию. Сегодня ты получаешь за меру ячменя овцу. Завтра - клок шерсти. А послезавтра - расписку на глине, которую никогда не обменяют на товар.
Адда-Шамаш нахмурился.
- Но договор…
- Договор обещает «честную цену», которую тебе назначат купцы Киша. Дальше продолжать или и так понятно?
Старейшина сел на своё место и задумался.
Поднялся Таммуз, старший жрец храма Набу. Он был сух, как тростник, и говорил скрипуче:
- Набу - бог письма и счёта. Мы не против торговли. Но когда чужие купцы приходят и указывают нам цену - это не торговля. Это грабёж. Если допустим их монополию, наши торговцы станут погонщиками. Храм Набу против договора.
Эрраимитти снова подал голос:
- Вот именно! Мы - за войну! Урук сам решит, кому продавать и у кого покупать. Агга хочет нас ослабить, а потом поработить. Я предлагаю собрать ополчение. Мы подготовим новобранцев. Я отвечаю за своих десятников и сотников.
Из задних рядов выскочил глава рыбаков, Ишме-Даган, низкорослый, вечно пахнущий рыбой:
- Ты отвечаешь? А кто ответит за жизнь моих сыновей? Рыбаки не хотят воевать. Договор нам не мешает. Пусть Киш торгует. Мы останемся при своих лодках и сетях.
- И гончары не хотят, - поддержал Ур-Лугаль, старшина гончарного квартала. - Нам что война, что мир - всё одно лепить горшки. Но отдавать парней в ополчение? Ради чего? Чтобы жрецы Набу наживались на военных поставках?
Эрраимитти шагнул вперёд, потрясая кулаком:
- Малодушный горшечник! Пока ты будешь лепить свои кувшины, враг будет разграблять город. Мы - храм Нергала - знаем цену трусости.
- А мы знаем цену вашей «доблести», - огрызнулся Ур-Лугаль. - Вы всегда рады войне. Кожаные доспехи, бронзовые наконечники, ремонт стен - все заказы идут через ваши руки. Вы на крови наживаетесь.
Глава оружейников, Дингир, перебил:
- Спорьте о чём хотите, но Урук никогда не склонялся перед Кишем. Мой дед ковал мечи для Лугальбанды. И я не позволю, чтобы внуки мои целовали землю перед Аггой. Кузнецы - против договора.
Зал загудел с новой силой.
Поднялся Урнунгаль, глава храма Нунгаль. Он был бледен. Пальцы дрожали. В руках держал глиняную табличку - тёмную, с налётом плесени и неровными краями.
- Старейшины! - голос его сорвался на фальцет. - В нашем архиве… найдены древние таблички. Времен Энмебарагеси. Они подтверждают… что Урук признавал главенство Киша. Инанна, владычица небес, благословила этот обычай.
Тишина упала, как камень.
Старейшины переглянулись. Писцы замерли со стилями над глиной. Кто-то потянулся поближе, чтобы рассмотреть детали. Даже самые горячие сторонники войны на мгновение потеряли дар речи.
- Третья династия. Царь Урука приносил клятву верности Кишу. Обычай хранения запасов, поставка воинов, отправка мастеров… Это не требование Агги. Это древний порядок, установленный богами и предками, - продолжил жрец, выкладывая на стол ещё две таблички.
- Воля богов нерушима, - мягко, но властно прозвучал голос Инанны. Верховная жрица не поднималась, но её присутствие наполнило зал. Лазуриты её ожерелья мерно покачивались в такт дыханию. - Разделение городов ослабляет Шумер. Объединение Урука и Киша под покровительством Инанны вернёт нас к золотому веку. Храм богини стоит и в Кише, и здесь. Общая армия, общая вера, общая судьба станут непобедимы. Это не покорность. Это мудрость предков.
- Мудрость? - Старейшины скотоводов переглянулись и шагнули вперёд. - О каком усилении вы говорите, если родам придётся уйти в степь? Если лучших воинов и мастеров увезут в Киш? Пока армия Киша «поспеет нас защищать», кочевники три раза разграбят наши деревни и растворятся в песках. А кто защитит нас от самой «непобедимой» армии Киша? Вы даёте нам щит из глины и палок, а называете его скалой!
Гильгамеш медленно поднялся. Подошёл к столу и склонился над табличками. Янтарный зрачок сузился, ловя каждый блик на оттиске. Он прекрасно знал историю Урука со дня основания. Он читал отчёты, сводки, древние списки. И никогда, ни в одном из них, не упоминались эти документы.
- Я слышал многое, - голос царя прозвучал тихо, но отсек все шёпоты. - Но впервые слышу о существовании этих табличек. Здесь. Сейчас. В час, когда посол Киша ждёт ответа за стенами.
Он выпрямился и взглянул на Урнунгаля.
- Стража.
Два воина в кожаных доспехах шагнули из тени колонн.
- Урнунгаль, жрец Нунгаля, задержан до выяснения обстоятельств. Все архивы храма опечатываются. Писцы, работавшие с этими табличками, остаются в здании. Ни один черепок не покинет пределы храма без моего приказа. Провести обыск. Проверить подлинность глины, стиль клинописи, матрицу печати. Каждый штрих должен быть прочитан.
Урнунгаль побледнел, колени подогнулись. Его увели, не дав произнести ни слова. В зале возникло волнение. Сторонники договора зашептались, отводя глаза. Инанна осталась неподвижной, лишь пальцы её правой руки чуть сжались, скрываясь в складках рукава.
Но сомнение уже посеяно. Доверие к «древнему праву» треснуло на фоне внезапного ареста.
Зал зароптал:
- Арест? - выдохнул кто-то. - За что? Он же жрец!
- Таблички настоящие! - крикнул другой.
- А если подлог?
- Царь не имеет права…
- Царь имеет право, - перекрыл шум Гильгамеш. - Пока я на этом троне, закон - это моё слово. И оно таково.
Гильгамеш подошёл к краю помоста. Его голос зазвенел, как тетива.
- Слушайте мой указ. Он вступает в силу с этого часа.
Первое. Договор с Кишем отклоняется. Послов Агги выслать сегодня до заката. Всем жителям Урука запрещены любые контакты с послами, купцами и гражданами Киша. Наказание за нарушение - десять плетей. Если будет выявлен злой умысел - смерть.
Второе. Всем родам и храмам задекларировать товарные запасы продовольствия и оружия. Сведения подать во дворец. Срок - три дня. Никаких тайников.
Третье. Организовать склады внутри города. Перевезти всё продовольствие и оружие в город. Вывоз продовольствия и оружия за пределы Урука отныне запрещён.
Четвёртое. На храм Набу возлагается учёт и ведение реестра продовольствия и оружия.
Пятое. Храм Нергала организует военизированный контроль за перемещением грузов и охрану хранилищ.
Шестое. Утаивание продовольствия и оружия, как и попытка вывоза за пределы города, карается конфискацией имущества и смертью. Члены семей виновных подлежат продаже в рабство.
Седьмое. Каждому, кто выявит факты утаивания или незаконного вывоза, выплачивается премия в размере одной десятой части от обнаруженного.
Восьмое. Переписать всех мужчин призывного возраста. Списки - во дворец. Срок - три дня.
Девятое. Храм Нергала немедленно начинает подготовку новобранцев. Ополчение формируется по родам, но под единым командованием.
Десятое. Все кузнецы переключаются на изготовление оружия. Бытовые заказы приостанавливаются.
Одиннадцатое. Все каменщики и плотники мобилизуются на ремонт стен, башен и ворот.
Двенадцатое. Гончары изготавливают глиняные кувшины для метания зажигательных смесей. Формы утверждены мастерами дворца.
Тринадцатое. Женщины заготавливают вязанки сухого тростника, обливают их битумом. Собирают камни и складируют у подножия стен.
Четырнадцатое. Старейшины родов переселяются в гостевые покои дворца на всё время боевых действий. С собой разрешается взять двух слуг. Прибыть завтра на рассвете. Сегодня - передать дела заместителям. Посетители разрешены только по пропускам стражи. Покидать стены дворца запрещено.
Пятнадцатое. Указ зачитать на всех площадях, у ворот и в каждом квартале Урука.


Сцена 27. Энкиду про поединки.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Шамхат рассказывала не только о чувствах женщин, - Энкиду снова нарушил тишину. - Она говорила, что насилие начинается не в спальне.
Охотник, казалось, дремал, прислонившись к стволу тамариска. Не шевелился. Но Энкиду знал, что он слышит.
- И где же оно начинается? - сонным голосом спросил Охотник.
Энкиду выпрямился, его лицо исказилось от отвращения.
- Царь сначала требует от жениха признать право первой ночи. При всех. Если жених отказывается, царь вызывает его на поединок. Шамхат видела однажды этот бой. Гильгамеш вышел без доспехов, только с посохом. Он сбил воина с ног, вывернул ему руки, сломал хребет… Нет, не хребет, - Энкиду запнулся, подбирая слово, - он сломил его волю. Бил лицом о землю, пока тот не стал умолять о пощаде.
Энкиду посмотрел на свои руки - большие, мозолистые, способные свернуть шею шакалу.
- И только когда жених валялся в грязи и признал свою слабость, царь переставал его бить. Он поставил ногу на шею побеждённому и снова спросил: «Признаешь ли ты моё право?» Тот кивал, лёжа в пыли, и говорил: «Признаю, мой царь». И царь шёл к его невесте. Ты понимаешь, какое это чудовище? Ему мало взять чужую женщину. Сначала он унижает жениха как мужчину.
Охотник медленно сел, поправил складки туники. Его лицо было непроницаемым.
- Поединки между самцами в брачный период - обычное дело. Почему тебя это возмущает? - Охотник окончательно стряхнул с себя полусонное оцепенение. - Даже самцы газелей устраивают рогатые турниры. Забыл уже своих кротких друзей? Как они мутузят друг друга до крови. Только рога трещат, пока не сломаются у кого-то. Победитель метит территорию и получает право на гарем.
А львиный прайд вспомни. Вижу, не хочется тебе вспоминать. Но ты сам завёл этот разговор, так что слушай теперь. Там хозяин прайда не только своё право на спаривание защищает, но и жизни львят. И тем не менее, если проигрывает - признаёт поражение и уходит. Твой Хумду какой-то злобный попался и убил старого льва. Обычно так не делают - просто изгоняют.
- Но зачем унижать, калечить? - настаивал Энкиду.
- Каждый поединок предполагает, что кто-то победит, а кто-то проиграет. В этом смысл поединка - выявить сильнейшего. Где тут унижение?
А поединок с царём, с богом на две трети, - это честь для любого воина независимо от исхода. Он и детям, и внукам своим будет рассказывать, как он сошёлся в поединке с божественной силой царя и был в шаге от победы. С каждым годом эта история будет обрастать подробностями, становиться всё интереснее. А ты говоришь - унижение. Иди в город, спроси любого воина, хотел бы он сойтись на турнире с царём. Он полжизни отдаст за такую возможность. Царь, полубог, сразился с ним как с равным, это дорогого стоит.
Охотник бросил сухую ветку в угли. Костер вспыхнул, осветив тонкий шрам на левой скуле.
- Кроме того, жених через поединок сохраняет свою честь и честь рода. Он не отдал невесту без боя, дрался, пока были силы. Чем больше травм он получит в бою - тем почётнее. Потерпел поражение? Проиграть царю не стыдно. Это царь рискует. Если царь проиграет, значит, боги от него отвернулись. А немилость богов - повод для бунта. В дальнейшем ему это припомнят, когда хватка ослабнет.
Он усмехнулся.
Другое дело - жениху нет никакого резона побеждать царя. Если царь не войдёт к его невесте, если не использует право первой ночи, семья жениха, его род не получит тех преимуществ, которые даёт родство с царём. Царь не идёт никого убивать в семье жениха, как Хумду - львят. Он идёт метить свою территорию. Поэтому поединок, как правило, всего лишь фарс. Царь играет роль победителя, жених - роль побеждённого. Обряд состоялся. Все счастливы.
- Шамхат говорила, что женихи ведут себя как трусы. Что они соглашаются на этот позор, потому что боятся ослушаться царя. Но я думаю - они трусы, потому что соглашаются на игру, в которой уже проиграли. Лучше честно пасть в бою, чем на коленях целовать руку победителя.
- Как бы ты изменил обряд, если бы стал царём? Отменил бы «право первой ночи»? Мы это обсуждали. Ты потерял бы город. Отменил бы поединок? Это мысль! Давай заменим поединок на игру в кости. Никакого унижения, втаптывания в грязь. Никаких травм и переломов.
Он изобразил жестом стол.
Сел царь с женихом за столом, хлебнули пива и раскинули кости. Кому-то повезло, кому-то нет. Пожали друг другу руки. Победитель пошёл в спальню… А как невеста в этой ситуации выглядит? Дешёвой шлюхой, которую жених проиграл за столом. Вот оно, унижение.


Сцена 28. Утро.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

Туман стелился по земле, как тонкая шерсть. Небо над тростниковыми зарослями светлело, смывая ночную тьму бледно-серыми, а затем голубоватыми тонами. Костёр давно прогорел: остались угли, прикрытые пеплом. Они лениво вспыхивали языками пламени, когда ветер пробирался к ним сквозь сухие стебли.
Энкиду не спал. Он сидел у костра, положив голову Шугеш на колени. Собака ровно дышала, изредка поскуливая во сне. Львица Ниншу лежала неподалёку, уткнув морду в лапы. Приоткрыв янтарно-зелёный глаз, она следила за сборами ночного гостя.
Охотник стоял в нескольких шагах, натягивая ремни на голенищах. Его тень, длинная и искажённая тянулась к западу. Движения были спокойными, лишёнными суеты. Он отряхнул тунику от пепла, поднял котомку, проверил рукоять топора, стоявшего в тени тамариска.
- Уходишь? - спросил Энкиду, не поворачивая головы.
- Скоро пастухи проснутся. Увидят незнакомца - начнут задавать вопросы. Мне лишние разговоры ни к чему.
Энкиду провёл ладонью по спине Шугеш. Пальцы нащупали комок запёкшейся крови.
- Ты спас меня. И Шугеш. Я твой должник. Как мне вернуть долг?
- Сделай так, чтобы я об этом не пожалел. И мы в расчёте.
Охотник затянул узел и выпрямился. В сером утреннем свете его лицо казалось высеченным из камня. Шрам на левой скуле белел тонкой нитью.
- Что мне нужно для этого сделать?
- Пользуйся своей головой и верь только тому, что видишь сам. Не полагайся на чужие слова. Люди лгут. А если говорят правду, то только ту, которая им выгодна.
- Ты тоже?
- Бывает.
Голова Энкиду всё ещё болела после вчерашнего удара, но он старался не подавать виду.
- Пойдёшь наниматься в царскую стражу?
- Как получится. Работа воина мне знакома. В Уруке всегда нужны люди, которые умеют держать оружие.
- Скажи своё имя. Как мне найти тебя в Уруке?
- Не нужно меня искать. Если богам будет угодно, мы встретимся.
Энкиду поморщился. Его спаситель - единственный, кто проявил доброту без выгоды, - собирался служить царю. Тому самому, о котором так плохо отзывалась Шамхат. От этой мысли оставался горький осадок.
- Ты сильный и ловкий. Тебя наверняка возьмут в стражу.
- Сила ещё не всё, - Охотник присел на корточки напротив. Глаза его оказались на уровне лица Энкиду. Левый - тёмный, почти чёрный. Правый - янтарный, с вертикальным зрачком. - Ты думаешь, победить в драке достаточно? Это только начало.
Энкиду молчал. Он не понимал таких слов.
- Мне хочется как-то остановить тебя. На службе у Гильгамеша ты будешь служить злу. Но я не знаю, что ещё сказать.
- Ты ещё не передумал убивать царя?
- Я постараюсь узнать о нём больше, если попаду в Урук.
Охотник усмехнулся - одними уголками губ.
- Это то, что я хотел от тебя услышать. Тебе предстоит много открытий, Энкиду. Я не про то, как лечить собак или пасти овец. Ты встретишь людей, которые говорят одно, а думают другое. Женщин, чьи губы шепчут о любви, а руки тянутся к ножу. Царей, что строят стены для защиты, которые оборачиваются тюрьмой для всех.
- Правды в Уруке совсем нет?
- Есть. Но она бывает настолько горькой, что тебе не захочется в неё верить. Тогда вспомни этот костёр и случайного воина, который говорил с тобой. Не суди о море, отпив из ручья.
Охотник развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его шаги были бесшумными. Серая туника слилась с предрассветным туманом. Через несколько минут Энкиду уже не мог различить, где человек, а где степь.
Остались только слова, тонувшие в стрекоте цикад: «Не суди о море, отпив из ручья».


Сцена 29. Наказ матери.
Урук. Царский дворец. Три года назад.

Ее легкую походку и шелест платья я узнаю среди всех звуков с самого детства. Как и сейчас - скорее угадал или почувствовал ее приближение. Может быть дело в запахе? Какая, впрочем, разница.
- Что ты думаешь о Совете старейшин, мама? – спросил я, поворачиваясь ей навстречу.
- У тебя глаза на затылке? – улыбнулась Нинсун.
Я взял ее руки и, как обычно, прикоснулся губами к длинным пальцам. Наверное, запах: травы из ее сада не встретишь больше нигде.
- Мне не нужны глаза, чтобы чувствовать твое присутствие, мама. Я узнаю тебя и в полной темноте. Так что ты скажешь о Совете? Как поступил бы отец?
- Твой отец стал богом, сын мой. Молись ему. Он обязательно тебе ответит. А мое мнение такое: отец никогда бы не унизил Урук, подчинением Кишу. Но сейчас царь – ты. Ты можешь выслушать меня, отца, старейшин, жрецов… но решение за тобой. Отвечать за него будешь один.
Внутри как-то пусто. Ощущение такое, что нужно сделать многое, но ни рук, ни глаз не хватает. Мысли пытаются охватить все сразу, но разбредаются, как овцы по степи.
- Голоса разделились. Почему-то думал, что намерения Агги столь очевидны, что вызовут более единодушный протест.
Нинсун присела на край табурета, выпрямив спину. Лазуритовый амулет в форме кирпича скользнул по ключице.
- Не следует думать, что другие видят то же, что и ты. Многие и сейчас не поняли от какой пропасти ты их только что отвел. Кто-то рассчитывал нажиться на предательстве, кто-то - отсидеться в тени. Ты приобрел сегодня много врагов. Теперь стоит подумать о том, как найти союзников.
- У меня не так много друзей.
Сказал и подумал: а есть ли у меня друзья вообще?
- Я говорю не о друзьях, - покачала головой Нинсун. - О союзниках. Есть и такие, кому твое решение на руку.
- Скотоводы?
- Не только. Земледельцев тоже нужно склонить на свою сторону. Даже если Агга подкупит их старейшин - а он их подкупит, - большинство семей потеряют доходы при монополии Киша на торговлю зерном. С земледельцами нужно работать не через вождей. Напрямую. Ты правильно сделал, что запер старейшин во дворце. Прости, я не хотела тебя учить.
- Ничего. Продолжай, мама. Уже сделано.
- Купцы, закупающие зерно на местах… Их нужно проинструктировать. Пусть рассказывают земледельцам о непомерных аппетитах Киша. Про опасность договора, о продажности старейшин. Если хочешь, я этим займусь.
Мама так увлеклась, что на ее обычно невозмутимом лице появилось хищное выражение; взгляд стал острым, как лезвие клинка. Я улыбнулся.
- Но пока предателей среди них не выявили, - заметил я.
- Это не имеет значения. Нужно поднять волну народного гнева заранее. Пусть даже не замышляют такого.
- Храмы Нергала и Набу нас поддерживают.
- Вот и отлично. Пусть выявляют и пресекают саботаж. Ты обещал доносчикам десятую долю. Теперь нужно несколько громких примеров, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Кого ты уже арестовал?
- Урнунгаля. Ты слышала что-нибудь про договор о подчинении Урука Кишу? При третьей династии. Похоже на подлог.
- Подлог и есть, - отрезала Нинсун. – Слишком уж вовремя он всплыл. Что дал обыск?
- Жду результата.
- Я не слышала о таком договоре. Лугальбанда сказал бы мне. И Агга не стал бы молчать о нем столько лет. Если обнаружим подлог – отдадим предателей под суд. Публично, народ это любит. Если не обнаружим – затянем следствие до победы. А там объявим его недействительным.
- Ты уверена в победе?
- Я уверена в тебе, мой мальчик.


Сцена 30. Наказ отца.
Урук. Царский дворец. Три года назад.

В опочивальне сон ко мне не шёл. Стены, какими бы широкими они ни были, казались тесными, словно глина подсыхала и сжимала грудь. То ли это память о курительной комнате, где меня пытались задушить дымом гармалы, то ли тяжесть короны давила на виски сильнее боевого шлема. Я взял шерстяное одеяло и поднялся на плоскую крышу. Ночь над Уруком была ясной, звёзды смотрели вниз холодно и безучастно.
Я лёг на циновку из тростника, глядя в бездонную тьму, пытаясь заглушить гул споров и перешептывания старейшин, не умолкавшие у меня в ушах.
Слова матери бились колоколом в сознании:
«Молись ему. Он обязательно ответит».
Но как молиться богу, который был и строителем, и воином? Отцу, о котором я почти ничего не помнил. Только шершавую теплоту больших ладоней. Я сомкнул веки. Сон накрыл меня внезапно - не как тихая волна, а как падение в глубокий колодец.
Крыши Урука исчезли. Я стоял на бескрайнем плато. Горизонт казался вылепленным из сырой глины. В воздухе пахло кедровой смолой и горелым хлебом. Я осмотрелся и увидел Его.
Он не был похож на золоченую статую в храме. Невысок, коренаст, с широкими плечами, привычными к ноше. Одет в простую тунику, испачканную строительной пылью. Горбинка на носу выдавала старый перелом, полученный в горах Хуррума. На поясе висел медный циркуль-разметчик - тот, что потом вмуровали в основание городской стены.
- Отец? - спросил я, хотя и знал.
Лугальбанда не улыбнулся. Он поднял левую руку в скупом приветствии. Шрам от ожога тускло светился на руке, будто раскалённая глина.
- Ты слушаешь крыс, Гильгамеш, - сказал он. Голос его звучал низко, отзываясь где-то в груди. - Крыс, грызущих фундамент. Не отвлекайся на них. Делай, что должен.
- Старейшины... - я начал, снова чувствуя себя мальчиком перед наставником. - Они твердят, что Киш силен. Что мы должны склониться, чтобы выжить.
- Выжить? - Лугальбанда сплюнул. Там, где упала слюна, глина мгновенно высохла и потрескалась. - Стоять на коленях - уже быть мертвым. Хуже, чем пасть в бою. Герои, сложившие головы живут в сердцах. Трусы, склонившие головы – мертвы.
- Таблички утверждают, что Урук раньше подчинялся Кишу.
Лугальбанда подошел ближе и заглянул в глаза.
- Я строил стены Урука не для того, чтобы здесь хозяйничали иноземцы. Жрецы Нунгаля замешивают глину с ложью. На что ее хватит? Только на то, чтобы продавать и продаваться. Верь стенам. Слушай их. Стены не лгут. Они слишком велики для лжи. Если ты склонишь голову перед Кишем, ты никогда ее не поднимешь снова. Потомки проклянут тебя. Ты умрешь еще при жизни.
Я ждал, что он предложит дипломатическое решение или политический ход. Подскажет, как поступают цари. Но Лугальбанда был строителем больше, чем царем.
- Что мне делать? - спросил я, чувствуя, как внутри закипает гнев.
- Строить: стены, каналы, город. Руки царя должны пахнуть глиной и кровью, а не только благовониями.
Он повернулся, начиная исчезать в тумане.
- Отец! Погоди! - Я протянул руку. - Как узнать, кто свой, а кто предает? Кому верить, когда все клянутся именами богов?
Он задержался, оглянувшись через плечо. Шрам на руке вспыхнул и угас.
- Друг помогает строить. Враг ведет к разрушению. Кто лишён корысти - тот подобен богу. Боги строят, а не требуют жертв.


Сцена 31. Подлог.
Урук. Царский дворец и храм Нунгаль. Три года назад.

Я развернул льняное полотно. На нём - гематитовая матрица. Тяжёлая, холодная. Резьба глубокая, чёткая. Следы резца не потерты временем. Никакой вековой патины. Свежая работа, сделанная в спешке. Матрицу Энмебарагеси вырезали недавно. Совсем недавно.
Второе доказательство лежало рядом - образцы глины, изъятые из хранилищ Нунгаля. Я знал этот материал. В юности сам месил раствор, натирая мозоли, чтобы понимать, как строится стена, как кирпич держит нагрузку. Это не нанос с берега Евфрата. Серая, жёсткая глина, с песком и крошкой ракушечника. Из старого карьера к югу от города. Там давно не копали. Значит, копали сейчас специально. Нашёлся и тупой стилус, которым имитировали грубый почерк древних мастеров. Таблички обжигали в открытой яме, о чем говорят пятна копоти, а потом держали в сыром подвале: глина впитала запах плесени и стала тяжелее.
Работа мастерская. Если бы я не знал, что ищу, - поверил бы.
Я провёл рукой по неровной поверхности, испещрённой знаками. Глиняная пыль расступалась под подушечками пальцев. Я стряхнул её, но пыль осталась. Пыль - как ложь: проникает везде и не поддаётся чистке. На место одной приходит другая.
Я вышел на плоскую крышу дворца. Воздух был прохладным, пахло рекой и дымом дальних костров. Надо мной - только небо. Без потолка. Без стен, сжимающих грудь. Сделал глубокий вдох. За парапетом медленно просыпался город.
Они думали, что моя молодость - это слепота. Думали, что царь, не успевший поднатореть в интригах, легко клюнет на «древнее право». Старейшинам нужен предлог, чтобы не рисковать. Жрецы хотят сохранить своё влияние и подряды. Агга ждал, что мы сами капитулируем, начитавшись лживых историй. И ведь могло сработать.
Урнунгаль недолго запирался. Когда ему предъявили найденные улики, отрицать подлог было бессмысленно.
- Кто тебе заказал таблички?
- Госпожа... Инанна.
- Верховная жрица? Лично?
- Да. Она приходила в храм. Сказала, что нужно обоснование для договора с Кишем. Чтобы старейшины поверили. Что это... что это не её воля, а воля предков.
В его глазах - то отчаяние, которое я видел у загнанных зверей: зверь понимает, что бежать некуда, но пытается найти лазейку - взглядом, вздохом, дрожью.
Вот он, Урук. Город, где правят не мечи, а глина. Где пыль на табличках дороже крови. Где судьбы вершатся по воле жрецов, решающих, какую историю рассказать.
- Ты делал такое раньше?
- О происхождении. О том, что Думузи - потомок... потомок Энмеркара по женской линии. Мы нашли старые списки царей, изменили одну строку... добавили имя его деда. Его настоящего деда, не вымышленного. Просто... сместили на два поколения вверх. Никто не заметил. Архивы древние, пыльные, писцы переписывают их раз в сто лет...
В караульной было тихо - где-то за стенами слышались голоса моих людей, разбирающих архив.
Я закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.
- Кто ещё знает?
- Только я и двое моих писцов. Но те... их уже нет. Госпожа... распорядилась.
И здесь Инанна. Куда же без неё? Но слов Урнунгаля недостаточно для обвинения. Свидетель слабый, погрязший во лжи. Храм Инанны - крупнейший землевладелец Урука. В её амбарах половина стратегического запаса зерна. Сейчас не время загонять крысу в угол. Перекроет продовольствие - и город начнёт голодать раньше, чем Агга подойдёт к стенам. Нам только междоусобицы сейчас не хватает. Тогда нас и Ниппур голыми руками возьмёт.
Я сел на корточки напротив него, положив локти на колени. Наши лица оказались на одном уровне. Пусть он видит мои глаза: оба - чёрный и янтарный.
- Ты умрёшь, Урнунгаль. Ты сам выбрал свою участь. Но семью ещё можно спасти. Не от меня - от горожан.
Он всхлипнул. Жалко, как собака, которую ударили плетью. Я продолжал:
- Суд будет публичным. Ты огласил таблички на Совете. Теперь публично признаешь подлог. Про Инанну - ни слова. Она не должна знать, что мы вскрыли игру. Тебя подкупили послы Агги. Я понятно говорю?
Урнунгаль кивнул.
- Напиши семье. Только одно: они должны без ослушания следовать приказам того, кто принесёт эту табличку. Твое имя не вспоминать. Свои имена забыть. Я спрячу твоих родственников в храме Нинсун, у моей матери. Об этом знаем только ты и я. Им дадут другие имена. После твоей казни семью будут искать. Все: горожане, жрецы Инанны, агенты Киша и даже моя стража. Пиши убедительно.
Сейчас соберешь продукты, воду и все, что нужно в одиночной камере на два дня. Больше тебе не потребуется. Никакой другой еды не ешь, кто бы её ни принёс. Ты должен дожить до суда. Иначе наш уговор распадётся, как сырая глина под дождем.
Тебе дадут принадлежности для письма. Напиши обо всех своих преступлениях правдиво и подробно: имена, даты, адреса, тайники. Это всё.
Я вышел за ворота храма. Свежий ночной ветер пахнул в лицо. Остановился на мгновение, закрыв глаза.
В детстве я думал, что после смерти отца мне нужно просто быть сильным и справедливым. Защищать город. Строить стены. Развивать хозяйство. Вершить праведный суд.
Не знал, что самая сложная битва произойдёт не на брустверах, а в архивах.
До рассвета оставалось около пяти часов. Потом придёт новый день, полный споров, интриг, допросов.
Мы не будем играть твою игру, Инанна.
Теперь мои правила.


Сцена 32. Пастухи.
Пастбища в окрестностях Урука.

- Видишь вон ту ложбину? - Урнам ткнул посохом в сторону, не оборачиваясь.
Энкиду прищурился. Ложбина уходила на восток, заросшая тамариском и колючим кустарником.
- Трава там уже выгорела, - сказал он. - Мы проходили здесь месяц назад.
- Не про то. Смотри на склон. Что видишь?
Энкиду остановился, заставив себя смотреть не как охотник, выслеживающий добычу, а как учил Урнам. Не на детали - на целое.
- Склон желтее, чем степь, - сказал он после долгой паузы.
- Ага. - Урнам сплюнул на землю. - Солончак. Весной вода поднимается, соль вытягивает наверх. Трава там горькая. Овца поест - будет болеть. Ягнёнка выкинет. А ты и не поймёшь, почему.
- Мы обходим такие места? - Энкиду запомнил жёлтый оттенок. Теперь он будет видеть его всегда.
- Обходим, если есть куда. А если нет - гони стадо через солончак быстро, не давай щипать. Лучше пусть голодные придут на ночёвку, чем сытые, но больные.
Степь в это время года не была ни зелёной, ни жёлтой - она была бледно-золотистой, как шкура старого льва. Прошлогодний ковыль пригибался к земле под ветром, кое-где пробивались островки молодой травы - ярко-изумрудные, почти ядовитые на вид. Небо висело низкое, выбеленное жарой, хотя утро только начиналось.
Энкиду шёл за стадом. Каждый его шаг отзывался в сухой земле едва слышным хрустом.
Отара растянулась на сотню шагов - овцы щипали жёсткие стебли, сбиваясь в кучу там, где трава казалась сочнее. Впереди, покачиваясь в седле на старой ослице, ехал Урнам. Он не правил ослицей - она сама знала дорогу к водопою последние десять лет. Пастух молчал. Это молчание было не тяжёлым, а тёплым, как остывающий уголь в костре.
Шугеш, крупная песочно-рыжая овчарка с тёмной маской на морде, пробежала мимо, коснувшись боком ноги Энкиду. Обежала отару по широкой дуге, мягко подтолкнув отбившуюся овцу корпусом. Урнам одобрительно кивнул.
- А вон там, - пастух снова ткнул посохом, на этот раз вперёд и влево, - за теми тремя тамарисками, ключ. Мелкий, но не пересыхает даже в засуху. В прошлый раз мы его не видели, потому что я повёл вас другой дорогой. Запомни это место.
- Почему мы не идём к нему сегодня?
- Отара пьёт два раза в день, утром и вечером. Мы напоим их у реки, а этот ключ оставим на обратный путь. Если мы напоим их сейчас, они будут тяжёлыми и медленными. Жара их добьёт.
Энкиду снова кивнул. Ему шел семнадцатый год. Он был сильнее любого человека в округе - мог задушить волка голыми руками. Но сейчас чувствовал себя учеником, который только начинает понимать буквы. Только буквы эти были не на глине - они прятались в ветре, в сухой земле, в запахе воды за два перехода.
Отара медленно двигалась вперёд. Шугеш, сделав круг, вернулась к Энкиду, ткнулась мокрым носом в ладонь и снова убежала.
- Хорошая собака, - сказал Урнам, не оборачиваясь. - Откуда она у тебя?
- Нашёл щенком у тростниковых зарослей, замёрзшую и слепую. Сам едва умел говорить. Выросла у меня.
Энкиду посмотрел на Шугеш. Она стояла на небольшом возвышении, высматривая что-то на горизонте, её хвост замер в напряжённом изгибе. Потом вдруг расслабилась, махнула хвостом и побежала догонять стадо.
Внезапно Шугеш коротко тявкнула. Молодая овца отбилась, застряла между обнажёнными корнями высохшего тамариска, беспомощно била копытом, запутавшись в сухих ветках. Энкиду в ту же секунду оказался рядом. В его движениях была прежняя дикость - прыжок, мгновенная оценка ситуации. Он хотел поднять животное, но Урнам остановил его жестом.
- Не пугай, - он подошёл спокойно, не меняя темпа.
Старик опустился на корточки. Кисть с укороченным безымянным пальцем двигалась с привычной, удивительной ловкостью. Он обхватил животное за шею и задние ноги. Овца затихла: это свои. Урнам указал на глубокую царапину на ноге:
- Глина, вода, травы. Замажешь - заживёт.
Энкиду достал кожаный мешочек. Раньше он слизывал кровь языком, как львица и ждал, пока рана затянется. Теперь наклонился к ручью, смочил глину, размял в пальцах. Приложил полынь, примотал лоскутом шерсти. Движения были неловкими, но точными.
После полудня они перегнали стадо к водопою. Евфрат здесь разливался лениво, с мелководьем и песчаной косой. Шугеш бросилась в воду, поднимая тучи брызг.
Энкиду стоял на берегу, глядя на своё отражение. Отражение смотрело на него из мутной зелени: узкое, скуластое, с тремя параллельными шрамами на правой щеке - след от зубов львицы, таскавшей его за загривок. Ниншу когда-то спасла его от гиен и стала приёмной матерью.
- Ты - Энкиду. Так тебя назвала женщина, что привела ко мне, - сказал Урнам, присаживаясь рядом на корточки.
- Это моя женщина. Её имя - Шамхат.
Старый пастух омыл лицо и вытер руки о тунику.
- Поверь старику. Она не твоя женщина.
- Ты не знаешь! - ощетинился Энкиду.
- Твой дом - степь. Её дом - город. Вы живёте в разных мирах. Как кот и рыба. Рыба - это ты. - невозмутимо продолжал Урнам.
- Не тебе об этом судить, старик, - огрызнулся юноша.
- Ты ещё не раз вспомнишь старого Урнама.
К вечеру тени вытянулись к востоку, и отара остановилась на отдых. Энкиду сидел у костра. Шугеш лежала рядом, положив голову на его колено.
Урнам помешивал в котле похлёбку. Над огнём вился пар, смешиваясь с дымом.
- Ты сегодня хорошо работал, - сказал старик. - С овцой справился. Собака слушается.
- Почему мы не обошли солончак с севера? Там хорошая трава. Я видел.
- Хозяин той земли - храм Инанны. Если моя овца ступит на их траву, её прирежут прямо там, а меня выпорют на площади.
Энкиду нахмурился. Это было неправильно. Трава не пахла границами.
- Как отара узнаёт, где чужое?
- Не отара, - Урнам поправил съехавший войлочный колпак, - люди. У них есть знаки. Межевые камни. Таблички с царской печатью. И жрецы, которые следят.
Урнам бросил на него быстрый взгляд. Светло-карие, с красноватыми прожилками глаза пастуха ничего не выражали, кроме спокойной усталости.
- Помни об этом, - добавил он. - Пригодится.
Они долго молчали. Луна поднялась над тростниками, выбелив верхушки. Где-то вдалеке завыл шакал.
- Завтра, - сказал Урнам, гася огонь, - научу тебя доить. И здороваться с людьми. Потому что ты теперь пастух. А пастух должен уметь и то, и другое.
Энкиду прилёг на шкуру, положив голову на котомку. Шугеш вздохнула и уткнулась носом в его ладонь.


Сцена 33. Начало зачистки.
Царский дворец и улицы Урука. Три года назад.

- Старейшины гончаров и рыбаков… не явились. Их дома пусты. Люди говорят, что ушли ночью. На повозках с семьями.
Начальник дворцовой стражи поклонился, но глаза не опустил.
Я медленно повернул голову.
- Думаешь, бежали?
- Похоже на то, мой царь.
Срок, отведённый указом, истёк. Писцы принесли списки. Две фамилии выделены красной охрой: Ур-Лугаль, старшина гончарного квартала, и Ишме-Даган, глава рыбаков. Они не явились. Без объяснений.
Саботаж.
- Где мастерские?
- В южном квартале, у канала. Гончары погасили печи. Люди в растерянности. Я приказал оставаться на рабочих местах до особых распоряжений.
- Что у рыбаков?
- То же самое. Ждут ясности.
Я повернулся к окну. На улицах слышались окрики стражи, скрип телег, глухие удары складских дверей. Ярость медленно закипала в груди, как вода в котле. Вдох - медленный выдох. Ещё раз.
А чего я, собственно, ждал? Что все как один с весёлыми песнями примутся исполнять указы? Прекратят торговлю и начнут записываться добровольцами в армию? Всё идёт так, как и должно идти. Нет повода для гнева. Только работа. Спокойно и уверенно.
- Хорошо, Бельшун, - при слове «хорошо» у начальника стражи по лицу пробежало удивление. - Очень хорошо. Всё идёт как должно. Гончарные мастерские и рыбацкие артели взять под внешнее управление. Пошли за Эрраимитти.
- Он ждёт за дверью, мой царь.
- Пусть войдёт.
Верховный жрец храма Нергала вошёл, облачённый в воинский доспех.
- Здравствуй, мой царь, - пророкотал Эрраимитти. Ударил себя кулаком в грудь, склонил голову, поднёс пальцы к губам и протянул руку вперёд. Выпрямился.
- Прикажешь догнать и задержать перебежчиков?
- Это лишнее. Отряди двух сотников в гончарные мастерские южного квартала. Пусть возьмут работу под свой контроль. Передай им формы горшков под зажигательные смеси. Определи дневное задание и пищевое довольствие для гончаров.
- Будет сделано, мой царь.
- По рыбакам. Организовать лов вверх по течению Евфрата через каждые десять километров до самого Ниппура. В каждую лодку посадить одного-двух десятников. Вести наблюдение за флотом Агги. Передавать донесения ежедневно.
- Дневное задание по улову определить?
Я посмотрел на жреца, не сразу сообразив, о чём он. Он и про рыбу не забыл.
- Плевать мне на рыбу. Пусть отвозят по мере добычи или отпускают обратно в реку. Мне нужно, чтобы велось наблюдение за Аггой. Как только его флот двинется в нашем направлении, лодки спрятать в камышах. Людям возвращаться в Урук сушей. Всё, выполняй… Постой. Пусть придёт Лугалзу.
Я поднялся на постамент и сел на трон. Нужно было собраться с мыслями. Что там у Набу?
- Бельшун!
Начальник стражи поклонился:
- Слушаю, мой царь.
- Что с декларированием продовольствия?
- В кварталах выставлены столы, навесы. Писцы ведут записи. Выборочно проводятся проверки. Жрецы проводят досмотр запасов, проверяют склады, пересчитывают мешки. Принимаем доносы. Выявлено семь тайников. Виновные арестованы, выставлены на площади. Пока наказываем плетьми. Публично.
- Храм Инанны отчитался?
- В числе первых, мой царь. Провели тщательную проверку. Всё безупречно.
- Кто бы сомневался.
Где там этот бездельник?
Лугалзу выступил из тени колонны, будто услышал мои мысли.
- Вызывал, мой царь? - сотник склонился в приветствии.
- Как случилось, что Ур-Лугаль и Ишме-Даган скрылись из города? Ещё и со всеми домочадцами. Кто стоял на южных воротах?
- Моя вина, великий царь. Не распознал врага. Запрета покидать город ещё не было. А у них пропуск был… от Инанны. Верховная жрица разрешила выезд по делам храма.
Тишина повисла в зале. Я закрыл глаза. Открыл снова. Лугалзу ждал.
- Люди готовы?
- Отряды сформированы. Ждём приказа.
; ; ;
К полудню улицы Урука изменились.
На всех перекрёстках и у мостов через каналы встали вооружённые люди в кожаных доспехах с эмблемой Нергала. Они останавливали повозки, досматривали грузы, сверяли глиняные таблички с товарами. Гончарный квартал был оцеплен. Печи гудели под присмотром стражи.
У причалов жрецы Набу пересчитывали лодки и сети. Рыбаки, сбившись в кучки, мрачно следили за происходящим. Кто-то пытался спорить, но споры быстро гасились плетьми.
Я обходил город со своим отрядом. Люди расступались. Женщины прижимали детей к подолу. Торговцы замирали в поклонах.
На главной площади у храма Инанны толпились горожане. Глашатай зачитывал указ:
- «…Утаивание продовольствия и оружия, как и попытка вывоза за пределы города, карается конфискацией имущества и смертью… Члены семей виновных подлежат продаже в рабство… Каждому, кто выявит факты утаивания, выплачивается премия…»
Голос глашатая катился между глинобитными стенами, как камень, брошенный в глубокий колодец.
Я остановился у края площади. Взгляд скользил по лицам - испуганным, злым, равнодушным.
Они считают меня тираном. Пусть так. Лучше тиран, защитивший город от врагов, чем мудрец, отдавший его в рабство.


Сцена 34. Репрессии.
Урук. Дом сановника. Три года назад.

- Начинайте, - коротко бросил Лугалзу.
Тяжёлая дверь с треском поддалась под ударом тарана, и в прохладную тишину внутреннего двора ворвался шум тяжёлых шагов и лязг оружия.
Лугалзу не спешил входить первым. Он позволил воинам в кожаных панцирях рассредоточиться по дому, загнав хозяев в угол. Затем, бесшумно ступая по полированному камню, проследовал в центральную комнату.
На полу, сжимая в руках посох, дрожал Энлиль-бани. Рядом прижались к стене жена и дети. Старейшина, онемевший от страха, узнал в худощавой фигуре царского виночерпия. Но Лугалзу смотрел на него так, словно видел впервые - пустой, холодный взгляд исполнителя.
Следом, семенящей походкой, вошёл писец храма Набу. Это был щуплый, сутулый человек с невзрачным лицом. Он достал из кожаной котомки глиняную табличку и уселся за стол, приготовив стилус.
- У тебя есть возможность показать, где прячешь неучтённое зерно. Мы занесём это в протокол, - произнёс Лугалзу дежурную фразу.
- Я всё задекларировал, - прошептал Энлиль-бани.
Лугалзу сделал жест рукой.
Одни стражники вытащили Энлиль-бани и его семью во двор. Другие принялись методично разбирать шкафы и сундуки.
- Оружие - в храм Нергала! - рявкнул один из десятников, доставая из тайника в стене короткий меч и несколько кинжалов.
- Зерно! - пискнул писец, когда в зал внесли три тяжёлых мешка, извлечённых из подпола кладовой. Он тут же начал водить стилусом по табличке. - Две меры ячменя, полмеры проса… Куда записать, господин?
- В храм Набу, - ответил Лугалзу, подходя ближе. - И ещё меру в храм Нергала для стражи. Пиши: «Изъято в пользу общевойскового запаса города».
Писец кивнул, облизнув губы, и старательно нацарапал клинописные знаки.
Лугалзу подошёл к мешкам и потыкал в них носком сандалии.
- Будет нам запас. - Он понизил голос и наклонился к писцу. - Если война затянется, накормим солдат. Если Агга сбежит через три дня… - Лугалзу хмыкнул, скосив глаза на писца. - Ну, кто же будет проверять храмовые закрома?
Писец усмехнулся.
Взломали сундук с драгоценностями. Золотые браслеты, диадемы с лазуритом, золотые серьги сверкнули в свете факелов.
- О! - глаза писца забегали по блестящим предметам. - Это в царскую казну! Диктуй, я записываю…
Лугалзу взял тяжёлую золотую диадему с инкрустацией из сердолика.
- Красивая вещь. Работа мастера из Лагаша. Её не пиши.
Писец побледнел.
- Но, господин! Это чистое золото! Если ревизоры…
- Какие ревизоры? - Лугалзу усмехнулся, наклонившись к самому уху писца. - В городе хаос, война, кровь. Мы тут сами себе ревизоры. Могли не найти эту диадему… и этот браслет… - он поддел ногтем тяжёлое украшение и опустил в котомку жреца.
Писец посмотрел на золотое украшение, потом на Лугалзу, потом на стражников в углу комнаты.
Молодой воин, стоявший у стены, украдкой сунул за голенище серебряный кубок. Другой спрятал в складках плаща шёлковый платок. Лугалзу видел это. Он видел всё. Но лишь усмехнулся. Пусть берут мелочь. Это заткнёт им рты.
- Хорошо, - прошептал писец, переводя взгляд. - Диктуй дальше.
- Пиши количество: серьги две, цепочки две, колец… - он сделал паузу. - Колец три.
В сундуке было семь.
Лугалзу достал из мешочка тёмный лист гармалы, сунул в рот, медленно разжевал. Горечь обожгла язык. Зрачки сузились, мир стал чётким, как отточенный нож.
Он обернулся к стражникам.
- Несите это богатство в повозки. Зерно - в храмы. Оружие - в арсенал. А этих… - он кивнул на семью Энлиль-бани. В их глазах читалось отчаяние. - Этих на площадь. Пусть народ видит, как царь наказывает саботажников.
- Слушаюсь! - рявкнул десятник. - Там внук… мальчик лет пяти. Что с ним?
Лугалзу коснулся шрама на левой брови.
- Ребёнок не отвечает за жадность деда. Отправьте к родне, если найдётся. Если нет - в храм Аруру. Будет послушником. Горожане любят такие истории.
Сегодня его отряд был самым результативным. Больше задержаний, больше тайников, больше конфискованного. Жрецы Нергала смотрели на Лугалзу с уважением и завистью.
Он шёл по улице со скучающим видом, насмешливо глядя на окружающих, как человек, вернувший себе утраченную власть.


Сцена 35. Приплод.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

Овца отделилась от стада ещё затемно, когда звёзды только начали бледнеть. Энкиду заметил её по дыханию - частому, прерывистому, не похожему на спокойное жвачное сопение. Он сделал шаг, но Урнам остановил его жестом.
- Не мешай. Пусть сама выберет место.
Овца долго кружила, обошла трижды один и тот же тамарисковый куст, принюхивалась к земле, отрывисто блеяла. Шугеш притихла рядом с Энкиду, прижав морду к лапам. Насторожив уши, она тихо повизгивала.
Овца не испугалась, когда старый пастух присел рядом. Только повернула голову, посмотрела на него мутным от напряжения взглядом и снова уткнулась носом в землю. Урнам положил ладонь ей на бок, чуть выше вымени, и замер. Энкиду видел, как двигаются его губы - беззвучно, быстро. Молитва? Заговор? Или просто слова, которые старик всегда говорил овцам.
- Будешь принимать, - сказал Урнам, не глядя на него.
Энкиду моргнул.
- Я не умею.
- Научишься. Встань с той стороны.
Энкиду обошёл овцу, опустился на корточки. Показалась тонкая, серая оболочка.
- Видишь? - спросил Урнам. - Торопится. Обычно ждут первого света. А этой невтерпеж.
- Это плохо?
- Хорошо. Ягнёнок крупный, не хочет ждать. Сама решила. Умная.
Овца вздохнула с громким хрипом и выгнула спину. Пузырь лопнул, выпустив мутную жидкость. Энкиду почувствовал запах - сладковатый, с оттенком железа. Ноздри его раздулись, он втянул воздух, разбирая состав: кровь, околоплодные воды, ещё что-то, чему он не знал названия.
- Смотри, - сказал Урнам. - Сначала ноги. Передние. Голова потом, не торопи её.
Показались два копытца, сложенные вместе. Облепленные слизью, почти белые. Овца застонала - низко, протяжно. Копытца вышли ещё на толщину пальца.
- Помогай. Берись за ноги, направляй на себя, мягко. Когда она тужится - тяни. Отдыхает - жди.
Энкиду обхватил копытца пальцами. Они были горячими и скользкими. Он потянул - и овца вздрогнула всем телом, забила ногой.
- Мягче! - зашипел Урнам. - Тут между жизнью и смертью одно движение. Направляй.
Энкиду разжал пальцы, перехватил выше, за тонкие ножки ягнёнка. Ткани были мягкими, почти желеобразными. Боялся порвать.
- Ещё раз. Тужится - тяни.
Они подстроились к ритму. Овца дышала, поднимая и опуская бока. В момент каждого выдоха Энкиду тянул ровно, без рывков. Ягнёнок выходил медленно - сначала ноги по колено, голова, плечи, потом вся передняя часть.
- Голова… Видишь, как лежит? Правильно. Вниз мордой. Так и надо.
Энкиду увидел мордочку - маленькую, с закрытыми глазами, с прижатыми к черепу ушами. Ноздри закрыты слизью, губы синеватые. Внутри что-то кольнуло - что-то древнее, из самой глубины груди. Он видел роды у львиц. Там было иначе - кроваво, быстро, с рыком и нетерпением. Здесь - медленно, хрупко, по-другому.
- Вытаскивай. Двумя руками. Голову поддержи.
Ягнёнок вышел целиком, мягко, как рыба из сети. Энкиду держал его на ладонях - комок слизи, костей и тепла. Его руки, привыкшие ломать хребты волкам и душить гиен, слегка дрожали от напряжения.
- Живой, - выдохнул Урнам, вытирая лоб тыльной стороной ладони. - Теперь пуповину. Нож не бери - занесёшь грязь. Перекусывай. Ближе к животику.
У ягнёнка билось маленькое, как птичье, сердечко. От живота к матери тянулась длинная пульсирующая нить. Энкиду наклонился и перегрыз её - близко к животику, как учил пастух. Нить хрустнула как сыромятный ремень. Солоноватая. Энкиду сплюнул обрывок.
Урнам принял ягнёнка из рук Энкиду и кивнул головой в сторону реки.
- Глину давай. Смешай с водой или слюной и разомни.
Энкиду выбрал комок глины. Плюнул, разминая, пока тот не стал эластичным. Слепил тонкую лепёшку, приложил к ранке на животе ягнёнка, размазал, плотно закрывая срез.
- На свежую рану глина лучше любой повязки. А когда подсохнет - корочкой встанет, сама отпадёт.
Ягнёнок дёрнулся. Энкиду почувствовал это движение ладонями - внезапное, судорожное. Потом - ещё одно. Глаза мокрого комка открылись - тёмные, влажные, никуда не смотрящие. Ягнёнок вздохнул. Вздох был хриплым, клёкотным, похожим на карканье, но был.
- Дышит, - с облегчением сказал Энкиду.
- А ты думал, - усмехнулся Урнам.
Шугеш подошла, осторожно обнюхала ягнёнка, лизнула его в бок. Овца-мать повернула голову, заблеяла требовательно, протяжно.
Урнам опустил ягнёнка на землю рядом с ней, отступил на шаг. Овца потянулась к детёнышу, провела языком по его спине - осторожно, почти благоговейно. Ягнёнок зашевелился, попытался встать на подгибающиеся ноги, упал, потом всё же поднялся.
- Самец. - Старик кивнул в сторону ягнёнка, который уже тыкался мордой в вымя, ища сосок. - Хороший. Крупный.
Энкиду смотрел, как ягнёнок сосёт, как мать лижет его между ушами. Шугеш наблюдала рядом, приподняв голову. Ветер относил запах крови, смешивая его с запахом молозива, тёплой шерсти и глины, что подсыхала на животе новорождённого.
Энкиду молчал. Он всё ещё чувствовал на ладонях тепло ягнёнка, всё ещё слышал хруст перекушенной пуповины. Урнам посмотрел на него. Светло-карие, с красными прожилками глаза пастуха ничего не выражали, кроме спокойной усталости.
- Пойдём. Отару проверим. Жизнь принимать - не гиен душить. Тут руки другие нужны.


Сцена 36. Казнь.
Урук. Городская площадь. Три года назад.

Урнунгаль стоял на коленях. Руки стянуты сыромятным ремнём за спиной. Лицо серое, как глина из старого карьера, которую он использовал для подложных табличек.
Я стоял в тени колоннады, опираясь на бронзовую рукоять топора. Воздух был тяжёлым, неподвижным.
На помост вынесли его рабочий стол. Длинный, гладкий, отполированный руками поколений писцов. Сегодня у него - особая роль. Сегодня этот стол станет памятником воздаянию за предательство.
Под ногой хрустнула глиняная крошка.
Жар поднимающегося солнца смешивался с запахом пыли, пота и предвкушения ужаса, леденящего кровь. На площади перед храмом Нунгаля не было свободного места - люди толпились на стенах, на крышах, на каменных уступах, нависали над парапетами, словно ждали не казнь, а чудо.
Широкоплечий палач точил медный нож о брусок. Подручные привязали Урнунгаля к деревянной раме: широко раздвинуты ноги, руки разведены над головой. Вооружившись ножами, они медленно резали на нём одежду. Обнажили живот, грудь, затем руки и ноги.
Толпа гудела от нетерпения.
- Урнунгаль, бывший глава писцов храма Нунгаль, - голос глашатая покатился над площадью, - признан виновным в подлоге священных табличек, подделке древних архивов, пособничестве врагу и умысле против государства. Суд храмов и царский суд приговорили его к казни через сдирание кожи живьём.
Я посмотрел на Урнунгаля. Он не поднимал глаз. Трясётся мелкой дрожью. Губы шевелятся - молитва, должно быть. Или просто страх.
Я поднял руку. Площадь стихла. Даже дети замолчали.
- Урнунгаль, сын Урук-Энлиля, - произнёс я громко, чтобы слышали все. - Ты подделал таблички, чтобы склонить Урук к капитуляции. Ты солгал Совету. Ты солгал городу. Ты опорочил предков. Признаёшь ли ты себя виновным?
Напряжение в воздухе достигло предела. Даже ветерок затаил дыхание.
Урнунгаль приподнял голову, посмотрев на меня угасающим взглядом.
- Я виновен, великий царь, - чуть слышно прохрипел он и снова опустил голову.
- Он виновен. И он раскаивается. Его семья будет пощажена. А казнь будет облегчена, - произнёс я и вернулся на своё место.
По толпе пробежал шёпот. Они хотели зрелища. Жаждали видеть, как палач орудует ножом и крючьями, отслаивая кожу от живой плоти. Слышать, как крики осуждённого воспарят над площадью и растворятся в раскалённом воздухе.
Палач с заточенным ножом подошёл к Урнунгалю и повернулся ко мне. Ждёт знака.
Я провёл большим пальцем ниже подбородка.
Палач кивнул.
Коротким движением перерезал осуждённому горло.
Кровь хлынула на помост, забрызгав пыльные сандалии палача.
Тело обмякло, повиснув на ремнях.
По толпе прокатился гул разочарования.
Стража перевела копья в боевое положение.
Кто-то рискнет оспорить право царя?
Нет, никто не рискнул.
- Кожу снимите, - приказал я палачу. - Обтяните ею стол, на котором он подделывал таблички. В назидание потомкам.
Палач кивнул и продолжил работу.
Толпа снова оживилась. Казнь не закончена. Мертвец не кричит, но кожу снимают, кровь течёт, мясо обнажается.
Люди смотрят. Жадно. Смакуя.
Я отворачиваюсь и ухожу.
К полудню кожу выскоблили, промыли в растворе соли и квасцов, натянули на рабочий стол храма Нунгаль тут же, на помосте. Мастера работали молча, закрепляя края медными скобами, разглаживая морщины, как лист пергамента. Теперь самые важные документы будут оформляться только на этом столе.
; ; ;
Полуденный зной ослаб, но день не закончен. Палачи не закончили.
У причалов реки ждали ещё двенадцать человек. Старейшины родов, прятавшие зерно. Надеялись продать его по золотой цене, когда в городе начнётся голод. Те, кто пытался вывезти продовольствие, обрекая горожан на голод в предстоящей осаде. Те, кто ставил свою корысть выше жизней Урука.
Они стояли на коленях, связанные тростниковыми верёвками. Под ногами мешки, частично наполненные речным камнем.
На шее каждого висела тяжёлая глиняная печать Урука с указанием приговора. Боги должны знать, кто пожаловал в Кур.
Глашатай зачитал приговор суда. Подручные палача завязали мешки над головами осуждённых.
Из толпы сыпались проклятия.
- Пусть великий Евфрат смоет грязь с улиц Урука, - сказал я и махнул рукой.
Мешки рухнули в воду с глухим всплеском и пошли ко дну, влекомые течением.
Вот она, расплата за тайные амбары, подкупленных караульных и голодные слёзы детей в осаждённом городе.
Я смотрел, как разошлись по воде круги. Евфрат продолжил своё течение спокойно и безразлично, как само время.
Урук сегодня стал чище. А значит - сильнее.


Сцена 37. Птица.
В небе от Ниппура до Урука. Три года назад.

Стриж оторвался от карниза храма Экур в Ниппуре, когда первый луч солнца коснулся зиккурата. Крылья, как изогнутые сабли, рассекли холодный утренний воздух. В этих крыльях таилась сила, способная неделями держать крохотное тело в воздухе. Но сегодня планы были скромнее – птица направлялась в Урук. Это полчаса лёту.
Под крыльями живой серебряной нитью извивался Евфрат. Река поила землю, дробясь на сотни каналов. Они, словно кровеносные сосуды, разносили влагу по полям.
Вдоль берегов Евфрата расползались заросли тростника. С высоты было видно, как тростник колышется под ветром, образуя зелёные волны, в которых прятались кабаны, газели и дикие ослы.
Позади остались пустынные барханы - застывшая рябь песка, дымящая мелкой пылью. Впереди – лоскутный ковёр полей, разделённых земляными насыпями.
Воздух был насыщен запахом ила, полыни и дымом утренних костров. В деревнях женщины начинали месить тесто и разжигать очаги. Выносили на солнце корзины с финиками, развешивали рыбу на просушку.
Десяток хижин из тростника и битой глины сгрудились вокруг колодца, как испуганное стадо.
Ветер понёс птицу ниже, к широкой пойме, где вода, замедляя бег, растекалась в тихие заводи. Там, на восточном берегу, под сенью высоких тамарисков, кипела жизнь, не свойственная мирной картине.
Много лодок.
Там, где обычно плавали только рыбачьи челны, сейчас стоял лес мачт. Спокойное течение Евфрата было растревожено. Люди на берегу и на палубах сновали, словно муравьи в разорённом муравейнике: суетились, бегали, толкали брёвна. От берега тянулись шлейфы густого чёрного дыма - что-то варили в огромных котлах. Запах гари и смолы долетал до небес. Это был запах угрозы. Флот Агги готовился в поход.
Стриж пролетел дальше. Восходящий поток поднял его выше.
Небольшие, проворные челны застыли в среднем течении реки, едва подгребая веслами. Рыбаки? Они держали сети в воде, но смотрели поверх поплавков. Туда, где стоял флот Киша. Позы рыбаков напряжены, руки сжимали оружие. Они не ловили рыбу. Они наблюдали.
Разведчики Урука. Ждали.
Птица могла бы много рассказать. Только кому? Её крохотное тело, величиной с ладонь, стремительно летящее меж солнечных лучей, не всякий заметит.
Стриж качнул крылом, и мир наклонился.
Теперь под ним - степь. Жёлтая, выжженная, с проплешинами солончаков и редкими островками зелени у сезонных ручьёв. Отара ползла по степи медленно, как облачная тень. Собака, рыжая с тёмной мордой, бежала по широкой дуге, собирая отбившихся овец.
Рядом с отарой шёл пастух. Молодой, крепкий. Выше любого из тех, кого встретил сегодня стриж. Человек ступал босиком неслышно, как зверь. Острый птичий глаз различил его лицо: скуластое, с тремя параллельными шрамами на щеке. Он остановился, поднял голову. Посмотрел прямо на птицу. Стриж взмыл вверх, но пастух уже отвернулся, подозвал собаку и погнал отару дальше.
Впереди был Урук.
С высоты он не был похож на город. Он был похож на рукотворную гору, вылепленную на плоской равнине. Стены. Двойные стены. Между ними тянулся лабиринт узких проходов, где осаждающие стали бы лёгкой добычей лучников. Башни стояли через каждые тридцать шагов. На стенах и башнях - вооружённые люди.
Дома в городе лепились друг к другу, разделённые кривыми улочками, где два человека расходились с трудом. Храмы были выше, массивнее, с выступающими карнизами и тяжёлыми дверями. Прямоугольники храмовых амбаров: крыши залиты битумом от дождя. Внутри - зерно. Стратегический запас.
Люди на стенах двигались без суеты, насторожённо и деловито. Дозорные смотрели вверх по реке - туда, откуда ожидался флот Киша.
Женщины у городских ворот вязали тростник. Каждую вязанку пропитывали битумом, чтобы в нужный момент поджечь и бросить на головы врагам. Дети собирали камни в кожаные сумки и складывали у стен.
Стриж сделал круг над городом, набрал высоту и лег на новый курс. Вороны подняли грай с крыш - они не любили чужаков. Скоро здесь будет вороний пир. Пока шла подготовка.
Город ждал.


Сцена 38. Оратор.
Урук. Храм Нергала. Три года назад.

Храм Нергала не был похож на светлые покои Инанны или строгие залы Нинсун. Здесь пахло не ладаном, а железом, потом и сырой кожей. Жрецы Нергала не сидели в тишине, ожидая жертвоприношений. Издревле здесь готовили воинов, десятников и сотников городского гарнизона. Храм был военным сердцем Урука, бьющимся в грохоте тренировок.
Сейчас внутренние дворы были заполнены людьми. Тут не было богословов в просторных льняных одеждах или писцов с глиняными табличками. Здесь собралась молодёжь Урука. Призывники ополчения. Мускулистые, потные, с дерзким взглядом. Сыновья ремесленников и земледельцев. Младшие отпрыски знатных родов. Под руководством суровых ветеранов они постигали науку убивать и выживать на боевом посту, храня верность воинскому долгу.
Деревянные мечи глухо бились по ивовым щитам. Звон бронзы перекрывал команды десятников. В воздухе стоял запах раскалённой земли, кислого пота и дыма очагов, где готовились боевые огненные смеси.
Я долго наблюдал за их упражнениями. Новобранцы учились взбираться на стены в полном снаряжении, ловя товарищей на плетеных ремнях, отрабатывали рукопашный бой на узких крепостных проходах, метали копья и кувшины с огнем, упражнялись в стрельбе с парапетов. Опытные воины отдельно отрабатывали ночные вылазки.
Вглядевшись в лица, я поднялся на помост у подножия огромной бронзовой статуи бога Гнева и Войны. Гул тренировочного двора мгновенно стих. Сотни глаз уставились на меня. В них читались нетерпение и жажда. Они видели сегодняшнюю казнь на реке. Они знали, что старая знать дрожит и прячет головы. Это был их шанс проявить себя и возвыситься.
- Агга Кишский считает, что Урук мёртв, - начал я, не повышая голоса. Каменные стены отражали звук, делая его тяжёлым, как удар булавы. - Он думает, что мы откроем ворота и подставим шеи под его ярмо. Не стану скрывать: в Уруке есть такие, кто хотел бы стать надсмотрщиками Агги. Они готовы продать наших женщин и наши поля. Некоторые уже начали это делать. Сейчас они кормят рыб Евфрата.
Я сделал паузу, давая им возможность представить себе мёртвые тела, уносимые течением.
- Враг силён. Город наполнен страхом. Страх живёт и в моём сердце. Но страх - это не трусость! Храбрость и стойкость - наша защита. Даже самого смелого воина может сразить стрела. Но смерть - лишь начало нового пути. Героям уготовано место среди богов, и они навсегда поселятся в наших сердцах.
Наши предки воздвигли стены Урука. Они помогут в нашей священной борьбе с врагом. Мой отец, Лугальбанда, и ваши отцы и деды стоят сегодня плечом к плечу на страже города. Мы не посрамим их.
Я не обещаю вам лёгкой победы, - продолжал я. - Война - это грязь, кровь и смерть. Вы будете стоять на стенах под стрелами. Вы будете жечь свои руки огнём, выливая его на головы врага. Вы будете видеть, как соратники падают замертво, и у вас не будет времени оплакивать их. Войны без жертв не бывает.
Но тем славнее будет наша победа. Тем унизительнее будет поражение кишского отребья, возомнившего себя властелином мира. Вас ждёт великая победа! Она откроет вам путь в счастливую жизнь. Вас ждут богатые трофеи! Вас ждут почёт и уважение граждан Урука. На всю оставшуюся жизнь.
- Смерть врагам!
- Да здравствует Урук!
- Победа будет за нами!
Тысяча глоток взревели в ответ:
- Смерть врагам! Урук! Гильгамеш!
Деревянные мечи застучали по щитам.


Сцена 39. Смерть Гирхаша.
Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

Собака дрожала не от холода - от напряжения. Шерсть на её загривке встала дыбом, а из горла вырывался низкий утробный рык.
Отара сбилась в кучу. Овцы блеяли, толкаясь друг в друга, инстинктивно стремясь к центру, где, по их звериной логике, было безопаснее.
- Ты слышишь? - тихо спросил Энкиду.
Шугеш коротко тявкнула.
Энкиду медленно встал. Мышцы, натренированные годами жизни в степи, напряглись, готовясь к прыжку. Он достал кремневый нож - рукоять привычно легла в ладонь.
Тьма вокруг костра ожила. Сначала в высокой траве вспыхнула пара жёлтых глаз. Потом - вторая, третья… Их стало десять. Они не выли. Тихий, чавкающий хохот гиен, от которого кровь стынет в жилах, поплыл над степью.
Из тамарисковых кустов и высокой травы вышли тени. Двигались полукругом, широко расходясь в стороны. Тактика. Гиены отсекали пути к бегству. Три тени остались на флангах, одна скользнула в низину, две зашли за спину.
Шугеш мгновенно сместилась вправо, встала чуть позади Энкиду, прикрывая тыл. Она не рычала в ответ. Она коротко и ровно дышала, следя за всем, что происходило у хозяина за спиной.
Впереди, чуть правее центра, двигалась массивная фигура. Крупнее остальных. Шире в груди.
Энкиду смотрел в эти янтарно-красные глаза и вдруг вспомнил телегу, опрокинутую на бок, тело отца с разорванным горлом, крик матери, который оборвался хрустом. И себя - маленького, забившегося под облучок, дрожащего от ужаса.
Ему было три года.
Он не помнил лиц родителей. Но запах гиен - этот запах - он помнил каждой клеткой.
- Ты… - выдохнул он. Энкиду узнал вожака.
Шугеш зарычала громче. Овцы зашевелились. Тревога охватила отару.
Гирхаш остановился в тридцати шагах. Его стая замерла вместе с ним, словно ведомая одним разумом. Вожак приподнял морду. Ветер донёс его запах - старый, едкий, с привкусом крови и гниющего мяса. Гирхаш всхрапнул - стая ответила тихим, многоголосым «смехом».
Они не торопились. Овцы никуда не денутся.
Сначала - пастух.
Энкиду шагнул вперёд. Остановился, встал низко, пружинисто, готовый к броску. И тогда зарычал - не человеческим голосом, а львиным. Тем самым, что слышал в детстве, когда Уршу поднимал прайд на охоту. Рык вибрировал в груди, в воздухе, в земле. Низкий, гулкий, он шёл из глубины живота, поднимался по гортани, ломался в горле и вырывался наружу. От этого рёва у ближайших гиен подогнулись лапы.
Стая оцепенела. Две молодые гиены попятились, поджав хвосты.
Гирхаш не попятился. Он опустил голову, прижал уши, и его собственный рык - хриплый, клокочущий - ответил на вызов человека, посмевшего говорить языком прайда.
- Что же ты медлишь? - спросил Энкиду по-человечески. - Иди. Я помню тебя.
Схватка началась беззвучно, молниеносной атакой. Гирхаш сделал несколько прыжков, но в последний миг ушёл в сторону, провоцируя противника. Энкиду не двинулся с места, сохраняя боевую стойку.
Когда Гирхаш атаковал во второй раз, Энкиду шагнул навстречу.
Левой рукой перехватил гиену за глотку, но не устоял под тяжестью зверя. Мир качнулся. Гиена нависла сверху. Мощные челюсти щёлкнули в миллиметре от лица.
Сзади рванулись другие гиены - две сразу. Шугеш бросилась им навстречу, как стрела. Одной вцепилась в морду, другую ударила грудью, сбив с ног. Она не подпускала их к Энкиду ни на шаг.
Правой рукой Энкиду ударил ножом. Не в бок, не в шею - в глаз.
Лезвие вошло легко. Гирхаш взвизгнул - не «смехом», а криком боли. Он рванулся назад, выскальзывая из рук. Нож остался в глазнице. Энкиду откатился, вскочил на ноги.
Гирхаш стоял напротив, шатаясь. Из левой глазницы текла кровь, смешанная с мутной жидкостью. Второй глаз - янтарно-красный - бешено смотрел на Энкиду. Вожак скалил зубы, из пасти текла пена.
Стая замерла. Они ждали: бросится ли вожак? Отступит?
Пастух не дал ему выбора - пошёл на Гирхаша с пустыми руками.
Вожак бросился в третий раз. Это была смертельная ярость старого зверя: либо убьёт он, либо убьют его. Гирхаш целил в горло - привычный захват всегда удавался. Но не сегодня.
Энкиду ушёл с линии атаки, захватил шею и вскочил на спину. Могучие бёдра стиснули бока зверя, а руки рванули голову назад с поворотом.
Хруст позвоночника.
Гирхаш ещё какое-то время сучил лапами, судорожно загребая землю. Затем тело обмякло.
Энкиду поднялся на ноги, тяжело дыша. С минуту он стоял, приходя в себя. Склонился к туше и вытащил нож из глазницы. Затем выломал самый длинный клык мертвеца.
Гиены стояли, опустив головы. Уже не смеялись. Стая растворилась в темноте так же бесшумно, как и появилась.
Шугеш, прихрамывая, подошла к хозяину. Облизала окровавленную руку, тихо повизгивая.
Энкиду надел клык на шнурок, поднял глаза к небу и снова окатил округу могучим львиным рыком.
Птицы притихли в гнёздах, зверье попряталось в норы.
Степь обрела нового хозяина.


Сцена 40. За стены.
У стен Урука. Три года назад.

Степные дороги превратились в реки из телег, скота и пеших людей. Пыль стояла столбом, оседая на плечах стражи, на бортах арб, на черепицах домов. Воздух был густой, тяжёлый: пахло потом, овечьим навозом, сушёной рыбой и чем-то острым - тревогой.
Поток шёл с востока, с запада, с юга - семьи крестьян, батраки. Дети плакали, уткнувшись в материнские подолы. Женщины несли узлы с тряпьём и глиняные горшки. Мужчины гнали коров, волокли мешки с ячменём, чечевицей, вяленым мясом и рыбой. Кто-то вёл на привязи осла, нагруженного финиковыми корзинами.
Я стоял на северной башне, откуда дороги открывались до самого горизонта.
- Великий царь, - доложил десятник гарнизона, - по нашим прикидкам, до заката прибудет ещё около двух тысяч человек. Нужно определиться с размещением.
Я спустился вниз и направился к южным воротам. Эвакуацию нужно было видеть самому. Беженцев предстояло расселить, накормить и проверить: лазутчики Агги непременно попытаются просочиться вместе с крестьянами.
У ворот стоял кордон из стражников и храмовых писцов. Допрос был коротким.
- Квартал? - рявкнул начальник караула, загораживая путь подъезжающей повозке.
- Эд-на-Ану! - отвечал перепуганный возница.
- Храм? Род? Старейшина?
- Храм Нанайи, старейшина Ибни-Шамаш.
- Кто поручится за тебя?
- Я… брат поручится! Он здесь, в обозе!
Стражник крикнул в толпу, брат отозвался, и возницу пропустили.
Я наблюдал, как работает система. Человек должен был назвать тех, кто мог за него поручиться. Если путник сбивался и не мог назвать ни храма, ни квартала, его тут же оттаскивали в сторону.
- Ты чей? - допрашивали стражники подозрительного бродягу в лохмотьях.
- Ничей… - бормотал тот, опустив глаза.
- Знает его кто? - спрашивала стража толпу.
- Родич есть? Сосед? - Молчание.
- Староста квартала подтвердит? - Снова тишина.
- В загон! До выяснения личности!
Писец храма, сидевший на низком табурете с глиняной дощечкой на коленях, делал запись. Только после того, как находился поручитель - от соседа до старейшины или жреца, способный засвидетельствовать, что этот человек пахал землю, а не замышлял зло, - только тогда пускали внутрь. А тех, кого никто не знал, уводили в специальный загон под стеной. Жёстко? Возможно. Но поджоги и отравленные колодцы внутри города во время осады страшнее.
Прошедший фильтр людской поток вливался в город и здесь, на площадях, распределялся по домам. Сородичи уводили своих в родовые кварталы. Храмовые служители собирали прихожан, как пастухи отары, и вели в храмовые дворы. Хозяева устраивали рабов. Но и тех, у кого в Уруке не было никого - ни родни, ни покровителя, - оказалось слишком много.
Я указал на широкий, пустующий двор знатного сановника, сбежавшего в Киш ещё до первых тревог.
- Там, - приказал я писцам. - И тот двор, и винный склад купцов освободить под навесы. Все подсобные помещения государственных зданий - на размещение беженцев.
Чиновники засуетились, размечая территории тростниковыми кольями. Дворы, ранее скрытые высокими стенами от глаз простолюдинов, открывались для беженцев. Ставились навесы, раскладывались циновки. Каждому входящему выдавали глиняную бирку с оттиском печати.
- Ведомости по провизии! - прокричал я растерявшемуся смотрителю амбаров. - Сколько ртов? Поставить всех на учёт. Никакой хаотичной раздачи.
Смотритель кивнул, его писцы тут же начали записывать: «Двор Лугальзиды - тридцать семей, сто двадцать человек. Рацион на три дня». Писец ставил печать на табличку - одну беженцу, вторую в казну, третью храмовому смотрителю.
Продовольственный учёт был не менее важен, чем стрелы в колчанах. Если мы не выдержим осаду из-за голода и мора, моё правление закончится позором.
Еда - не всё. Вода. Я подозвал вестового.
- Рыть временный канал от Евфрата к южным цистернам. И пробурить два новых колодца в нижнем городе. К закату доложить.
- Слушаюсь.
Я прошёл вдоль стены. Теперь она станет щитом для всех, кто укрылся за ней. Стена помнила руки Лугальбанды. Его труд и талант - это то, что хранит нас от надвигающейся беды. Его присутствие в такие минуты ощущалось особенно сильно.
Битумный запах усилился. Я глубоко вдыхал этот резкий, смолистый воздух. Это был запах обороны. Запах готовности к сопротивлению.
На башнях кипела работа. Женщины, старики и подростки вязали тростник. Тысячи, десятки тысяч связок. Их макали в чаны с чёрной, кипящей смолой, вытаскивали на крюках, давали подсохнуть и складывали в кучи.
Юноши таскали камни. Война требует боеприпасов. У парапетов, с интервалом в два локтя, складывали их в кучи. Не просто булыжники с дороги, а специально отобранные - такие, чтобы мужская рука могла поднять. Камни для пращников и для того, чтобы скидывать на головы осаждающих.
Я пошёл к западной стене, где под навесами из старых парусов разместили бездомных. В простой шерстяной тунике, без царских знаков, я сливался с толпой. Присел на каменный блок с краю, чтобы слушать и смотреть.
Старик с гноящимся глазом протянул мне половинку лепёшки.
- Возьми, воин. Наверное, не ел с утра.
Я взял. Откусил. Лепёшка была чёрствой, хрустела песком. Но я жевал и кивал.
- Откуда идёшь, отец?
- От земель Ниппура. Шёл десять дней. Дочь осталась там. Умерла от лихорадки. Так и не похоронил.
- Как её звали?
- Белт-Шуни. Цветок граната.
Я молчал. Правый глаз щурился - не от солнца - от пыли. Или от чего-то ещё.
- Белт-Шуни, - повторил я. - Я помолюсь за неё в храме отца.
Старик ждал, что я скажу ещё что-то. О боли. О судьбе. О том, что смерть несправедлива. Я не знал, что сказать. Смерть - это смерть. Слов не знает. Я поднялся.
Встал, пошёл дальше. Вокруг кипела подготовка к осаде. Под этим кипением - страх, смешанный с усталостью.
Напряжение нарастало, как тетива лука.
Дети не плакали. Женщины перестали ругаться. Торговцы не болтали. Люди чаще поднимали глаза к небу, ища защиты у богов.
Боги молчали.
Остались только мы, готовые убивать и умирать. Наши руки. Наши стены. И наше оружие.


Сцена 41. Осада.
Урук и окрестности. Три года назад.

Шатёр Агги стоял на пологом холме, откуда стены Урука просматривались как на ладони - глиняная громада, опоясанная двойным кольцом укреплений. Царь Киша полулежал на подушках, накрытых овечьими шкурами, и пил финиковое вино из серебряной чаши. Пил медленно, позволяя каждому глотку смочить пересохший рот.
За пологом гудел лагерь Киша - стук колышков, фырканье ослов, лязг меди, перекличка дозорных. Внутри шатра царила тяжёлая, натянутая тишина.
- Мы потратили сотни шекелей на подкуп старейшин и жрецов этого города. А теперь стоим перед ощетинившимися стенами. Как это понимать? - Агга послал вопрос Адад-иддину, начальнику разведки.
Маленький, невзрачный человечек, похожий на пересохший корень, стоял перед царём Киша с видом провинившегося школяра.
- Нам удалось подкупить несколько родовых старейшин и жрецов, но Гильгамеш нас переиграл. Часть агентов казнена, кому-то удалось бежать, другие затаились. Провести решение о капитуляции через Совет старейшин не удалось. Сейчас Совет уже ничего не решает - их заперли во дворце и запретили общаться с народом.
Агга выдержал паузу. Царь не должен выглядеть озабоченным. Нужно выглядеть так, будто всё идёт по плану.
- Что ж, тем хуже для них. Иддин-Даган, - обратился он к главнокомандующему, - каков у нас перевес в живой силе?
Иддин-Даган - коренастый, приземистый человек с лицом, изрытым оспой, - выдвинулся вперёд.
- Троекратное превосходство, великий царь. В основном лагере три тысячи тяжёлых пехотинцев, плюс наёмники.
- Мы сможем взять Урук штурмом?
- Для наших доблестных воинов нет неприступных крепостей. Зависит от того, на какие потери ты готов пойти. Стены, построенные Лугальбандой, - лучшие в Шумере. При штурме мы можем потерять до половины личного состава.
Агга поднял взгляд. Его глубоко посаженные тёмные глаза сузились.
- Что скажет мой главный советник относительно осады?
Шу-Илиш, главный жрец храма Забабы в Кише - высокий, тонкий, с длинными пальцами и мягкой, вкрадчивой улыбкой, - перебирал глиняные дощечки, шевеля губами.
- В Уруке сейчас около сорока тысяч человек, которым нужно есть и пить. Они не выдержат длительной блокады.
- А мы выдержим?
- У нас около трёх тысяч воинов, сотни ослов. Трава вытаптывается, продовольствие укрыто за стенами Урука или уничтожено. Наши фуражиры вернулись ни с чем. Жители даже камни вокруг Урука собрали и унесли в город - пращникам нечем стрелять. Нужно организовать подвоз продовольствия из Ниппура и Киша. И боеприпасы.
Агга встал. Он чувствовал тяжесть в коленях и ноющую боль в старой ране на плече, полученной в походе против Элама, где он был моложе и глупее. Он вышел из-под тени полога на солнце. Щёки защекотала горячая пыль, приносимая ветром от Евфрата.
Город лежал перед ним, как огромный молчаливый зверь. Двойные стены вздымались над равниной, казавшейся плоской, как стол. Башни выступали вперёд, как зубы из пасти хищника.
- Я пришёл брать, а не завозить припасы из наших городов. Если мы месяцами будем опустошать амбары Ниппура и Киша, над нами скоро начнут смеяться.
Ветер дул со стороны города. В нём не было запаха страха, голода или нечистот осаждённого поселения. Только гарь битума и каменная пыль. Запах обороны и готовности к сопротивлению.
- Они не испуганы, - тихо сказал Агга, глядя на флаги Урука, трепещущие на ветру. - Я ожидал, что этот мальчик Гильгамеш откроет ворота и будет умолять о мире, как это делали правители Ниппура. Или что старейшины свяжут его и бросят к моим ногам ради сохранения своих привилегий.
Военачальник за спиной скрестил на груди руки, бронза на доспехе тихо звякнула.
- Может, они просто храбрятся? У них меньше воинов. У нас - армия Киша. Мы можем просто задавить их числом.
- Чтобы задавить числом, нужно сначала до них добраться. Что ещё известно?
Жрец кашлянул в кулак.
- На стенах - готовность полная. Женщины и подростки вяжут тростник и подтаскивают камни. У городских ворот - кордоны. Беженцев не пропускают без поручителей. Мы пытались подослать троих людей под видом крестьян… одного опознали, двое задержаны.
- Казнили?
- Пока нет. Держат в загоне под стеной. Гильгамеш, видимо, хочет их допросить сам.
Агга поморщился. Допрашивать лазутчиков - это не то, чего он ожидал от мальчишки, который должен был дрожать под одеялом.
- Внутри - жёсткая раздача продовольствия по биркам, - продолжил Шу-Илиш. - Наши посулы не работают - боятся. После того как Гильгамеш утопил в реке тех, кто прятал зерно… народ молчит.
Агга закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: стены Урука, сложенные руками Лугальбанды. А над ними, на северной башне, - фигура. Высокая. Неподвижная.
- Мой господин, - рассуждал Шу-Илиш, - молодой царь, возможно, не понимает своего положения. Если мы предложим ему… скажем, ослабить требования… он может уступить там, где не уступил силе.
Агга задумался.
В старых глазах его - глубоко посаженных, тёмных, с красными прожилками - мелькнуло что-то. Понимание? Сомнение? Он вспомнил Ларсу. Двадцать лет назад. Тоже стоял под стенами. Тоже ждал. А потом его армия побежала, потому что он не решился на штурм вовремя.
- Нет, - сказал он наконец. - Никаких переговоров. Жрецы Инанны обещали, что город падёт сам. Будем ждать.
- Господин, у нас запасы на две недели, - возразил Иддин-Даган. - А у них - зерна на полгода. Вода из Евфрата, колодцы в городе. Кто кого пересидит?
- Я сказал - ждать! - Агга топнул ногой. - Штурм мы начнём, когда боги дадут знак. Пока - осада. Блокируйте все дороги. Пусть никто не войдёт и не выйдет.
Он стоял, широко расставив ноги, одной рукой сжимая пояс с печатью из лазурита, другой - нервно теребя бороду. Шерстяной каунакес сбился, кожаный панцирь с бронзовыми пластинами давил на плечи.
Он смотрел на стены Урука, подсвеченные закатным солнцем. И знал - знал, что штурм не удастся. Что мальчишка на башне не побежит. Лёгкой победы не будет.


Сцена 42. Штурм.
У стен Урука. Три года назад.

Агга решился. Его армия, словно гигантский жук, подползла к нашим стенам. С высоты я вижу людей, толкающих к воротам таран, укрытый сырыми шкурами. Глухой, ритмичный шаг перекрывает вой ветра и боевые кличи.
- У нас всё готово? - спросил я стоявшего рядом Сабума. - Всё на позициях. Задачи поставлены. Ждём сигнала. - Начинайте, когда ударят в ворота.
Сабум кивнул и отправился передавать приказ.
Я стою на западной башне. Армия Киша растекается у подножья стены мутной, тяжёлой волной. Классический штурм. Предсказуемый до мелочей.
Первый удар тарана глухо отозвался в подошвах. Дерево скрипит о бронзовые оковки.
Началось.
Пращники со стен почти синхронно послали первый залп. Каменный град со свистом обрушился на головы передовых отрядов. Я видел, как они падают: один, второй, десятый. Подходят другие. Их много. Пока.
Ответный залп не заставил себя ждать. Мои воины были готовы - укрылись за зубцами бойниц.
Второй удар. Третий. Рама ворот дрожит, по штукатурке бегут трещины. Воины прикрывают таранную группу щитами и ответным огнём. Рядом ломщики орудуют кирками, разбивая крепление рамы.
Четвёртый удар. Ворота трещат, но держатся.
Сверху полилась кипящая смола.
Внизу - крики, стоны. Кого-то оттаскивают от стены, кого-то затаптывают. Натиск не ослабевает. Таран продолжает методично проламывать кедровые створки. Кирки крошат глиняную кладку. Всё это - под градом наших камней и стрел. Камни бьют в шлемы, стрелы ищут прорехи в доспехах.
Они не знают, что их ждёт. Знаю - я.
Тростниковые вязанки, охваченные пламенем, летят вниз. Вслед за ними - горшки с горящим маслом. Внизу сущий ад. Но это только усиливает ярость штурмующих. Воины Киша рвутся внутрь. Они думают: там, внутри, всё закончится, и они отомстят упрямым жителям Урука.
Створки разлетаются в щепки. Треск сменяется оглушительным грохотом. Ворота падают внутрь, поднимая облако пыли.
Торжествующие воины Киша, опьянённые близостью победы, врываются внутрь. Щиты сомкнуты, копья вперёд. Где улицы? Где дома? Где паника жителей?
Пусто.
Впереди - ещё стена. Глухая. Без единого проёма. До неё пятьдесят шагов. Сзади напирают свои.
Должны быть ворота.
Передовой отряд поворачивает направо, двигаясь вдоль стены. Остальные - за ним.
Есть ворота! До них примерно пятьсот шагов.
Но узкий проход между стенами перегорожен баррикадой. Брёвна, валуны и кучи битого кирпича, залитые земляным маслом. Земля под ногами скользкая и липкая.
Это ловушка. Нужно отступать. Но как?
Коридор между стенами забит войском до отказа. Задние ряды слепо напирают. Они не видят того, что творится впереди.
Кто-то пытается разобрать баррикаду. Над головами раздаётся: «Назад! Отходим!»
Поздно.
С обеих стен на осаждающих обрушивается лавина огня и град камней. В этой тесноте ни развернуться, ни увернуться.
Коридор между стенами превращается в горнило. Горящий битум прилипает к коже и доспехам, не давая сбить пламя. Люди мечутся, сталкиваются, падают под ноги товарищей. Плотность толпы такая, что многие гибнут не от ударов и огня, а будучи затоптанными в глину.
Те, кто ближе к воротам, бросаются наружу, расталкивая и сбивая всех, кто попался на пути. В ход идёт оружие. Люди обезумели.
Охваченные пламенем, воины выскакивают за ворота и бегут к реке, но падают по дороге. Паника охватывает войско. Отход превращается в бегство. Скоро под стенами не остаётся ни одного воина, способного передвигаться.
Груда обожжённых тел. Ещё какое-то время оттуда доносятся стоны - умирают раненые. Но вскоре всё затихает.
Я смотрю на чёрные пятна битума на стенах и дым, поднимающийся от тел.
Даже отсюда, с высоты, видно, как ряды армии Агги поредели. Равнина перед Уруком усеяна телами. Штурм захлебнулся.
Они пришли за лёгкой победой. Нашли смерть.


Сцена 43. Лазутчики Агги.
Окрестности Урука. Три года назад.

Энкиду, прижавшись к холодному илистому берегу, наблюдал за городом. Высокий термитник из камня и глины выглядел странно. Оттуда доносился гул, похожий на рычание тысячи раненых буйволов. Дым застилал солнце, делая день мрачным, как перед грозой.
Огромное людское стадо пыталось протиснуться в узкие ворота. Люди на стенах лили на них кипящую смолу, кидали камни и горящие вязанки тростника.
Евфрат пах гнилью и горелой глиной.
Что-то поменялось.
Теперь те, кто еще недавно с таким упорством рвался внутрь, лезли обратно.
На них горит одежда.
Люди охвачены ужасом.
Неистово кричат, бросаются к реке, но, пробежав несколько шагов, падают.
Кто-то катается по земле, кто-то умирает сразу.
Даже трупами их не назовешь. Обгоревшие останки, не пригодные даже птицам.
Люди с таким упорством лезли в эти ворота, чтобы получить порцию огня. Это было за гранью понимания. Звери от огня бегут. Это понятно. Люди сначала рвутся в пламя. Их туда никто не гонит. Наоборот, другие люди, на стенах, пытаются им помешать. Но они не отступили. Сломали ворота. Ворвались внутрь. Загорелись и выбежали обратно, чтобы сдохнуть за стеной.
Мысли Энкиду прервал шорох тростника. Не ветер. Три пары ног. Ступают осторожно, но тяжело. Бряцает оружие. Запах пота, старой кожи, страха и злобы.
Люди.
Не из города. Эти пришли на лодках насколько дней назад. Разбили много шатров. Очень много. Энкиду никогда не видел такое большое стадо людей. Враги. Они нарушили границы. Метят территорию по всей округе. Распугали рыбу и дичь.
Энкиду затаился. Как хищник у кромки воды.
Они пробирались осторожно, стараясь не шуметь, но для Энкиду были так же заметны, как коровы в зарослях тростника. Одеты в рваные кожаные доспехи, копья с бронзовыми наконечниками. Потные. Напуганные.
- Наши вожди потеряли разум, - прошептал один, оглядываясь. – Живыми из этого похода не вернемся.
- Что ты предлагаешь? – спросил второй, нервно сжимая древко.
Энкиду приподнялся, оставаясь невидимым в высокой траве. Трое. Он видел, как воины оглядываются в сторону реки.
- Уходить надо. Сдадимся Гильгамешу. Он уже победил. Запишемся к нему наемниками.
- Тихо. Тут кто-то есть, - третий воин прервал беседу.
- Кто тут?
Тишина. Лишь шёпот ветра в камыше.
Они остановились, вглядываясь в зеленую стену тростника прямо перед собой. Энкиду знал, что его не видно. Он был частью тростника, частью берега.
- Где слышал звук?
- В той стороне, - кишец указал в сторону Энкиду.
Все-таки заметил.
- Крокодил, может… Эй! Кто здесь?! Выходи! Копье кину! – первый взмахнул копьем, наклонив стебли.
Энкиду не ответил. Он вышел.
Он возник перед ними, словно болотный дух. Высокий, покрытый слоем грязи и ила, с длинными спутанными волосами. Из одежды - набедренная повязка из сырой шкуры. На лице - три глубоких шрама от зубов львицы.
Лазутчики шарахнулись в сторону. Их глаза округлились от ужаса. Энкиду показался им демоном, порождением хаоса, вышедшим на поиски жертвы.
- Что это?.. - выдохнул худощавый.
- Убей его! - взвизгнул коренастый и бросился вперед, целясь копьем в грудь невиданному чудовищу.
Движение Энкиду было слишком быстрым для человеческого глаза. Он не уклонился - он просто исчез в тот миг, когда удар должен был его настигнуть. Копье с хрустом вонзилось в трухлявый ствол старого дерева.
В следующее мгновение Энкиду уже был за спиной лазутчика.
Удар ребром ладони по запястью.
Копье выпало.
Подсечка.
Воин Агги с глухим всплеском рухнул в ил.
Второй кинулся сбоку.
Энкиду почувствовал смещение воздуха.
Поворот.
Локоть в живот.
Противник выдохнул, согнулся.
Энкиду не убивал - он обезвреживал. Пальцы, с ногтями, подточенными о речные валуны, впились в плечо, дёрнули. Удар коленом в челюсть. Хруст. Мужчина упал, захлёбываясь кровью и илом.
Третий лазутчик замер, словно парализованный. Он видел, как эта болотная тварь расправилась с его товарищами голыми руками.
- Не подходи! - взмолился он, поднимая руки с коротким мечом. - Мы... мы шли сдаваться! Нет, мы просто...
Энкиду не слушал. Люди издают разные звуки, когда им страшно. Он чувствовал только угрозу. Он прыгнул, сбил человека с ног и прижал к земле, схватив за горло. Тот захрипел, брызгая слюной.
Энкиду смотрел в эти расширенные глаза. В них он видел то же, что и в глазах загнанной в угол гиены. Желание жить любой ценой. Он мог бы свернуть ему шею прямо сейчас, как поступал с хищниками, угрожавшими газелям. Но что-то его остановило.
Уршу учил не убивать людей. Сородичи будут мстить.
Энкиду вырвал длинные, прочные стебли тростника. Скрутил в жгуты. Завязал узлы на руках. Видел, как охотники вяжут газелей.
Поднялся. Грудь вздымалась ровно. Не ранен. Только брызги чужой крови на предплечьях. Энкиду посмотрел в сторону Урука. Три связанных человека стонали в грязи.
Энкиду пнул одного, заставляя встать. Те не понимали жестов, но удар ногой поняли. С трудом поднялись и побрели вперед, спотыкаясь о корни.
У караульной башни стража заметила движение. Копья на изготовку. Щиты сомкнулись.
Энкиду толкнул пленников на землю у подножия стены. Один ударился головой, застонал…
Стражники в изумлении отступили на шаг. Дикое существо со шрамами на щеке и немигающим взглядом смотрело на них. Повернулось и исчезло в тростниках. Бесшумно.
- Стой! - крикнул начальник караула. - Кто ты такой?!
Ответа не последовало. Лишь шелест камыша сказал о том, что тень снова стала частью тростника.
Стражник опустил копье и пнул одного из связанных.
- Кто вас привел, доходяги?
Лазутчик, все еще не оправившийся от ужаса, смотрел туда, где исчезла тень, и что-то бормотал, дрожа всем телом.
Позже, в сырой полутёмной комнате у караульного поста, жрецы Нергала и командиры стражи слушали сбивчивый рассказ одного из пленников. У того была сломана челюсть, слова вылетали с хрипом, но смысл был ясен:
- В зарослях… появился дикий человек… Сильнее всех зверей… Он бросается, как тигр… Бьёт, как каменный молот… Мы не могли… даже ранить…
Писец записал сказанное на мокрой глине. Имя не было известно. Ни племени, ни города. Только факт.
Энкиду сидел на ветке старой ивы, высоко над рекой. Наблюдал, как цапля замирает в воде, выслеживая рыбу, взмывает в небо. Война людей была далеко. А здесь, в тростниках, всё оставалось по-прежнему. Это его мир.
Пока чужие не лезут в его угодья, он не лезет к ним за стены.


Сцена 44. Засада.
Евфрат выше по течению от Урука. Три года назад.

- Идут, - прошептал Сабум. - Пятьдесят четыре лодки-магурум. По сорок человек. И две транспортные баржи с ранеными и припасами.
Я молча кивнул и провел указательным пальцем по кругу: «Выходите на боевые позиции».
Действуем тихо. Река шумит, но опытный воин сумеет распознать посторонний звук.
Евфрат в темноте шумит иначе, чем днем. Днем - это жизнь, наполненная голосами птиц. Ночью - змея, ползущая в зарослях тростника.
После неудачного штурма Агга засобирался обратно в Киш.
Но я еще не закончил наш разговор.
Поэтому - не расходимся.
Лучники и пращники зашли в воду сквозь заросли тростника. Через пять-десять шагов от кромки суши открывается гладь реки. Воины стоят по пояс в воде. Кто-то - по грудь. С берега им подают камни и стрелы.
В этом месте ширина Евфрата около сорока шагов. Будем бить почти в упор.
Темно?
Это пока - темно.
Скоро будет много света.
Чуть выше по реке излучина. За ней мы готовим главный сюрприз. Скрытно, чтобы Агга раньше времени не обрадовался.
Вот и посторонние звуки. Скрип весел, плеск воды, сбивчивые команды.
Лодок много.
Армия Агги уходит, как ночной вор.
Но двигаются строем. По четыре лодки в линию.
Ждем. Пусть зайдут в ловушку.
Сейчас.
Над рекой пронесся крик цапли.
Из-за поворота реки навстречу флотилии Киша выплыли горящие вязанки тростника. Пять, десять, десятки, сотни… Их уже невозможно посчитать. Вся поверхность Евфрата покрыта огнем.
Первая огненная вязанка ткнулась в борт тростниковой лодки. Ткнулась и прилипла. Вязанка пропитана битумом. Водой ее не затушить. Лодка вспыхнула, как факел. Крики над водой. Люди кидаются в воду, спасаясь от огня.
Слева и справа ударили лучники и пращники. Один залп, второй, третий… Стрелы и камни бьют почти в упор.
- Отводи стрелков, - приказываю я Сабуму, - сейчас тростник займется.
Флотилия сбавила ход.
Царский магурум с золотым быком на носу начал разворот.
Суда охраны выдвинулись вперед, пытаясь задержать надвигающийся огонь.
Это было самопожертвование. Лодки вспыхивают, задерживая движение горящих снопов на секунды. Их сменяют другие. Это дает еще несколько секунд.
Люди прыгают в воду, но выбраться на берег не удается - горят прибрежные заросли тростника. 
Наконец царский магурум лег на обратный курс. Гребцы налегли на весла, и лодка рванула вниз по течению обратно в лагерь под Уруком.
Вслед за царем понеслись остальные лодки - те, что оставались на плаву. Огненным вязанкам их было уже не догнать.
Но и того, что сделано, - достаточно.
Я стою на берегу. Смотрю, как догорают остатки флота Агги. Река медленно уносит чёрные головешки вниз по течению.
- Сабум, - говорю я, не оборачиваясь, - скажи воинам: тех, кто прикрывал его лодку… если кто-то из них выжил и выбрался на берег, - не убивать.
Старик кивает. Ничего не говорит.
- А с Аггой мы еще продолжим.


Сцена 45. Пленение Агги.
Вблизи Урука. Три года назад.

Мерный гул барабанов за стенами Урука возвестил начало дня ещё до появления утренней зари. Он не стихал, пока свет не озарил глиняные стены города и степь перед ним.
Воины в лагере Киша с нарастающим ужасом вслушивались в этот звук, не понимая, что происходит.
Что ещё уготовил им Гильгамеш?
Ясно было одно: ничего хорошего этот гул не предвещал.
Ещё не догорели остовы магурумов царского флота. Ещё не утихли стоны раненых. Не было времени ни на перекличку, ни на еду, ни на отдых…
Барабанный бой. Бум-бум… Бум-бум…
Людей охватило оцепенение и безысходность. Взгляды обращены в сторону Урука, ставшего кошмаром наяву.
Как только диск Шамаша показался над горизонтом, взревели бронзовые трубы, и тяжелые ворота распахнулись.
Из чрева города вышла колонна воинов, на ходу перестраиваясь в плотный боевой порядок.
Земля дрожала под их мерным шагом.
Мечи ритмично стучали по щитам.
Сотни глоток выкрикивали боевой клич.
Копья поднялись частоколом, сверкая на солнце медными наконечниками.
Над рядами развевались знамёна Урука - боевые древки с резными навершиями и цветными полотнищами.
; ; ;
Мы шли по руслу пересохшего ручья, огибая лагерь с северо-запада.
Запах сухой глины и горькой полыни заглушал смрад гари, тянущийся от реки.
Я вел двадцать отборных воинов в лагерь Агги. С тыла. Мы двигались скрытно, пригнувшись, используя складки местности.
Гром барабанов доносился сюда глухо, словно предвестник грозы.
Умеет Сабум жути нагнать.
Невольная усмешка тронула губы.
; ; ;
Фаланга Урука надвигалась на лагерь медленно и неотвратимо как возмездие, сошедшее с небес.
Воины Киша, понукаемые окриками командиров, неохотно строились в боевые порядки. Больше всего им сейчас хотелось лечь в пыль и принять судьбу, какой бы она ни была. Только бы не слышать этот мерный грохот. Только бы обрести покой.
Но командиры неумолимы: бьют палками, угрожают оружием. Солдаты с трудом поднимаются на ноги. Вода с Евфрата ещё не высохла на доспехах. Ранения кровоточат - не промыты, не перевязаны. Усталость и безразличие валят с ног.
Тем не менее шеренги построены. Войско Киша потеряло половину воинов, но ещё боеспособно. Поставили в строй всех, кто способен держаться на ногах. Лёгкие ранения - не в счёт.
Все знают - сейчас решится исход войны и их судьба.
Сейчас.
Но здесь ли?
Барабаны разом умолкли. Топот, кличи - всё оборвалось.
Внезапная тишина парализовала воинов.
Войско Урука застыло в боевом порядке на расстоянии полета стрелы от позиций врага.
Солдаты стоят.
Ждут.
; ; ;
Мы подкрались к лагерю со стороны обоза. Тут повозки с припасами и полевой лазарет.
Полевой лазарет Киша - десяток шатров в дальней части, там, где спокойнее и можно положить раненых. Воняло гноем, мочой и травяными отварами. Шатры не вмещали всех. Кто-то лежал на циновках в тени редких деревьев. Кто-то стонал, кто-то молился.
Здесь остались те, кто не смог подняться. Охраны не было. Мы прошли через лазарет, не прячась.
Охрана у штабной палатки состояла из двух воинов с дротиками и старика с копьём. У старика, видимо, болели ноги - он присел на корточки.
Они смотрели туда, где на фоне восходящего солнца выстраивалась фаланга Урука. Блеск медных шлемов на рассвете завораживал. Они смотрели. Их души трепетали.
Именно поэтому не заметили, как выросшие за спиной тени перерезали им горло.
Я откинул тяжелый полог шатра и вошёл.
Внутри было душно. Воздух пропитан благовониями, запахом финикового вина и липким страхом. Агга сидел на подушках, сжимая в руке серебряную чашу. Он не спал. Его глубоко посаженные тёмные глаза расширились, когда он увидел меня. Он не ожидал увидеть царя Урука здесь, в своём логове, когда армия готовится к бою.
Рядом с ним лежал короткий бронзовый меч в ножнах из крокодиловой кожи. Красивый, но бесполезный сейчас.
- Гильгамеш… - выдохнул он. Голос дрожал. - Как ты…
- Не хотел отпускать тебя, не попрощавшись, - сказал я спокойно, делая шаг внутрь. Мои воины остались снаружи, блокируя вход.
Агга попытался встать, но его ноги подкосились. Он снова опустился на подушки. Его правая рука суетливо дёрнулась к мечу, но обмякла. Он понял бессмысленность жеста.
- Ты меня убьёшь?
- Это будет зависеть от тебя. У нас мало времени, поэтому сразу к делу. Я предлагаю тебе жизнь. И трон Киша.
Агга поперхнулся вином. Он был совершенно сбит с толку.
- То есть... как? - пролепетал он.
- Ты примешь престол из моих рук, если принесёшь вассальную клятву.
Агга замер. Его взгляд зачем-то обшарил углы шатра, затем вновь обратился на меня. Он искал подвох.
Снаружи доносился гул и бряцание оружия.
- У тебя мало времени. Если начнётся бой, предложение отменяется, - поторопил его я.
Агга закрыл глаза. Казалось, он вот-вот лишится чувств. Долгая секунда тишины. Затем он медленно кивнул.
- Я согласен, - прошептал он.
- Встань. – приказал я. - Сейчас мы выйдем к войскам. Прикажи своим людям сложить оружие. Война окончена.
Агга сейчас не мог принимать самостоятельные решения.
Он кивнул, встал, поправил диадему на голове. Взял меч. Нужно было показать, что он всё ещё царь и при оружии.
Мы вышли из шатра. Мои воины окружили нас плотным кольцом. Агга шёл рядом со мной, высоко подняв голову. Его ноги слегка подрагивали.
Когда мы появились перед строем воинов Киша, наступила тишина. Солдаты, увидев своего царя живым и идущим рядом с врагом, опустили копья в недоумении. Они были слишком измотаны, чтобы удивляться.
Агга поднял руку с обнажённым мечом. Его голос в звенящей тишине прозвучал громко и властно:
- Война окончена! Сложить оружие!
Пауза в несколько секунд показалась вечностью.
Кто-то неуверенно бросил копьё в грязь. За ним последовали остальные. Лязг падающих щитов и мечей наполнил воздух.
Я вышел вперед, встав рядом с Аггой.
- Воины Киша! - мой голос прогремел над полем. - Вы свободны. У вас есть время до захода солнца, чтобы собраться и уйти в сторону Киша. Я не буду вас разоружать. Но своё оружие вы повезёте в обозе. Ваш царь остаётся моим почётным гостем. Я гарантирую его безопасность. Скоро он  вернётся к вам. Война окончена!


Сцена 46. Вассал.
Урук. Царский дворец. Три года назад.

Агга остановился у подножия трона, не поднимая взгляд выше моего колена. Трон отца - высокий, из черного диорита, облицованный медью - стоял на постаменте.
Я смотрел на его седую макушку и вспоминал вчерашний день: испуганные глаза в полумраке шатра, дрожащую руку, сжимавшую кубок.
- Ты знаешь процедуру, - сказал я ему. – Говори.
Зал казался пустым, но это было не так.
Писцы, вооруженные глиняными табличками и стилами, ловили каждое слово и движение.
Верховные жрецы храмов стояли безмолвно в тени боковых нефов.
Боги и древние герои молчаливо наблюдали с настенных барельефов.
Агга тяжело вздохнул. Он положил свой посох на пол и начал опускаться на колени. Суставы хрустнули - возраст брал свое. Я видел, как ему тяжело сгибать спину, но он делал это аккуратно, с достоинством, не торопясь.
Ритуал не следовало превращать в унижение.
Нинсун передала мне мудрость Лугальбанды:
Если в ходе войны у тебя стало больше союзников – ты победил; если прибавилось врагов – проиграл.
Она сейчас стояла на помосте, за моей спиной. Высокая и стройная как тростник. В темно-синей шерстяной тунике – знак вечного траура по Лугальбанде. Я не мог видеть ее лица, но чувствовал, как она смотрит на происходящее своими темно-серыми глазами из-под тяжёлых полузакрытых век.
Она гордится мной. И отец бы гордился.
Мне нужна победа. Политическая. Моральная.
Разгром неприятельского войска – только начало пути.
Именно поэтому:
никто не тащил Аггу по улицам Урука на цепи под улюлюкание толпы;
его не заставляли ползти на коленях к трону через весь зал;
он не должен был целовать мои сандалии.
Униженный царь не просидит и года на троне.
Мне нужен сильный вассал, уважаемый в своем городе.
Обряд принятия вассальной присяги должен работать на формирование нового образа кишской династии.
Само поражение Агги в войне будет подано с достоинством: Урук оказался сильнее, но Агга спас армию, сумев вовремя остановить войну.
В пылу сражений Агга приобрел в лице Урука старшего брата. Именно так он войдет в историю Шумера.
А тот, кто попытается разрушить наш союз, предаст память погибших на этой войне. Сделает их смерть бессмысленной.
Он коснулся пола лбом, сложив руки на груди.
- Я, Агга, царь Киша, потомок Этаны, - голос отражался от каменных плит, - перед лицом богов признаю Гильгамеша, сына Лугальбанды, царем Урука и повелителем Шумера. Клянусь именем Нанны и Энлиля: я буду верен его слову, как своему собственному. Мой меч - его меч. Мой амбар - его амбар. Мои стены - его щит. Если нарушу клятву, пусть боги отвернутся от меня.
Он выпрямил спину, оставаясь на коленях, и протянул ко мне сложенные ладони - жест вассала.
- Возьми мою руку, мой царь. И позволь служить тебе.
Я встал. Металл доспехов звякнул, эхо отразилось от стен. Спустился с постамента.
Агга все еще стоял на коленях, запрокинув голову. На его правом предплечье я увидел ту самую татуировку - расплывшийся кедр, знак рода.
Я коснулся его плеча.
- Встань, брат, - сказал я тихо. - Встань.
Он поднялся, качнувшись, и вновь склонил голову, прижав правую руку к груди.
 - Приказывай, мой господин.
Я отвел правую руку в сторону. Один из моих воинов вложил в нее бронзовый меч царей Киша.
- Агга, сын Энмебарагеси. Отныне и до своей кончины ты объявляешься царем города Киш по воле царя Урука, Гильгамеша. Клянёшься ли ты быть другом Урука и врагом его врагов?
- Клянусь.
- Клянешься ли ты не поднимать руку на Урук и не замышлять против него?
- Клянусь.
- Клянешься ли ты не переходить границ Урука с войском без моего приказа?
- Клянусь.
- Клянешься ли ты платить ежегодную дань Уруку?
- Клянусь.
- Прими меч из моих рук. Отныне ты царь Киша по воле Урука. Служи честно, и боги помогут тебе.
Агга принял меч и выпрямил спину. Тяжесть оружия вернула ему уверенность.
В тени бокового нефа кто-то из жрецов пошевелился. Инанна? Я ощутил её взгляд - быстрый, как укус змеи, - но не подал вида.
Я поднялся на помост и снова сел на трон.
- Вассальная клятва должна быть помещена на стене царского дворца в Кише. Чтобы все жители могли ее прочесть. В качестве контрибуции запасы кедра, имеющиеся в Кише, передаются в Урук для ремонта городских стен. Тысяча рабов должна прибыть в Урук вместе с кедром для выполнения строительных работ. Понятен ли тебе приказ?
- Понятен, мой господин. Все будет исполнено в кратчайший срок. - Он хотел сказать что-то ещё, но передумал.
- Отправляйся к своему народу, брат.
Агга низко поклонился и вышел, сопровождаемый тяжелыми шагами воинов. Дверь закрылась за ним.


Сцена 47. Стены.
У стен Урука. Три года назад.

Я прошёл вдоль стены. Шум, советник по строительству, семенил следом. Обгоревшие останки кишских воинов уже убрали, но запах горящей плоти, казалось, навсегда впитался в эти стены.
Так бывает: чад остаётся в памяти, и ты продолжаешь его ощущать, даже когда воздух чист.
Здесь, вблизи пролома, в огненной западне сгорели заживо солдаты Агги. Почти тысяча человек. Трупов давно нет, но стоит взглянуть на обугленную кладку - и вновь встаёт в ушах рёв пламени, и чудится удушливый смрад.
Стены не выдержали жара. Частично обрушились.
- Тростниковые связки выгорели на глубину до двух локтей, - тараторил за спиной советник.
- Что планируете делать? - спросил я, не оборачиваясь.
- Будем сбивать обгоревшие ряды кирпича и выкладывать ряды по-новой. Уже отправили две сотни рабов в карьер: копают глину и формуют кирпичи.
Я поднял с земли выпавший блок. Пережжён до звона в пламени, что бушевало здесь совсем недавно.
- Смотри, - я протянул его Шуму. - Кирпич стал ещё прочней. Мы не будем использовать такие повторно?
Советник снисходительно усмехнулся, но тут же спрятал улыбку под маской подобострастия.
- Это неоправданно, великий царь. Возиться с каждым кирпичом по отдельности - только тормозить работу. Быстрее и надёжнее гнать новый кирпич партиями. А эти… - он взял блок из моих рук, - эти разотрем в мелкую крошку и добавим в раствор. Так повысим его стойкость к огню.
«Гонор специалиста - это нормально», - подумал я про себя.
- Битумная обмазка, смотрю, тоже выгорела… Смотри, Шум, здесь огня не было, а стена крошится и откалывается. - Я достал нож и сковырнул кусок штукатурки.
Советник стоял, переминаясь с ноги на ногу. Его взгляд стал испуганным и виноватым.
- От твоего взора ничего не скроется, великий царь. Штукатурка не обновлялась после смерти Лугальбанды. Не только штукатурку, но и внешний ряд кладки пора менять.
Я сковырнул ещё пласт штукатурки со стены. Он рухнул под ноги, рассыпавшись на мелкие куски.
- Как часто обновляли стены при Лугальбанде?
- На этих работах постоянно было задействовано до тысячи рабов. Они проходили все стены в течение двух-трёх лет. Потом начинали заново.
- А сейчас?
- С воцарением Думузи количество штукатуров сократили сначала вдвое. Потом постепенно забрали всех.
Я присел на корточки и растёр пальцами кусок глины, упавшей со стены.
- Кто забрал? - в груди начал закипать гнев. - Я из тебя клещами должен слова тянуть!?
- Храм Инанны - главный подрядчик строительства.
Шум был всерьёз напуган. Руки его дрожали.
- Почему я узнаю об этом только сейчас?
- Я докладывал в храм о необходимости ремонта стен. Много раз. Беспокоить царя по хозяйственным вопросам мне не позволено. - Голос советника дрожал. Казалось, ещё слово - и он расплачется.
Я попытался унять гнев. Действительно, зачем я на него накинулся, если сам не нашёл времени вызвать на доклад?
- Успокойся, Шум. Твоей вины здесь нет. Подготовь предложения по исправлению ситуации. Скоро прибудут рабы из Киша. И кедр.
При упоминании кедра советник заметно оживился.
- Кедр - это то, что сейчас особенно нужно. Ворота сломаны. Но не только они. Есть и другие, которые не сегодня завтра рухнут, не дождавшись врага. Перекрытия во многих местах требуют ремонта. Перемычки…
- Сделай полный доклад, Шум. Недели хватит?
- Конечно, великий царь. У меня практически всё готово. Нужно только ещё раз всё проверить и уточнить ряд позиций…
Я остановил его жестом.
- Теперь ты будешь отчитываться лично передо мной. Подрядчиков выбирать будешь тоже сам. Если кто не справляется - гнать в шею. Именем царя.


Сцена 48. Подрядчики.
Урук. Царский дворец. Два года назад.

- За два лунных месяца была полностью укреплена и восстановлена тысяча локтей внешней стены, - начал свой доклад Шум.
Я взял табличку со стола и пробежал по ней глазами. Клинопись была чёткой, но цифры резали взгляд.
- По предварительным расчётам мы должны были восстанавливать около трёх тысяч локтей. Ты докладываешь о тысяче. Почему?
- Погодные условия не всегда были благоприятными, и рабов неоднократно перемещали на другие объекты, которые требовали срочного ремонта, - Шум не поднимал глаз.
- Что же это за объекты?
- Храм Инанны, - Шум кивнул в сторону Шараха, - затребовал пять бригад на ремонт зернохранилища. Туда же отгружены кирпичи и десять стволов кедра.
Шарах, представитель храма Инанны, суетливо закивал, подтверждая слова докладчика.
- Именно так, великий царь. Зерно в амбарах пропадёт, если срочно не починить кровлю. А это важно для обороны. Очень важно.
Раздражение в груди тихонько нарастало. Оборона. Зернохранилище. Всё, что угодно, лишь бы отнять у стен.
- Где ещё трудятся строители? - спросил я.
- Храм Нергала затребовал четыре бригады на ремонт казарм.
Я повернул голову в сторону Эрраимитти, жреца храма Нергала:
- Твои кадеты тоже отсыреют под дождём?
- Наши десятники и сотники обеспечили победу в этой войне. Негоже держать их в сырых казармах, великий царь. Так и до бунта недалеко.
Хотелось смахнуть таблички со стола и разогнать этих стяжателей. Раньше они как-то обходились своими силами. Но стоило привести рабов из Киша - все вдруг оказались в нужде. Царь, спасай!
- Томмуз, - я обратился к верховному жрецу Набу, - в храме Набу тоже крыша протекла? Или жрецы готовят мятеж?
- Как можно, великий царь? Наши жрецы готовы верно служить тебе до конца дней, - проскрипел голос верховного жреца.
- Тогда почему ты затребовал рабочих и кедр со стен Урука?
Томмуз поднялся, сухой как тростник, и, смиренно потупив взгляд, ответил:
- Наш храм внёс большой вклад в победу над Кишем. Разве не наши писцы провели учёт продовольствия в короткий срок? Разве не они распределяли беженцев и не допустили хаоса в осаждённом городе? Почему же трофеи достаются другим храмам, а наш остаётся в стороне? У нас тоже много нужд. И с ремонтом, и с новым строительством.
- Садись. Шум, продолжай доклад.
Советник по строительству взял следующую табличку.
- Из Киша нами получено сто пятьдесят стволов кедра. Сто стволов использованы на ремонте стен и ворот, пятьдесят отгружены храмам. Расписки прилагаются. Затраты продуктов…
Ещё табличка.
- Десять сар ячменя, сто восемьдесят гур фиников, шесть гур кунжутного масла и три сара рыбы. Потрачено за два лунных месяца на питание рабочих.
Я быстро прикинул в уме. Десять сар ячменя - это шестьсот гур, в три с лишним раза больше, чем фиников. Правильный рацион. Но цифры всё равно озадачили.
- Мои воины едят в два раза меньше, чем рабы на стройке. Откуда такие расходы?
Шум перевернул табличку и прочёл пометки на обороте.
- Это следует из отчёта храма Инанны. Храм - основной поставщик продовольствия.
Шарах снова суетливо закивал.
- Рабочих нужно хорошо кормить, великий царь. Иначе они будут плохо работать.
Я сжал виски ладонями. Победить Аггу было проще. Здесь свои - там чужие. Я знал, где неприятель. Здесь враг сидит в каждом амбаре, за каждым прилавком, за каждой лицемерной улыбкой: «Великий царь, мы служим тебе».
- На сегодня всё.
Все вышли. Двери закрылись с тяжёлым глухим стуком. Я остался один.
- Лугалзу, - позвал я.
Из тени колонны выступил виночерпий. Он один умел появляться бесшумно - навык, который при иных обстоятельствах мог бы стоить ему головы.
- Ты слышал?
- Достаточно, чтобы понять, - Лугалзу усмехнулся. - Храмы грызут царский кедр как жуки-точильщики.
- Идеи есть? Выжечь жуков?
- Если выжечь жуков, некому будет строить, - он наклонился, опираясь ладонями о край стола. - Может, строго нормировать дневной паёк? Привязать выдачу к выполненному объёму работ?
- Если мы сейчас нормируем дневной паёк, воровать меньше не станут. Рабам урежут довольствие, а свою долю сохранят. Ты посмотри на их лица. Им плевать на казённых рабов. Даже если все они перемрут завтра, жрецы будут разводить руками и скорбно вздыхать, как побитые псы. Дескать: мы предупреждали.
Лугалзу, словно по наитию, извлёк из-под складок туники узкий глиняный сосуд.
- Вино из виноградников Загросских гор придаст тебе сил и прояснит разум. - В другой руке у него появились два кубка.
- Наливай.
Вино было великолепным. В этом Лугалзу знал толк.
- Наше финиковое вино мутное и приторное. Обрати внимание, великий царь, на лёгкую терпкость - кровь богов. Только у эламитов вызревают такие ягоды.
Я отпил ещё и посмотрел на просвет. Солнечные лучи преломлялись в рубиновой жидкости.
- Почему бы не заменить наши финиковые рощи на виноградники? Хотя бы частично.
Лугалзу снова наполнил кубки.
- Пробовали. На нашей земле виноград не даёт такого вкуса, как в Загросе. Недостаточно влаги, солончаки… Твоя матушка более сведуща в этих вопросах…
Я уже не слушал его.
«Заменить» - засело в голове, как клин в дереве.
Нельзя заменить рощи - значит, заменю храмы.
Нужно заменить все храмы одним. Храм, который будет подчинён не жреческим кланам, а царю. Который будет зависеть от меня, а не я от него.
Посвящённый богу, лишённому корысти, - Лугальбанде.


Сцена 49. Кутеж.
Урук. Храм Нинкаси. Два года назад.

Как Евфрат берёт начало из ручья в Анатолийских горах, так и наше пиршество началось со скромного кувшина вина. Река набирает силу, сбегая с высот Тавра, а застолье переместилось в храм Нинкаси, где влилось в могучий поток пива и эламского вина. Здесь обряд возлияния во славу богини не прерывался ни на минуту.
Вино струилось рубиновой нитью. Лёгкая терпкость. Знакомые блики в свете масляных ламп. Я выпил. Тепло поползло по венам, размывая грани мыслей.
- Ты только посмотри на них, великий царь, - Лугалзу кивнул в сторону танцовщиц-надиту. - Какая грудь, какая стать. Они цветут для тебя. Сорви.
Музыканты перебирали струны лир, бубны отбивали ровный, тягучий шаг. Девушки извивались в густом дыму благовоний. Их бёдра ходили волнами под переборы самму. Браслеты звенели, словно мелкий дождь по черепице.
Где-то в углу зала уже храпел Шарах, жрец Инанны, уронив голову на стол. Глиняная табличка прилипла к его щеке, оставляя мокрый след на глине.
Я рассмеялся, глядя на него. Напряжение прошедшего дня потихоньку отступало.
- Налей ещё.
Лугалзу усмехнулся и снова наполнил мой кубок. Обсидиан блеснул в полутьме.
Я выпил. Тепло разлилось по груди, загладив последние углы мыслей. Музыка, звон браслетов, запах вина и ночной прохлады сплелись в одну плотную ткань. Я откинулся на подушки, закрыл глаза. Дыхание замедлилось. Трещины в фундаменте всё ещё есть. Но пока можно позволить себе ночь, где не нужно быть ни царём, ни богом, ни судьёй.
Шарах, спящий на табличках, был смешон. Как смешон Эрраимитти, что громовым голосом требовал кедр на ремонт казарм. Как смешны жрецы Набу, которые пересчитывали ячмень для рабов, а половину отсыпали в свои амбары.
- Черноволосая… Она хороша, - заметил я, кивнув в сторону одной из девушек.
- Один момент, - Лугалзу оскалился в улыбке, привычно коснулся пальцем рассечения на левой брови и сделал знак девушке. - Отличный выбор, великий царь. Ты бог на две трети. Что тебе до проблем мелких людишек? Боги пьют вино и берут, что хотят.
Я посмотрел на него. Полуприкрытые глаза, вечно скучающее выражение человека, который ничему не удивляется.
Я взял. Её звали… не помню. Имя вылетело из головы, как только она шевельнула бёдрами. Другая была рыжей, как лисица в горах Загроса. Она пахла кунжутным маслом и потом.
Лугалзу подмигнул и отступил в тень. Он умел исчезать в нужный момент. Появляться и растворяться, как дух подземного мира. И всегда держался на полшага позади - даже когда я этого не замечал.
Потом он подносил ещё вино, подводил новых надиту. Но их лица уже не фокусировались. Они слились в одно усреднённое, растворённое в дымке благовоний. Лица сменяли кубки, кубки сменяли лица.
Потом я осознал, что больше не чувствую прикосновений.
Все ушли. Лица исчезли.
Лугалзу поправил подушки моего ложа и помог сесть удобнее. Открылся широкий обзор.
На середину зала вышли певцы - гала. В руках лиры и свирели. Дрожащими голосами они исполнили эршему на тему «Плач о воинах Нингирсу».
- Семьдесят воинов легли у кедров, их бронза тускнеет в песке…
Потом последовала эршема «Плач о семидесяти у врат Хумбабы». Подключились женские голоса.
- Брат мой увидел кромешную тьму…
Я не смог удержать слезу. Вспомнил наших воинов, сложивших головы на стенах Урука. Представил их вдов и сирот…
А эти сволочи мне сейчас рассказывают, что в казарму просочилась дождинка! А каково в сырой земле лежать героям!
- Они воруют. Воруют кедр, воруют рабов, воруют время. И смотрят на меня глазами ягнят: «Великий царь, мы служим тебе», - прорычал я.
- Они служат. Брюху своему служат, как же ещё. Ты удивлён? Я думал, ты знал это, когда отправлял Урнунгаля под нож, - Лугалзу поднёс очередной кубок.
Я знал. Знал, но не хотел знать. Или надеялся, что страх будет сильнее жадности. Глупец. Я видел, как сдирали кожу с Урнунгаля. Видел, как толпа разочарованно взвыла, когда я приказал перерезать ему горло. Им нужна кровь. Нет - им нужна боль. Крик. Агония. А я позволил быструю смерть, и они смотрели на меня, как на слабака.
- Налей ещё.
- Ты разберёшься, - сказал Лугалзу. В его голосе прозвучало что-то неуловимое. Не страх. Не насмешка. Осторожность? - Пей, царь. Пей, пока помнишь, как держать топор. Завтра будет новый день.
Я вышел на плоскую крышу храма. Лугалзу последовал за мной, бесшумный, как тень. Только здесь, под открытым небом, стены не смыкались. Звёзды висели низко, почти касаясь черепицы. Евфрат блестел внизу чёрной змеёй. Где-то там, за стенами, спали граждане Урука, рабы, жрецы, считающие барыши, мой сын, который меня не понимал, жена, которую я не любил.
Только здесь, наверху, я мог забыть, что я - царь.
- Ты грустишь, великий царь, - Лугалзу подошёл и встал на полшага позади. - Пойдём вниз. Танцовщицы скучают без тебя.
- Пусть скучают. Я останусь здесь.


Сцена 50. Храм.
Урук. Строительная площадка храма Лугальбанды. Два года назад.

Здесь, у северных ворот, земля была ровной, глинистой. Не на холме, как у Инанны. Не в тени храмовых садов, как у Нергала. На перекрёстке каналов и торговых путей.
Отсюда будут отправляться бригады на строительство стен. Здесь будут храниться запасы продовольствия и кедра - подальше от липких рук храмовых управляющих.
Глиняная пыль висела в воздухе, оседая на плечах туники. Я стоял у разметки фундамента. В руке - табличка с чертежом.
Архитектор, бывший инженер из «людей каналов», держал медный циркуль-разметчик. Тот самый, что по легенде подарил бог Энки моему отцу. Архитектор пояснял план: амбары для зерна, скрипторий для писцов, зал чертежников с широкими столами для свитков.
Я отложил табличку и осмотрел тех, кто пришёл на собеседование. Жрецы уже успели прислать свои списки: кандидаты из эдуббы, знающие наизусть гимны и ритуальные формулы.
Я перечеркнул список.
- Мы не гимны тут будем распевать, - я вычертил пальцем линию в пыли. - Нам нужны писцы, которые умеют считать мешки, а не гадатели по печени. Мастера, знающие способы кладки. Инженеры, которые определят нужные уклоны. Жалованье им пойдёт из казны. По штатному расписанию. Ни пожертвований, ни подношений за «благословение».
Я строил не святилище, чтобы морочить прихожанам головы. Я создавал штаб. Штаб, который будет строить и укреплять город. Зерно, учёт, чертежи, архивы. Пусть другие храмы торгуют обещаниями и пекутся о прибыли. Храм Лугальбанды будет работать. Камнем и металлом.
С запада тянуло кедром - там разгружали стволы, пригнанные из Киша. Отец любил этот запах. Я тоже.
Мы закладывали основание. Не просто святилище, а фундамент нового порядка. Храм моему отцу.
Я взял бронзовый шпатель и вытер ладонь о грубую ткань набедренной повязки. На моих руках была глина. Как у любого из этих рабочих.
- Этот ряд кривоват, - сказал я, указывая на кладку.
Мастер-каменщик, жилистый муж с руками, огрубевшими от кирпичей, тут же поправил камень.
Закончив с осмотром, я подошёл к куче глины. Пальцы утопали в жирной речной массе. Я разминал ком, смешанный с рубленой соломой и битым ракушечником.
Это не работа для царя, - говорят жрецы. Пусть говорят. Во мне две трети божественного. Сейчас трудилась именно эта часть.
Я с силой вдавил ком в деревянную форму, снял излишки шпателем.
Подошёл Лугалзу. В руке он держал связку глиняных табличек, ещё сырых, с оттисками печатей. На лице привычная полуулыбка, а глаза скользили по стройке с ленивым равнодушием.
- Списки кандидатов на должности, владыка. Жрецы, писцы, управляющие. Те, кто желает служить в новом храме.
- Читай. Я слушаю.
- Храм Нинсун предлагает своего казначея, - начал Лугалзу. - Опытный муж, служил ещё при твоём отце.
- Оставляем.
Лугалзу провёл по сырой глине ногтем, отметив имя.
- Из общинных плотников и гончаров несколько человек хотят перейти в храм.
Я стряхнул с рук налипшую глину и взял у него таблички.
- Уже интересней. Этих давай сюда.
Перебрал ещё пять табличек. Повсюду - родственные связи, должники, храмовые служки. Каждый хочет посадить своего человека в новое гнездо, чтобы подобраться к кормушке. Нити потянулись отовсюду, пытаясь опутать как паутиной.
- Тебе нужен храм без жрецов? - Лугалзу приподнял бровь, искренне удивляясь.
Он был неглуп и видел: это не просто реформа. Это удар в сердце храмовой олигархии. Новый храм становился не местом поклонения. Административным центром. Независимым институтом.
- Это дом для бога, у которого нет жрецов и нет корысти, - ответил я.
Подошли рабочие. Я обернулся:
- Кто у вас старший?
От группы отделились двое немолодых мужей. Бригадир гончаров и бригадир плотников. Поклонились.
- Сегодня день на подготовку. Разместитесь пока в храме Нинсун. Вас зачислят в штат, поставят на довольствие. Завтра приступайте к работе.
- Шум! - подозвал я советника по строительству. - Завтра поступают в твоё распоряжение. Кто будет лениться - гони в шею.
Шум кивнул.
- Идите.
Я огляделся. Вокруг суетились люди. Не зная, что становятся частью того, что перемелет старый уклад.
Мы строили не просто укрытие для статуи Лугальбанды. Мы возводили алтарь богу, лишённому корысти.


Сцена 51. Передел.
Урук. Храм Инанны.

Инанна подняла глаза. Тяжёлые веки, подведённые сурьмой, придавали её взгляду выражение вечного, снисходительного недовольства.
Перед ней, потупив взгляд, стоял Шарах. Его лицо было серым, а на лбу выступили капли пота, которые он не решался стереть, чтобы не привлечь внимания к дрожащей руке.
- Сегодня пришла весть из порта. Там обосновались писцы из нового храма. Из храма Лугальбанды. Они переписывают все реестры прихода и расхода. Зерно, финики, кедр… Всё, что поставляется в город, теперь попадает под их тростниковые стилы.
- Он так быстро отстроил храм? Ещё недавно там был пустырь. - Инанна не уточнила, кого она имела в виду под словом «он». Последние месяцы речь в этом зале шла почти исключительно о Гильгамеше.
- Так и есть, госпожа. Размеченный пустырь, котлованы, стройматериалы. Он не стал ждать, пока поднимут стены. Строительство идёт своим ходом, а казначеи и писцы размещены временно в храме Нинсун. На пустыре уже возвели временные склады, навесы, зернохранилища. Взяли с военных складов шатры для рабочих и очаги под открытым небом. Всё это огорожено. Всё охраняется царской стражей.
Инанна сидела на низком кресле, обитом леопардовой шкурой, и перебирала груду глиняных табличек. Её пальцы с длинными, окрашенными хной ногтями скользили по сырой глине, словно не читая, а ощупывая текстуру надвигающейся угрозы. Ожерелье лазурита и сердолика лежало на груди - она не снимала его даже в опочивальне.
- Что с нашими подрядами на строительство стен?
Шарах всё-таки протёр лоб - пот заливал глаза.
- Наши бригады больше не приглашают на стены. Точнее, приглашают, но частным порядком: сначала переводят в штат храма Лугальбанды и ставят там на довольствие. Потом те же самые рабочие продолжают работу, но получают оплату уже от нового храма. Мы оказались в стороне.
Инанна отложила таблички и встала. Ей нужно было походить, размять затёкшие мышцы. Прошла вдоль стены, словно обходя собственные владения. Шарах провожал ее взглядом.
В нише у алтаря тонкой струйкой бежала вода в гранитную чашу. Ровный плеск всегда успокаивал верховную жрицу. Вода медленно переливалась в поддон, наполняя воздух влагой и прохладой.
Инанна подошла и опустила руку в чашу. Струи текли между пальцев. Татуированные линии змей и цветов на её коже будто ожили под водой. Ей вдруг захотелось удержать этот поток, зажать в кулак. Какая глупость - воду в руке не удержать.
- Какие-то поступления из казны у нас остались? - спросила она, не оборачиваясь.
- Казна продолжает покупать наше зерно. Сейчас это оптовые закупки. Сколько мер отгрузили - за то и рассчитались по весу. Раньше мы сами кормили рабочих на стройках. Учёт был построен так, что оставалось и нашим рабам, которые трудятся на полях. Теперь храм Лугальбанды сам распределяет продовольствие.
Казна текла сквозь пальцы храма, как вода.
- Мы теряем влияние, владычица, - голос жреца дрогнул, перейдя на шёпот. - Раньше каждый торговец, каждый ремесленник знал: чтобы получить разрешение на торговлю или зерно для посева, нужно пасть к ногам Инанны. Теперь они идут к Лугальбанде. Гильгамеш по казенным заказам снижает налоги и выдает зерно в долг без процентов. Он называет это «справедливостью». Нам уже нечем платить писцам и служкам. Пожертвования упали на треть за один лунный месяц.
Инанна повернулась к нему. Её лицо было прекрасным и холодным, словно маска из полированного камня.
- Тебя беспокоит, что жрецам придётся туже затянуть пояса?
- Меня беспокоит, что храм Инанны, который веками был сердцем Урука, становится пустой раковиной! - выпалил Шарах, забыв о страхе. - Если он урежет наши доходы, то отберёт и власть. Люди не любят тех, кто не кормит их. Они будут возносить хвалу Лугальбанде, потому что Лугальбанда даёт им работу и зерно. А что останется от Инанны? Лишь золоченый лик на стене.
Инанна подошла к столу и провела рукой по прозрачной стенке сосуда, в котором покоилась гюрза. Змея зашипела и метнулась навстречу, но пробить камень не смогла. Ожерелье тихо звякнуло - лазурит о сердолик.
- Ткацкие мастерские, которые должны были поставлять полотно для царской гвардии, сегодня утром получили уведомление о расторжении контракта… - продолжил жрец.
Инанна остановила его жестом.
- Я поняла. Иди. Пусть глашатаи объявят, что Инанна благословляет царские начинания.
Шарах поклонился и вышел, стараясь ступать как можно тише.
Вернувшись в кресло, Инанна снова взяла таблички, попыталась что-то прочесть, но отставила. Её взгляд упал на цилиндрическую печать из чёрного нефрита - с изображением богини, попирающей двух львов. Покрутила её в пальцах, но ставить оттиск на сырую глину не стала. Не сейчас.
Мальчишка. Думает, что, убрав корысть, он убьёт и нужду в ней. Что он предложит взамен? Энтузиазм? На короткое время этого может хватить. Потом начнут приворовывать, потом воровать… Храм Инанны стоит сотни лет. У нас богатый опыт управления.
Она резко сжала кулак. Табличка треснула и рассыпалась в мелкую крошку.
Инанна стряхнула пыль с ладони и усмехнулась.
Лугальбанда - младенец в пантеоне древних богов. Это лишь мечта, размеченный пустырь. У него даже нет храма. И ещё неизвестно, хватит ли энтузиазма, хотя бы на стены.
На долгом пути людьми движет жадность, зависть, гордыня, похоть, чревоугодие, гнев или страх.
Гильгамеш отрубил одну из голов многоголовой гидре и уже мнит себя победителем.
Нет, с ним пора что-то решать, пока он не разрушил наш мир.


Сцена 52. Переоценка.
Урук. Царский дворец.

Хмель отступил, оставив после себя тяжесть в висках и сухость на языке. Я открыл глаза. Потолок спальни был высоким, но давил, как свод тёмного колодца. Я встал, не зажигая светильника, и вышел на террасу. Вдохнул ночную прохладу. Евфрат полз внизу чёрной, неспешной змеёй. Урук спал.
В памяти всплывали обрывки прошедшего дня. Лица надиту. Звон браслетов. Насмешливый голос Лугалзу. Всё слилось в единую, безликую массу. Я устал. От пустоты, которая накапливалась с каждым кубком. Они приходили и уходили. Я брал их, как берут трофеи или собирают дань. Дань оправдана долгом перед обществом. А что я сделал сегодня? Ничего. Тогда - что я делал?
Сегодня я умирал. Сегодня я сделал шаг к своей кончине - и ничего больше. Почему это меня беспокоит? Все живущие в этом мире сегодня сделали такой же шаг вместе со мной. У кого-то, похожего на Думузи, этот шаг был длиннее моего.
Только нерождённые дети сделали шаг навстречу рождению.
Сегодня в квартале гончаров праздновали свадьбу сына старейшины. По старинному обычаю отец привёл невесту ко мне, прежде чем отвести её в дом мужа. «Право первой ночи» - так называют этот обряд. Благословение плодородия. Дескать, прикосновение божественного начала повышает плодовитость женщины и весь род делает сильнее. Я не запомнил её имени. Я не запомнил её лица. Они все на одно лицо. Я помню только смех, звон кубков, её влажную кожу и то, как всё сливалось в бесконечный, тошнотворный круговорот.
И не она была вовсе. Невесту я прогнал вместе с её отцом.
Лугалзу смотрел на меня удивлённо, вертя в руке обсидиановый кубок. Он не стал уговаривать вслух, только налил вина и сказал:
- Народ может принять это за слабость, владыка. Или за оскорбление.
«Плевать», - подумал я.
Сегодня я шёл к смерти. Бессмысленно. Не оставив ничего, кроме пустых амфор. А дети в утробе приблизились к рождению. Их матери тоже сделали шаг к рождению. Их день был наполнен высоким смыслом. Они творили жизнь. Гармонию из хаоса.
На ложе, раскинувшись, спала безымянная надиту. Я посмотрел на неё, безмятежно сопящую в моей постели, и испытал лишь отвращение. Не к ней. К себе.
Если я ничего сегодня не оставил, может быть, что-то приобрёл? Тяжесть в висках и сухость во рту? Да. Удовольствие? Нет. Самоуважение? Нет. Мудрость? Нет, нет и нет!
Сегодня я делал только то, чего ждали от меня другие. Лугалзу, храмовые проститутки Инанны, жрецы Нинкаси.
Старейшине отказал. Уделять внимание его дочери-невесте не стал. Единственный поступок по моей воле. Но можно ли гордиться тем, что продиктовано пьяной ленью?
Вот если бы я отменил сегодня право первой ночи - это был бы шаг, достойный царя. Может, так и сделать? Искупить день, прожитый впустую. Нет. Не сегодня. Сегодня - тяжесть в висках и сухость на языке.
Надо что-нибудь выпить. Позвать слугу? Или разбудить ту, что в постели? Нет. Никого не хочу видеть.
Дни матери, носящей под сердцем ребёнка, наполнены смыслом. Она творит порядок из хаоса. Как богиня. Пусть она тоже делает шаги к кончине, как и я, но высокий смысл её миссии перекрывает этот путь. Потому что в первую очередь она движется к рождению.
Если мой день послужит гармонии и порядку, он станет шагом к рождению, а не к забвению. Это не избавит меня от смерти в старости, но я оставлю в мире то, что станет моим продолжением. То, что сделает меня бессмертным в сердцах людей.
Я подошёл к каменным перилам. Внизу, за стенами дворца, спал город. Там, у северных ворот, мы закладываем храм Лугальбанды. О чём думал отец, возводя стены Урука? О бессмертии? Или о безопасности? Наверное, о безопасности. Но сумел обрести бессмертие, став богом.
Матушка растит сады в своём храме. Она движется к смерти? Нет. Каждый её день - шаг к жизни.
Это я сегодня шёл к бесполезной кончине. Как Думузи.
Дверь тихо скрипнула. Вошел Лугалзу со своим неизменным кубком и кувшином вина. Поклонился.
- Не угодно ли испить вина, великий царь? - спросил он, изобразив на лице лицемерное сострадание.
Глоток вина мне сейчас бы не помешал. Потом ещё глоток… Потом смех, звон кубков, чья-то влажная кожа, лица, сливающиеся в бесконечный круговорот.
- Нет, не желаю, - отрезал я. - Убери. И впредь не предлагай. Я больше не пью.
Он замер на мгновение. На лице - тень. Страх? Удивление? Не разобрать. Потом снова улыбка, но глаза уже не те. Расчётливые. Холодные.
- Как скажешь, владыка, - он поклонился. - Как скажешь.
- Забери эту… - я указал на девушку в кровати. Она уже проснулась и моргала сонными глазами.
Лугалзу взял со стула её одежду и бросил на край ложа.
- Собирайся и уходи, - приказал он ей.
Надиту подхватила вещи и выскользнула за дверь, бесшумная, как тень.
- Ты тоже иди, - сказал я Лугалзу. - Мне нужно отдохнуть. Завтра много работы. Прикажи принести мне воды.
Он ушёл, осторожно прикрыв за собой створку.
Я плеснул из чаши водой на лицо, вытер руки и лёг на циновку прямо на открытом воздухе - подальше от давящих стен спальни. Лицом к террасе, к звёздам.
Для кого-то жизнь - медленное умирание. Для кого-то - бесконечное рождение. Каждый выбирает свой путь.


Сцена 53. Заговор.
Урук. Храм Нергала.

- Мальчишка заигрался, - Верховный жрец Нергала мерил комнату тяжёлыми шагами. - Новый храм тянет всё на себя. Нам отводят роль храмовых слуг при нём. Сотни лет в наших стенах готовили десятников и сотников для гарнизона Урука. Отцы приводили сыновей, несли серебро и зерно. Мы ковали воинов. А теперь? Храм Лугальбанды сам отбирает кадетов и направляет… вслушайся! - направляет к нам на выучку. Оплата - по результату. Если выпускник их не устраивает, доучиваем за свой счёт.
- Эрраимитти, сядь, не мельтеши, - Таммуз, верховный жрец храма Набу, сидел за тяжёлым столом и разглядывал свои пальцы. - Не ты один в этой яме. У всех так. Мои писцы уходят в новый храм. Почему? Потому что горожане к нам уже не идут. У Лугальбанды оформление табличек на имя царя - даром, а для частных лиц - по твёрдой ставке. Писец получает довольствие по штатному расписанию. Стабильно. Пусть меньше, чем у меня в хорошие времена. А иногда и больше - как сейчас. Клиентов почти нет.
Эрраимитти наконец опустился на скамью и забарабанил пальцами по столешнице.
- Скоро и нам придётся наниматься в храм Лугальбанды. Ты - писцом, я - стражником. Или потрепыхаемся ещё, Таммуз?
- Потрепыхаемся, когда с нас кожу начнут сдирать. Нас тут никто не слышит? - Таммуз огляделся по сторонам.
Жрец Нергала усмехнулся:
- Даже если я начну сдирать с тебя кожу прямо сейчас, никто не услышит. Мы под землёй. Стража - на поверхности. Засовы изнутри. Тут нет стен, к которым можно приложить ухо.
Воздух в подвале был тяжёлым, пропитанным запахом сырой глины, старой пыли и пучков иссушённых трав, свисавших с потолка - от злых духов и дурного глаза. Две масляные лампы чадили, вырывая из мрака низкие своды, грубо тёсаный камень и длинный стол.
- У Инанны, похоже, тоже всё плохо, - заметил Таммуз, понижая голос. - Она мне всего не рассказала, но дала понять: другой человек на троне её устроил бы куда больше. Сейчас только проститутки приносят ей стабильный доход. Эту жилу Гильгамеш пока не подмял под себя. Но с него станется.
Повисла пауза, наполненная ожиданием. Кто скажет слово, после которого нет пути назад?
- Храм Салту тоже недоволен начинаниями царя, - зарокотал Эрраимитти, отводя глаза. - Все недовольны, кроме Нинсун. Та, понятно, горой за сына…
Таммуз выпрямил худую, как тростник, спину и произнёс наконец роковую фразу, которая изменила ход беседы:
- У меня есть на примете исполнитель. Нужный нам.
Опять пауза. Эрраимитти посмотрел на Таммуза, оглянулся на дверь. Встал, подошёл к ней, заглянул за деревянную створку. Неловко было смотреть на старого воина, который ещё минуту назад бахвалился своим убежищем, а теперь проверяется как новобранец.
Таммуз ждал, сложив руки на груди.
Эрраимитти вернулся за стол.
- Человек надёжный?
- Мне его рекомендовали люди, у которых слово не расходится с делом, - проскрипел жрец Набу. - До сих пор не подводил.
- Что нужно от меня?
- От тебя - силовая поддержка. Ты с ним договариваешься, потом зачищаешь следы. После дела. Половина гонорара - тоже с тебя.
Эрраимитти опять осмотрел комнату и почесал затылок.
- Зачем платить гонорар, если будем зачищать?
- Аванс придётся заплатить. Не жадничай. Торгуйся, конечно. Иначе будет подозрительно.
Верховному жрецу Нергала вдруг захотелось отмотать время на несколько минут назад, туда, где он сетовал на трудные времена, но ещё не стал заговорщиком. Тогда бы он попрощался с Таммузом и вежливо вытолкал за дверь. Пусть другие плетут интриги. Другим нужно сменить царя не меньше, чем ему.
Но он сказал:
- Я согласен. Как мне встретиться с твоим исполнителем?
- Убери охрану от потайного входа. Я его впущу и подежурю, пока вы будете договариваться. Зовут - Намтар.
Узкое лицо с острыми скулами и глубоко посаженными тёмными глазами. Точнее - глаз был один. На месте второго чернел полированный протез из обсидиана, вулканического стекла с анатолийских гор. Нос с горбинкой, сломан минимум дважды. Губы тонкие, плотно сжатые. Борода короткая, аккуратно подстриженная.
Эрраимитти какое-то время молча рассматривал гостя. Внешность обнадёжила. В нём читался профессионал, который долго смотрел смерти в лицо.
- Ты знаешь, зачем тебя позвали? - наконец спросил жрец.
Намтар усмехнулся одними губами.
- Меня приглашают только по одному вопросу. Назови имя. Я назову цену.
- После того, как я назову имя, отказаться ты уже не сможешь.
- Я ещё никогда не отказывался от работы. Поэтому вы меня и наняли. Кто омрачает твои дни?
Эрраимитти поднялся, отошёл к двери и произнёс негромко, но отчётливо:
- Гильгамеш, царь Урука.
Воцарилась тишина. На лице Намтара не дрогнул ни один мускул. Напротив, оно застыло как каменное изваяние. Потом он произнёс:
- Ты в своём уме? Агга со всей армией Киша не смог до него дотянуться. А у меня только четверо подручных.
- Я не предлагаю идти войной на Урук, - Эрраимитти вернулся за стол. - Если бы это было невозможно, я не затевал бы разговор. Царь иногда по ночам охотится в окрестностях города. Один. Всё, что от тебя нужно - выследить его и убить со спины. Стрелой, копьём - делай, как умеешь. Это ты можешь?
Намтар молчал. Он не любил жрецов: в их словах всегда скрывался подвох. Вот и сейчас он пытался его найти, но не находил. Объект заявлен максимально сложный - тут не придерёшься. Охрану в степи не спрячешь. Что не договаривает этот хитрый жук? Ну конечно: после дела нас наверняка попытаются зачистить. Но это вряд ли у них получится.
- Как я узнаю, что объект вышел из Урука?
- Тебе сообщат дополнительно, примерно за час. Твоя задача - выследить его и убить. Спутать невозможно. По фигуре, по глазам. У него разные глаза: левый - тёмно-карий, почти чёрный, правый - светло-янтарный, с вертикальным зрачком.
- Я знаю, как выглядит царь Урука, - сухо отрезал Намтар.
- Значит, по рукам?
- Мы ещё не обсудили гонорар.


Сцена 54. Урлугаль.
Урук. Царский дворец.

- Ты мало уделяешь внимания своей семье, сын мой, - Нинсун мягко коснулась волос на моей голове, подойдя сзади.
Я сидел за столом, в десятый раз разбирая схему облицовки фасада будущего храма. Голова шла кругом. В глубине души давно хотелось, чтобы кто-то отвлек меня от табличек и прекратил этот кошмар. Но сейчас, вместе с её прикосновением на краю сознания мелькнула тень мысли, которую я искал.
Я поднял палец - что означало «замри» - и попытался поймать мелькнувшую мысль, как скользкую рыбу. Не поймал. Ускользнула, зараза.
Со скорбным вздохом я повернулся к матери и обречённо произнёс:
- Рад видеть тебя, матушка. Что ты хотела мне сказать?
Нинсун с улыбкой покачала головой.
- Тебе нужен перерыв. Пойди, пообщайся с Аштуной и Урлугалем. Они скоро забудут твое лицо.
Я показал ей на таблички, громоздящиеся на столе.
- Посмотри на это, мама. У меня бригады простаивают. Нужно что-то решать с фасадом.
- Ты строишь храм на века. Если строительство постоит полдня, ничего не изменится, - мягко возразила она. - Подумай лучше о том, кому ты это оставишь. Урлугаль должен унаследовать не только храм, но и твои идеи. Продолжить то, что ты не успеешь сделать при жизни. Многое нужно передать ему сейчас. Потом будет поздно. Кто-то другой займёт место в его сердце. Поверь матери. Я пожила дольше твоего. Вернёшься к своим схемам отдохнувшим - и у тебя сразу всё получится.
Я поднялся и поцеловал её длинные пальцы. Лазуритовый амулет в виде кирпича на её шее напомнил об отце.
«Кем бы я стал без него?» - подумал я, и сказал:
- Ты, как всегда, права, матушка. Эти таблички завели меня в тупик. Нужно отвлечься и уделить время семье.
Я отправился в ту часть дома, где бывал редко.
Внутренний двор на женской половине дворца был пуст. Здесь я чувствовал себя гостем. Не оттого, что кто-то таил неприязнь. Просто здесь не пахло глиной, битумом и кедром, как на стройке. Не пахло потом, металлом и кожей, как в казармах.
Двор был мал, тенист, засажен кустами мирта и низкорослой пальмой, которую Аштуна привезла откуда-то с юга. В центре - глиняный очаг, давно потухший. В углу - глиняный же кувшин с водой, покрытый испариной. Пахло хлебом, кислым молоком и сухой травой, которую стелют на пол в спальне.
Аштуна. Жена.
Отец её был жрецом Инанны среднего ранга, дядя - советником при храме. Нинсун выбрала эту семью как компромисс: достаточно знатны, чтобы быть достойными царя, но не настолько могущественны, чтобы навязывать волю.
Аштуна сидела на циновке у стены, спиной к солнцу, и вышивала. Руки её двигались быстро, почти без остановки, пальцы знали каждый стежок. Я задержался в проходе, глядя на неё. Она меня не видела.
- Аштуна.
Она вздрогнула, уколола палец иглой. Подняла глаза - тёмные, большие, с длинными ресницами.
- Владыка, - она встала, опустила глаза, прижала руки к груди, - я не ждала тебя.
- Я сам не планировал.
- Хочешь есть? Я прикажу слугам…
- Не надо.
Повисло молчание. Она не знала, что сказать. Я - тем более. Я умел говорить с женщинами - с теми, что приходили на пиры, пахли миррой и маслом кедра, ложились в мою постель и уходили утром, не оставив даже имени. С ними было просто: они не ждали от меня ничего, кроме жеста, кубка и грубоватых шуток.
С этой - иначе. Она ждала. Я не знал чего. И не хотел знать.
- Как Урлугаль? - спросил я, чтобы нарушить тишину.
- Учит письмо, - она чуть оживилась, когда разговор зашел о сыне. - Он уже знает двадцать знаков. Я показала ему, как писать «лугаль» - «царь». Старается, хотя знаки выходят неровно.
- Покажешь?
Она повела меня в глубину дома, в маленькую комнату с окном на север. Там, за низким столиком из тростника и глины, сидел мальчик.
Урлугаль.
Пять лет, а выглядит на четыре. Тонкий, длиннорукий, с узким лицом и большими карими глазами Аштуны. Волосы русые, с рыжиной - диковинный оттенок для Урука, от каких-то дальних предков, о которых я не знал. На левом плече, выглядывая из-под туники, темнело родимое пятно в форме полумесяца - такое же, как у моей матери. Заметив мой взгляд, мальчик поспешно подтянул край одежды, стараясь прикрыть отметину. Жрецы говорят, что это знак богов. Я не верю в знаки.
На столе, рядом с табличкой, стояла кривая глиняная фигурка быка - его работа. Бык получился неуклюжим, с одной ногой короче другой, но мальчик явно берег её: фигурка лежала на чистой тряпице.
Урлугаль поднял голову. Увидел меня. Поднялся и отвёл глаза.
- Отец, - сказал он тихо, почти без голоса. - Я… я пишу.
Он протянул табличку. Знаки были корявыми, клинья неровными, один глубоко врезан, другой едва заметен. «Лугаль». Я не сразу разобрал.
- Неплохо для начала, - сказал я, присев на корточки рядом с ним.
Взял его за руки, заглянул в глаза. Прямой взгляд давался ему с трудом. Аштуна стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу. Её правая рука невольно потянулась прижать сына к себе, но она не решилась этого сделать.
- Покажи теперь, как ты умеешь держать меч, - сказал я мальчику.
Мы вышли во двор. Я приказал слуге принести два деревянных меча - один взрослый, другой детский, лёгкий, сделанный для обучения детей. Урлугаль взял свой обеими руками, как палку.
- Встань в боевую позицию, как я.
Он попытался расставить ноги, повторяя за мной, но запутался, шагнул не туда, чуть не упал. Меч задрался вверх.
- Не торопись. Смотри.
Я ещё раз принял стойку. Он повторил - опять криво. Я подошёл, поправил плечо, отставил его ногу. Тело было тонким, слабым. Мышцы детские, мягкие. Я чувствовал, как он дрожит.
Встал напротив.
- Ударь меня.
Он поднял меч, зажмурился и махнул им в воздухе. Клинок прошёл в двух локтях от меня. Я вздохнул.
- Не так. Глаза открытыми надо держать. И не руби из-за уха - открываешься.
Я взял его за кисть, показал движение.
- Давай ещё раз сам. Резко.
Мальчик взмахнул деревянным мечом и опустил его себе на голень. Нога подкосилась, он уселся на глиняный пол. Слёзы брызнули из глаз, но заплакать в голос он не решился.
Аштуна, уже не видя меня, кинулась к ребёнку. Отшвырнула меч в сторону и ухватила ушибленную ногу, растирая больное место.
Я не узнавал в нём себя. Урлугаль готов часами возиться с табличками, но и пяти минут не устоял на тренировочной площадке. Хуже всего то, что в нём нет желания победить. Не было злости, которая делает воином.
Аштуна поднялась и обратилась ко мне холодным тоном. Таким тоном со мной не говорил никто. Даже враги.
- Позволь нам удалиться, великий царь. Я хочу, чтобы ребёнка осмотрел лекарь.
Я махнул рукой - мол, идите уже.
Я хотел сказать что-то ещё. Сказать, что наследник должен быть крепок, что город не примет слабого царя, что жрецы сожрут его живьём. Но слова умерли на языке. Меня сейчас никто не услышит.
Я вдруг понял, что не знаю этого мальчика. Я не знаю, что он любит, чего боится, о чём мечтает. Я знаю его только как неудачную копию себя. А он - не копия. Он другой.
И в этом, наверное, моя вина.
Я повернулся и вышел. Не попрощавшись. Не оглянувшись.


Сцена 55. Шумду.
Урук. Храм Аруру.

Храм Аруру стоял на южной окраине Урука, прижавшись спиной к городской стене, словно стыдился собственного существования.
«Какого демона я здесь делаю?» - с раздражением подумала Инанна, брезгливо переступая через собачьи экскременты, щедро разбросанные повсюду.
«Наверное затем, чтобы однажды увидеть и храм Лугальбанды в таком же состоянии». Эта мысль её немного воодушевила. Она усмехнулась.
Когда-то эти ворота были обиты медью, а внутренний двор вымощен обожжённым кирпичом. Теперь медь давно растащили, кирпич растрескался, и в трещинах пробивался жёлтый осот.
Инанна ступила на порог и подобрала край своего платья - небесная лазурь льна не должна была касаться этой грязи. Следом за ней вошли два храмовых стражника с копьями и писец с вощёной табличкой в руках - на случай, если придётся фиксировать соглашение.
Соглашение, которое приблизит конец тирана.
Внутри пахло прогорклым маслом, подгнившим тростником и перегаром. Где-то в глубине кашлял человек - надсадно, с присвистом, словно собрался умереть, но никак не мог решиться окончательно.
- Верховный жрец Аруру! - громко объявил один из стражников. - Перед тобой владычица храма Инанны, земное воплощение богини. Выйди и приветствуй её!
Из бокового проёма показалась фигура. Шумду был выше среднего роста, но сутулый - спина согнулась под грузом лет и беспробудного пьянства. Туника его, некогда белая, теперь выцвела до неопределённой серости и затерлась до дыр на локтях. Лицо красное, с сетью лопнувших сосудов на щеках, нос луковицей, глаза мутные, как зимняя вода в канаве.
Вид его говорил только об одном: «А шли бы вы прямиком в Кур вместе со всем пантеоном».
Тем не менее он низко поклонился - и чуть не упал, удержавшись за косяк.
- Госпожа, - голос у него оказался неожиданно глубоким, почти красивым, если не считать хрипа. - Для меня честь... Какая радость...
- Радость будет потом, - Инанна прошла мимо него в главное помещение храма. - Закройте дверь, - бросила она через плечо стражникам. - И не входите, пока не позову.
Стражники остались снаружи. Писец неслышно притулился у стены, готовый писать.
Храм Аруру внутри оказался ещё печальнее. Алтарём служила простая каменная плита без украшений. Статуя богини - женская фигура из выветренного известняка - стояла криво, потому что одну ногу подточила сырость, и казалось, что вот-вот упадет. Глиняные таблички с хозяйственными записями валялись в углу вперемешку с пустыми кувшинами из-под пива.
Инанна осмотрелась, но не села. Единственная грубо сколоченная скамья у стены, мягко говоря, доверия не внушала.
Она подошла к статуе Аруру, провела рукой по каменному плечу, стряхивая пыль.
- Шумду, - сказала она брезгливо. - Как тебе удалось довести храм до такого упадка? Это просто бесценный опыт. Твои долги растут быстрее, чем трава в каналах после разлива. Жрецы разбежались, земля в запустении, а богиня... Богиня молчит. Потому что ей стыдно смотреть на своего слугу..
Шумду опустил голову. Кадык его дёрнулся.
- Ты права, госпожа, - он не оправдывался. - Я слаб. Вино... проклятое вино. Но я служу Аруру как могу. Каждое утро возжигаю благовония...
- Воняет здесь не благовониями, а кислятиной, - перебила Инанна, прикрывая платком нос. - Но я пришла не за тем, чтобы тебя стыдить. Я пришла дать тебе шанс.
Шумду поднял глаза. В мутной воде зрачков мелькнуло что-то похожее на интерес.
- Богиня Аруру, - Инанна медленно, с расстановкой произносила слова, будто читала священный текст, - сотворила человека. Она взяла глину с берегов Хабура и вылепила из неё мужчину. Он живёт в степи, пасёт овец, не знает ни города, ни законов, ни богов.
Шумду нахмурился. Жрица смотрела на него, пытаясь определить, доходит ли до него суть.
- Имя ему - Энкиду, - Инанна повернулась к нему. - Ты слышал о нём?
Повисла пауза. Потом до сознания Шумду дошло, что от него ждут ответа.
- Дикий человек, госпожа?.. - прошептал он. - Я слышал. Пастухи говорили - огромный, сильный, как лев. Живёт с газелями.
- Жил, - Инанна поправила рукав, скрывая татуировку. - Теперь он живёт с людьми. И он нуждается в отце.
- Бедный юноша, - театрально вздохнул жрец Аруру. - Я буду молиться о нём богине.
- Ты будешь его отцом, Шумду, - припечатала Инанна.
Шумду открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
- Я не понимаю.
- А что тут понимать? - Инанна сделала шаг к нему, и Шумду инстинктивно отступил, споткнувшись о кувшин. - Ты - верховный жрец Аруру. Богиня создала Энкиду из глины. Она хочет, чтобы ты, её слуга, усыновил это дитя природы, дал ему имя, дом, положение.
- Но... госпожа, какой из меня отец? - Он обвёл рукой убогое помещение. - У меня нет ничего! Ни серебра, ни рабов, ни амбаров. Как я могу усыновить кого-то, если сам едва не голодаю?
- Поэтому я здесь, - терпеливо сказала Инанна. - Храм Инанны возьмёт на себя все расходы. Ты получишь дом, достойный твоего сана. Ты получишь одежду, слуг и ежегодное содержание из моей казны. Храм Аруру получит щедрые дары - зерно, масло, шерсть, медные слитки. Я восстановлю ваши жертвенные земли и верну арендаторов.
Шумду сглотнул. Он засомневался в реальности происходящего.
- А что потребуется взамен?
- Слушай ещё раз, - Инанна улыбнулась - той улыбкой, которая не касалась глаз. - Ты признаешь Энкиду сыном. Ты дашь ему своё имя и сделаешь наследником. Ты женишь его на моей воспитаннице, Шамхат. И ты будешь молчать.
- Молчать о чём, госпожа?
- О нашем разговоре, - голос Инанны стал тише. - Все будут знать, что Энкиду - твой приёмный сын, подаренный богиней Аруру. Он вырос среди львов и гиен. А весть о его предназначении явилась тебе в божественном откровении. Ты понял меня, Шумду?
На самом деле, с каждым словом верховной жрицы Шумду понимал всё меньше.
- Госпожа, - прошептал он, - этот человек... он опасен?
- Все люди опасны, Шумду. - Инанна подошла к выходу, взялась за дверную ручку. - Вопрос в том, для кого. Я рассчитываю, что он станет моим другом. А ты поможешь в этом.
- Дикий человек... Из глины? Что мне с ним делать? А если я откажусь?
Инанна обернулась. Улыбку сменило спокойное, деловое выражение. Такое выражение Шумду видел однажды на рыночной площади, когда покупатель дал слишком низкую цену за рабыню, и торговец, не желая терять время, перерезал ей горло прямо там, чтобы товар не пропадал зря.
- Ты не откажешься, Шумду, - она открыла дверь, впуская внутрь жаркий полуденный свет. - Потому что знаешь: у тебя нет другого шанса. Не сегодня - завтра твой храм снесут, а ты закончишь жизнь в канаве. Слишком много задолжал, слишком многих раздражаешь. А так - у тебя будет дом, еда, имя. И, может быть, семья.
Она шагнула на улицу, жестом подозвала писца.
- Запиши: В восьмой год правления Гильгамеша, царя Урука, верховный жрец храма Аруру, Шумду, принял волю богини и согласился усыновить Энкиду, сына степей, дабы ввести его в лоно своей семьи и утвердить закон брака с Шамхат, воспитанницей храма Инанны.
Она бросила взгляд на Шумду, стоящего в тени.
- Поставишь свою печать завтра. Я пришлю посыльного с табличкой.
Шумду стоял на пороге, прислонившись к косяку. Солнце било ему в лицо, и мутные глаза слезились.
- Госпожа, - хрипло сказал он в след, - а если этот Энкиду... если он не захочет меня? Если он убежит?
Инанна уже спускалась по разбитым ступеням. Не оборачиваясь, бросила:
- Не убежит. Это уже не твоя забота.
Шумду вздохнул, повернулся и, пошатываясь, пошел вглубь храма искать кувшин с остатками пива.


Сцена 56. Ночная охота.
Урук. Царский дворец и окрестности города.

Одиночество - удел царя. В отличие от купцов, ремесленников и даже верховных жрецов, царь в городе может быть только один.
Я был одинок вчера. Одинок сегодня. И завтра - всё то же самое. Через месяц, через год - рядом будет только одиночество. И умирать я буду так же. Это называется безысходность.
Меня окружают люди. Их много. Но никому не интересен я сам. Их привлекает мой статус. Поменяй меня на другого - ничего не изменится. Останутся те же лицемерные улыбки, те же лживые слова. Затаённый страх и зависть.
Как узник, заточённый в одиночной камере, я заперт в стенах, сложенных из лицемерия и лжи. Узнику главное - не сойти с ума в своём узилище. А как?
Пойти и напиться? Пробовал - не помогает. Притворство и фальшь ждут меня даже в самой развесёлой компании. К безысходности там добавляется только бессмысленность.
Я стоял на террасе и смотрел на ночной город. Мой город. Я защитил его от Киша. Я возвожу для него стены и храм. Урук обретёт бессмертие через талант своих создателей.
Забавно: я ненавижу замкнутые пространства - и всё же строю стены.
На перила сел стриж и, вертя головой, уставился на меня чёрной бусинкой глаза. Ну хоть кто-то проявил искренний интерес.
Я осторожно повернулся к нему, чтобы не спугнуть.
- Издалека летишь, приятель? Наверное, издалека. Твои сородичи обычно не садятся на перила к людям. Наверное, не понимаешь, почему я стою тут и маюсь от одиночества, если достаточно просто сорваться с места и отправиться в путь… А ты, пожалуй, прав, дружище. Достаточно просто сорваться с места.
Я подошёл к вешалке. Надел простую тунику из грубой шерсти и подпоясался кожаным ремнём. Тяжёлый каунакес с бахромой, знак царского достоинства, остался висеть. Пусть ждёт утра, когда мне снова придётся играть роль владыки перед советниками и жрецами.
За голенище сапога засунул кремнёвый нож. Мать говорила: «Бронза - для врага, камень - для духа». Сегодня мне нужно было найти свой дух, затерявшийся где-то между пирушками, стонами храмовых проституток и настороженными глазами Аштуны.
В оружейной взял топор «Могущество героя». Лазурит на холодном лезвии коснулся подушечек пальцев. Топор словно живой - он помнит, как вонзался в шкуры и рубил плоть. Он не спрашивает, кто я - царь или убийца, бог или человек. Сегодня я просто охотник.
Коридоры дремали, погружённые в полумрак. Стражники, почуяв шаги, вздрагивали и выпрямлялись, склоняя головы. Сам Гильгамеш бродит по ночам - шутки с ним плохи.
Из тени возникла ещё одна фигура - худощавая тень с кубком, будто рождённая с ним в руке. Лугалзу.
- Великий царь, - произнёс он полушёпотом.
- Лугалзу. Почему ты не спишь?
- Как я могу спать, когда мой господин бодрствует? Вдруг тебе что-то нужно. Могу ли я служить тебе?
Меньше всего хотел я сейчас видеть его скуластое лицо и равнодушный взгляд.
- Сегодня ты мне больше не нужен. Иди, отдыхай.
Я вышел через боковую калитку в сад, а оттуда - в узкий проход между внешней и внутренней стенами.
Нашёл щель в городской стене, старый лаз, о котором знали только крысы и я. Пролез в него, ободрав плечи о грубый кирпич, и оказался по другую сторону.
Свобода.
Ребячество.
В лицо ударил прохладный ветер. Пахло полынью, сырой глиной с берегов Евфрата и далёкими песками. Ни воском. Ни благовониями. Ни гнилью лицемерия.
Я вдохнул полной грудью. Правый зрачок сузился, улавливая движение звёзд над головой. Бык, Скорпион, Лев. Они смотрели на меня с равнодушием вечности. Им не было дела до моих стен, до моего происхождения, до моего разочарования в собственном сыне.
Трава вокруг шуршала, в ней кипела жизнь: ящерицы, насекомые, ночные грызуны.
Я был не царём Урука. Не сыном Лугальбанды. Не мужем Аштуны.
Я был ночным охотником. Частицей первобытного хаоса, который сам пытаюсь обуздать в стенах Урука.
Мне нужна охотничья добыча. Или просто бежать, пока лёгкие не запылают, пока вены не вздуются, пока мысли о том, что я одинок в этом мире, не растворятся в темноте.
Пусть дворец ждёт. Пусть Урук ждёт.
Сегодня я принадлежу только ветру и ночи.
Я ускорил шаг, перейдя на рысь, и растворился во мраке, направляясь туда, где берег изгибается, а тростник становится гуще. Туда, где бродят отары овец и шайки разбойников. Мне были безразличны и те, и другие.
Я искал душевного покоя. Согласия с собой.
Охота - лишь повод. На самом деле я охочусь за собой.


Сцена 57. Предатель.
Урук. Городские трущобы.

Старый колодец у южной стены Урука давно пересох. Здесь обитали только крысы да редкие бродяги, давно потерявшие человеческий облик. Глина вокруг потрескалась, корни тамариска пробили кладку. В щелях свистел ветер, разнося запах гнилого тростника и сырой пыли.
Тем удивительнее было застать тут человека в дорогой темно-синей тунике, подпоясанной кожаным поясом с серебряными накладками. А что это у него в руке? О, боги… это же кубок из чёрного обсидиана.
Лугалзу (а это был он) уже битый час топтался как привязанный осёл у колодца и всё яснее осознавал нелепость своего присутствия в этой клоаке.
«Что только приходится терпеть из-за взбалмошного царя? - думал он, машинально отмахиваясь от мошкары. - Нормально же всё складывалось. Карьера, состояние… Нет. Подавай ему божество без корысти. Без выпивки, без проституток – надиту. Ну уж нет. Не для того я выкарабкивался из дерьма, чтобы самолично лезть обратно в грязь… Где же этот исполнитель, демон его забери!»
Шрам над левой бровью зудел особенно сильно. То ли от нервозности, то ли от укусов насекомых, которые атаковали со всех сторон.
Лугалзу поёжился. Говорили, что этот одноглазый никогда не промахивается. Говорили, он оставляет на месте каменную метку. Говорили… Боги, лишь бы не пришлось проверять слухи на себе.
Намтар появился из темноты, не скрываясь. Плотный, среднего роста, укрыт темным плащом. Двигался бесшумно, по-кошачьи ступая мягкими кожаными сапогами. Левый глаз - неживой, из чёрного обсидиана - ловил блики луны, не мигая.
- Не слишком ты торопишься выполнить работу, - раздражённо заметил Лугалзу. - Тебе только на черепах охотиться.
Намтар не ответил. Он молча ждал.
- Ты не слышишь меня? - Лугалзу распалялся всё сильнее. - Меня комары почти съели живьем.
- Дело говори, - невозмутимо произнёс Намтар. - Я пришёл сюда раньше, если это тебя успокоит.
- Ты пришёл любоваться на луну? Или наслаждаться запахами?
- Нужно было убедиться, что нам не помешают. У тебя есть что сказать? Или я пойду.
Лугалзу едва заметно повёл плечом, словно прогоняя озноб.
- Он вышел. Часа полтора назад. Через старый лаз в стене, что за садом. Без охраны. С одним топором.
- Один? - Намтар не смотрел на собеседника, его живой глаз сканировал пространство вокруг, прислушиваясь к шуму ночных насекомых.
- Один. Он всегда уходит один, - Лугалзу почесал шрам над левой бровью - дурная привычка, от которой он никак не мог избавиться.
- Куда направился?
- К излучине реки, где высокий тростник. Он там обычно охотится. Или просто бродит. Гильгамеш любит одиночество. Это его слабость.
Намтар кивнул. Он знал этот маршрут - изучил по обрывкам разговоров стражников, по следам на тропах, по времени, которое царь проводил вне стен. Лугалзу лишь подтвердил расчет.
- Что ещё мне нужно знать? - Намтар потянул перевязь на груди, проверяя крепление ножей.
- Гильгамеш очень опасен. Не приближайся на расстояние удара топором - он услышит твоё дыхание раньше, чем ты занесёшь нож.
- Я знаю, как охотиться на зверя, - сухо ответил Намтар.
Лугалзу сделал шаг назад, поднимая ладони в жесте примирения.
- Я не учу тебя, мастер. Я лишь делюсь тем, что знаю. Царь - не купец из Ниппура и не задолжавший жрец. Агга не смог до него добраться. Тысячи воинов не смогли.
- Агга шёл на штурм. Воины смотрят в глаза врагу. Я смотрю в затылок, - сказал Намтар. - Это разные ремёсла.
Он прошёл мимо Лугалзу, даже не взглянув на него.
- Отправляйся в храм Нинкаси. Пей. Развлекайся. Если кто спросит - ты всю ночь провёл с танцовщицами. И держи язык за зубами.
- Эй, подожди, - окликнул Лугалзу уходящего убийцу.
Намтар замер, не оборачиваясь.
- У него разные глаза, - тихо сказал Лугалзу. - Левый - тёмный, как смола. Правый - светлый, как у хищника. Узнать легко.
Убийца ничего не ответил. Он просто растворился в ночи, став её частью.
Лугалзу остался один. Вокруг стрекотали сверчки, где-то вдалеке заунывно выл шакал. Виночерпий вытер ладонь о тунику - она была влажной от пота, хотя ночь стояла прохладная.
Пальцы нащупали на поясе кожаный мешочек с гармалой. Он вытащил горький лист, пожевал, не чувствуя вкуса.
- Боги, да зачем я в это ввязался… - прошептал он в пустоту.
Ответа не было. Только ветер донёс запах полыни и далёкий лай.
Лугалзу выплюнул жёваный лист и быстро, почти бегом, направился прочь. Ему казалось, что за каждым углом притаилась смерть.
Он никогда не был набожным, но сейчас прошептал имя Нергала. А потом - Намтара, чьё имя носил убийца. Какая чудовищная ирония.
Жребий брошен. Оставалось ждать и молиться. Или готовиться к бегству. В этой игре одна ставка - собственная шкура.


Сцена 58. Незваные гости.
Пастушья стоянка вблизи Урука.

Отара растянулась по склону невысокого холма. Овцы лежали плотной массой, их сбившиеся тела казались одним большим зверем, дышащим в унисон. Трава здесь была жёсткой и сухой - июльское солнце выжгло всё, что не питалось влагой реки.
Энкиду сидел у костра на корточках. Огонь - маленький, тлеющий: ровно настолько, чтобы отогнать мошкару. Яркий свет в ночи - враг: слепит глаза, выдаёт положение. Но Урнам учил: пастух без огня в опасности. Дым и свет отпугивают шакалов.
Шугеш лежала у его ног, положив морду на передние лапы. Не спала. Уши подрагивали, ловя звуки степи: шорох тростника, всплеск рыбы в реке, далёкий вой шакала. Однажды приподняла голову, потянула воздух носом. Чужого не было. Уткнулась обратно.
Только горожанину степь кажется пустой и скучной. Степь полна жителей, которые бывают голодны и опасны.
Старый Урнам остался в деревне. Глаза старика уже путали тень и камень, а колени хрустели, как сухие ветки. Роса им во вред.
«Ночь - только моя», - думал Энкиду. Не с гордостью. Просто как данность: вода течёт вниз, огонь жжёт, ночь принадлежит тем, кто с ней дружен.
Мысли текли медленно, как вода в высыхающем русле. Вспомнились уроки Урнама: как распознать солончак, когда поить отару, чтобы овцы не перегрелись, как замазывать раны глиной, смешанной с полынью. Простые вещи. Понятные. Не такие, как слова Шамхат о справедливости и тиранах.
Он подкинул в костёр несколько сухих веток тамариска. Огонь лизнул воздух, рассыпав сноп искр.
Ночная степь читается не глазами. Носом. Кожей. Памятью мышц.
Ветер сменился. Принёс пыль, запах чужого пота, кожи, натертой жиром. И кисловатый запах угрозы.
Не пастухи. Не торговцы. Пятеро.
Шли по низине. Земля там плотная, шаг глухой. Но дыхание выдаёт. Шугеш подняла голову. Хвост замер, как росток перед грозой.
Энкиду опустил ладонь на землю. Почувствовал вибрацию сквозь сухую корку.
Пять теней отделились от тростника. Тёмные туники, кожаные пояса, рукояти ножей у бедра. Пахнут вином и бронзой. В движениях - нервозность. Один шагнул вперёд. Лицо в шрамах, глаза шарят по сторонам, не смотрят прямо.
- Пастух? - голос хриплый, спотыкающийся.
Энкиду кивнул, поглаживая собаку.
- Видел кого? - спросил тот, что слева, широкоплечий. - Один. С топором. Шёл в сторону реки.
Пастух покачал головой.
Они подошли не спеша. Первый был высок, с широкими плечами, лица не разглядеть в тени капюшона. Второй - ниже, коренастый, двигался с хищной плавностью, которая выдавала боевой опыт. Третий нёс короткое копьё. Четвёртый и пятый держались чуть позади.
- Мир тебе, пастух, - сказал второй. Голос низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. - Позволь обогреться у огня.
Энкиду молча кивнул. Собака не встала. Её тело напряглось, как тетива перед выстрелом.
Мужчины расположились полукругом. Сели так, чтобы наблюдать за степью. Коренастый сел справа. Руки положил на колени так, чтобы можно было вскочить мгновенно.
- Потеряли приятеля, - сказал широкоплечий. - Боюсь, заблудится. Высокого роста. Глаза у него разного цвета. Левый - тёмный, а правый - светлый. Не видел?
- Никто не проходил, - ответил Энкиду.
Коренастый наклонился к костру и подбросил ветку. Свет упал на его лицо - узкое, с острыми скулами. Энкиду заметил странную неподвижность левого глаза. Камень? Обсидиан? Мёртвый глаз отбрасывал блики костра, оставаясь неподвижным, а живой - скользнул по пастуху, оценивал, запоминал.
- Жаль, - широкоплечий покачал головой. - А мы думали, ты нам дорогу укажешь. - Он оглядел стадо. - Ладно. Раз охотника нет, значит, время подкрепиться. Мы с дороги. Устали. Проголодались.
Он ткнул пальцем в сторону спящих овец.
- Отдели ту, что пожирнее. Ну же, быстрее! Не заставляй ждать.
Энкиду почувствовал, как внутри вспыхнул жар. Пастух Урнам учил его защищать границы и собственность. Львица Ниншу учила защищать стаю. Мысли мелькнули мгновенно, уступив место древнему, звериному чувству: это моё. Не трогай.
- Уходите, - голос Энкиду понизился, стал почти рычащим. - Овцы не ваши.
Шугеш подняла голову, глухо зарычала, обнажая клыки. Тишина повисла над стоянкой как грозовая туча.


Сцена 59. Шамхат.
Урук. Храм Инанны.

- Госпожа, - девушка опустилась на колени и коснулась лбом пола.
- Поднимись, дитя, - произнесла Инанна, отложив медное зеркало. - Ты так давно не была в храме… Пастушья жизнь тебе к лицу. Кожа стала смуглее, румянец.
Верховная жрица сидела в низком кресле из чёрного дерева, покрытом леопардовой шкурой. Брови, выщипанные и прорисованные заново, придавали её лицу выражение постоянного, чуть насмешливого удивления.
- Как продвигается приручение нашего дикаря, Шамхат? У тебя было достаточно времени для этого.
Шамхат поднялась, склонила голову в полупоклоне и сложила руки на груди.
- Я исполнила вашу волю, госпожа, - сказала девушка, не поднимая глаз. - Энкиду многому научился за два года. Он неплохо говорит, общается с людьми. Я пристроила его в ученики к пастуху недалеко от Урука.
Инанна подошла ближе, взяла её за подбородок, заставляя поднять взгляд.
- Он доверяет тебе?
- Безраздельно, госпожа, - Шамхат спокойно посмотрела ей в глаза.
Инанна внимательно посмотрела на девушку. Та была красива: тёмные волосы, миндалевидные глаза, родинка под левым глазом - словно печать судьбы.
- Он влюблён в тебя, - проговорила хозяйка храма. - Это хорошо. Любовь - лучший повод для ненависти. Ты сумела внушить ему ненависть к тирану?
Шамхат задумалась.
Два года она встречалась с этим дикарём. Учила его слову. Учила ласке. Заполняла его пустую голову тем, что нужно храму.
- Энкиду вырос среди зверей. Он как пустой сосуд, в котором пока только две вещи: привязанность ко мне и ненависть к царю. Гильгамеш для него всё равно что Гирхаш.
- Гирхаш? Ах да, ты говорила. Вожак гиен, который убил его родителей.
- Гирхаш убил его родителей, Гильгамеш - якобы моих. За своих родителей Энкиду отомстил…
Инанна усмехнулась, повернулась к алтарю. Тонкая струйка воды стекала в гранитную чашу. Струи текли между пальцами, а татуированные змеи на её правой руке оживали, преломляясь в воде.
- Убить гиену и убить человека - разные вещи.
- Не для Энкиду. Для него существуют только опасность и защита. И… людей он тоже убивал.
Верховная жрица резко обернулась.
- Ты не докладывала мне об этом.
- Не успела. Это случилось несколько дней назад. Пятеро разбойников напали на его стоянку. Он убил двоих.
- А другие?
- Других разбойников убил какой-то охотник, оказавшийся рядом.
Инанна вернулась в кресло. По лицу пробежала тень. Возникло ощущение неправильности - что-то было не так.
- Охотник, проходил мимо стоянки, вмешался в драку и убил трех вооруженных разбойников? Так дело было?
- Именно так, госпожа.
- И где теперь этот охотник? Как его зовут? Как отблагодарил его твой дикарь? Шамхат, почему я должна тянуть из тебя слова? - Инанна почувствовала раздражение.
Шамхат замерла и опустила глаза.
- Он не назвал своего имени. Сказал, что идёт наниматься в царскую стражу. От благодарности отказался. Прости меня, госпожа, - девушка поклонилась.
Инанна поднялась, чтобы унять гнев. Посмотрела на город за окном - там строился храм Лугальбанды. Храм «бога без корысти».
Не нравились ей охотники, которые ходят вокруг Урука и просто так спасают жизни пастухам. Это царский поступок.
- Я не сержусь, - Инанна снова села в кресло. - Если он пришёл наниматься в царскую стражу, скоро я буду знать про него всё. Теперь о деле. Энкиду нужно переселить в город и приблизить ко двору. Ты станешь его женой.
Шамхат опешила.
- Как я могу стать женой этого полудикого существа? Я жрица храма Инанны. И как брак со мной приблизит его ко двору? Я всего лишь храмовая проститутка.
Инанна перебирала пальцами край леопардовой шкуры и, казалось, не слышала её. Потом, посмотрев на девушку, ответила:
- Об этом не беспокойся. Скажи Энкиду, чтобы он стал твоим мужем. Он же об этом мечтает. Обо всём остальном я позабочусь сама. Есть у меня на примете для него знатный отец. Его усыновит верховный жрец храма Аруру - Шумду. Вы войдёте в семью сановника и станете знатной семейной четой. Не век же тебе оставаться храмовой проституткой.
Шамхат побледнела. Губы её шевельнулись, но она не произнесла ни звука.
- Что тебе непонятно? - спросила Инанна.
- Но если я… Если он убьёт Гильгамеша, я стану женой цареубийцы.
- Если он убьёт царя, я буду решать, кто цареубийца, а кто нет.
- А если… не убьёт? - девушка оцепенела от ужаса.
Инанна молча посмотрела на неё. Потом перевела взгляд на террариум с гюрзой.
Шамхат проследила за её взглядом и похолодела. Она ненавидела змей с детства. Гюрза лениво шевельнулась и коснулась языком камня. Девушка невольно отступила.
Инанна заметила это. Усмехнулась.
- Ты слишком много задаёшь вопросов, Шамхат. Иди. Завтра твой дикарь должен быть здесь. Надеюсь, ты достаточно его подготовила.


Сцена 60. Возвращение охотника.
Урук. Царский дворец.

Стражники у ворот склонились в почтительном приветствии. Я прошёл мимо, не глядя. Устал.
Охота удалась на славу. Сегодня я убил трёх разбойников. Они хотели убить меня, а я спас пастуха, которого они собирались вздёрнуть на суку. Того самого, который… - я мысленно усмехнулся. - Который, возможно, тоже хочет меня убить. Такая комбинация загонит в тупик кого угодно. Нужно отдохнуть. Переключиться. Привести мысли в порядок.
Город давил тяжестью. Не камнем стен - они вечны, - а ощущением недоверия и интриг, спрессованным между стенами. За воротами пахло полынью, ветром и кровью, пролитой моим топором. Здесь, во дворце, - ладаном, нагретым камнем и затхлостью, которую пытаются скрыть дорогими маслами.
На пороге внутреннего двора стоял Лугалзу. Как всегда, чуть сбоку, будто случайно оказался рядом. В руках - неизменный кубок. На лице - неизменная полуулыбка.
- Ты вернулся, мой царь, - сказал он, склонив голову. - И, судя по виду, ночь была… насыщенной.
Я бросил топор на каменный постамент у входа. Лезвие звякнуло, оставив на камне царапину.
- Ночь была обычной, - ответил я. - Люди - нет.
Лугалзу приподнял бровь - ту самую, со шрамом. Может, прогнать его? Нет, пусть останется. Нужно переключиться хотя бы на него.
- Кто-то решил проверить твою божественность на прочность? - усмехнулся виночерпий.
Я скинул тунику у порога, оставшись в одной набедренной повязке. Прошёл к глиняному кувшину, плеснул водой на лицо, на шею. Вода потекла по груди, смывая пот и запёкшуюся кровь. В правом глазу защипало. Я потёр его тыльной стороной ладони.
- Ты что, не спишь никогда? - бросил я, не поворачивая головы.
- Ждал тебя. Беспокоился.
- Лжёшь.
- Лгу, - Лугалзу не стал отрицать. Он поднял кубок, сделал глоток. - Беспокоился, но не слишком. Тебя не так просто убить. А пить в одиночку скучно.
Усталость тянула к земле. Я опустился на циновку и взял кубок.
- Налей.
Вино оказалось густым, тёмным, с привкусом мирры. Я сделал глоток, чувствуя, как тепло затекает внутрь.
- Разбойники пытались вздёрнуть пастуха без царского приговора, - сказал я. - Пришлось объяснить им законы Урука.
Лугалзу усмехнулся, потерев бровь.
- Надо полагать, они ушли в мир иной просвещёнными людьми.
- По-другому объяснить не получилось.
Виночерпий снова наполнил мой кубок.
- Они успели что-нибудь сказать? - В его голосе прорезалось напряжение.
- Успели. Сказали, что охотятся за царём Урука.
Рука Лугалзу застыла. Вино полилось через край кубка на каменный пол. Я подхватил кувшин.
- Поосторожнее, всё зальёшь.
Виночерпий оправился, забрал у меня кувшин и поставил на пол.
- Ты сейчас пошутил, великий царь?
- Нисколько. Разбойники выслеживали меня в степи. Кто-то их навёл.
- Удалось узнать, кто?
- Нет.
Лугалзу выдохнул. Обычно равнодушное лицо выражало сейчас облегчение. Он не играл.
- Ты очень напугал меня, великий царь. Это было неожиданно даже для меня. Я рад, что всё так благополучно закончилось. За это нужно немедленно выпить.
Мы выпили.
- Представляю, что тебе пришлось пережить, мой царь. Нужно тебя как-то отвлечь от всего этого, - быстро заговорил он, стараясь заглушить паузу. - Я помню, что ты бросил пить, но сегодня особый случай. Я всю ночь провёл в храме Нинкаси. Там новые танцовщицы - одна краше другой. А танцуют… загляденье. Ты давно там не был.
Я откинулся назад, чувствуя, как каменные плиты забирают жар из тела. Ветер принёс запах полыни и далёкий лай шакала. Кубок опустел, но Лугалзу уже наполнял его снова. Я не возражал. Пусть. Завтра будут таблички, подрядчики, споры о кирпиче и битуме. Завтра я снова буду царём. А сейчас…
Вино придало сил. Усталость отступила. События прошедшей ночи стали тускнеть в памяти. Не хотелось оставаться одному. В одиночестве воспоминания вновь завладеют сознанием.
Я поднялся с циновки и осушил очередной кубок.
- Ладно, - выдохнул я, чувствуя, как тепло разливается по телу. - Веди.


Сцена 61. Усыновление.
Урук. Храм Аруру.

Ещё неделю назад храм был полуразвалившейся лачугой, где пьяный Шумду спал прямо на полу, а крысы бегали по алтарю. Теперь стены подмазаны, пол выметен, на алтаре стоит блестящая бронзовая чаша, а в углу громоздятся корзины с дарами, присланными из храма Инанны. Воздух густ от запаха свежей извести и дорогих благовоний, старательно маскирующих затхлость прошлых лет. Слуги вешают новые шерстяные занавеси, скрывающие глубокие трещины в глиняных стенах.
Инанна стоит у входа, наблюдая, как расставляют ритуальные предметы. Её спокойное, непроницаемое лицо не выдаёт ни брезгливости, которую вызывает у неё это место, ни внутреннего напряжения. Сейчас она - распорядительница действа. Постановка должна пройти идеально. Ставки слишком высоки.
- Ещё три светильника к алтарю, - приказывает она. - И смените тростниковые циновки. Эти - в огонь.
Она уже вложила в этот храм кучу серебра. Столько верховный жрец Аруру не видел даже в самых пьяных грезах.
- Приведите Шумду, - говорит она.
Жрец входит, шатаясь. Ему лет сорок, но выглядит на все шестьдесят: лицо одутловатое, глаза мутные, жреческая туника сбилась набок. Он кланяется так низко, что едва не падает.
- Госпожа… великая Инанна… храм твой… мы готовы…
- Встань, Шумду. И не дрожи. Я не за тем пришла, чтобы считать, сколько ты пропил. Приведите его в порядок, - бросает она служанкам.
Девушки принимаются поправлять его одежду, расчёсывать редкие волосы, наносить на веки сурьму. Всё должно быть идеально. Никто не посмеет сказать, что церемония фиктивна. А кто посмеет - сильно об этом пожалеет.
Инанна достаёт из-под плаща глиняную табличку, запечатанную нефритовой печатью. Не переставая оценивать действия служанок, начинает инструктаж.
- Сегодня ты совершишь два обряда. Первый - усыновление. Второй - свадьба твоего сына. Понял?
Шумду моргает.
- Сына?.. Но у меня…
- У тебя будет сын. Знатный. Сильный. Тот, о котором говорят в степях. Богиня Аруру сама слепила его из глины, и по её воле ты примешь юношу в свой дом.
Она наблюдает, как смысл слов медленно доходит до него сквозь похмелье. Шумду отупел, но не настолько, чтобы не понять главного: за всё будет щедро заплачено.
- Я… я готов, госпожа. Я… почту за честь…
- Почтёшь, - Инанна кивает писцу. - Веди его.
Энкиду переступает порог храма и замирает. Ему не нравится это место. Не потому, что оно бедное - в степи он спал в норах и похуже. Здесь пахнет фальшью. Свежая побелка не может скрыть гнилой основы, а сладкие благовония не перебивают запаха прогорклого вина и застарелой мочи. Его ноздри раздуваются. Где-то в глубине храма, за перегородкой, он улавливает запах мышиного гнезда.
Инанна впервые видит его так близко. Высокий, сухожильный, с телом, покрытым тонкими шрамами. На правой щеке - три параллельные царапины, затянувшиеся грубым рубцом. Волосы, длинные и тёмные, тщательно расчёсаны и чисты - Шамхат позаботилась. На нём шерстяная туника, кожаный пояс, сандалии. Взгляд прямой, немигающий - звериный.
Инанна невольно отступает на полшага. Энкиду выглядит неуместно в этих тесных глиняных стенах. Его мышцы, привыкшие к лазанию и бегу, скованы; движения угловаты. Он смотрит не с почтением, а с сосредоточенным вниманием хищника, изучающего странных, на вид безобидных существ.
Она чувствует это: чистую, нечеловеческую силу, которая не просит разрешения и не ждёт одобрения. Она просто есть.
В дверях появляется Шамхат. В красном платье, с гранатовыми цветами в волосах, она кажется чужой самой себе. Её настороженные глаза сразу находят Энкиду. Он улыбается ей открыто и бесхитростно. Она отвечает слабой, натянутой улыбкой. Лёгкий полупоклон в сторону верховной жрицы задерживается дольше, чем требует этикет.
Шумду занимает место у алтаря. Он уже причёсан и одет в новую, чуть великоватую тунику из тонкого льна - щедрый дар Инанны. Верховный жрец Аруру пытается держаться с достоинством, но плечи предательски подрагивают.
- Подойди, - говорит он Энкиду.
Голос дрожит. Энкиду смотрит на него и не двигается.
- Он даст тебе имя, - шепчет Шамхат, не поднимая глаз. - Без этого мы не поженимся.
Энкиду переводит взгляд с Шумду на Инанну, потом на Шамхат. Он не понимает, зачем ему чужое имя, зачем этот старый, пахнущий вином человек. Но Шамхат сказала «нужно». Значит - нужно.
Он делает шаг вперёд и преклоняет колени, как учили.
Шумду поднимает глиняную табличку - ещё сырую, с выдавленными знаками. Писец храма Аруру писал её минувшей ночью, сверяясь с указаниями Инанны.
- Я, Шумду, верховный жрец Аруру, признаю Энкиду, сына степей, созданного богиней из глины, своим законным наследником, - читает жрец. Голос дрожит, он несколько раз сбивается, но писец подсказывает шёпотом, и жрец повторяет. - Отныне он носит моё имя. Отныне мой дом - его дом. Отныне моя кровь - его кровь.
Энкиду слушает и не понимает половины слов, но ощущает важность момента и молчит.
- Ты принимаешь? - спрашивает Шумду, глядя на него в упор.
Энкиду смотрит на Шамхат. Та едва заметно кивает.
- Принимаю, - говорит он низким, гортанным голосом.
- Теперь, - бурчит Шумду, поправляя спадающий воротник, - повторяй за мной.
- Я… Энкиду, - начинает он громко, стараясь копировать интонации, - сын… Шумду. Сын… Аруру.
Слова даются с трудом, но юноша произносит их чётко.
- Теперь ты мой сын, - говорит Шумду неожиданно трезвым голосом. - Назови меня отцом.
Энкиду смотрит на него. Человек пахнет чужаком. Он не похож ни на старого пастуха Урнама, ни на львицу Ниншу. Он не похож даже на разбойников, которых Энкиду убил недавно: те пахли алчностью, а этот - только трусостью.
- Отец, - говорит Энкиду, потому что так велела Шамхат.
Шамхат улыбается, но по лицу пробегает тень.
Усыновление состоялось. Дикарь теперь - знатный наследник жреца храма Аруру. Инанна смотрит на него, обдумывая следующий ход.
Этого мало. Гильгамеш не придёт сюда поздравлять пьяницу Шумду с приёмным сыном. Нужен дополнительный повод, иная приманка. И она есть.


Сцена 62. Городские сплетни.
Урук. Храм Нинкаси.

Храм Нинкаси никогда не спит.
В ночные часы, когда Урук затихает под тяжестью звёздного неба, здесь льётся вино, мелькают бёдра танцовщиц. Воздух густеет от винных паров и запаха разогретых тел. Стены из необожжённого кирпича пропитались ароматами многолетних возлияний. Кажется, если лизнуть глину - можно опьянеть.
Жрицы любви кружатся перед сановниками и богатыми купцами, демонстрируя гибкие тела, покрытые золотой пылью.
Со своего места на возвышении, полулёжа на груде шёлковых подушек, я смотрю на это мельтешение. Справа, как всегда, на полшага сзади, стоит Лугалзу с кувшином в руке.
Когда-то мне было здесь весело. Сейчас смотрю на эту суету, а мысли блуждают далеко отсюда. В голову снова лезут воспоминания о прошедшей ночи. Разбойники. Пастух - дитя природы. Интересный юноша, дикий и прямой. Весь как на ладони: говорит то, что думает. Иногда - сначала говорит, потом думает. Нужно как-нибудь опять наведаться к нему на стоянку. В городе такой правды не встретишь.
- Ты скучаешь, великий царь, - произнёс Лугалзу, ловко подливая мне вина. - Тебе не по душе новые танцовщицы?
- Танцовщицы как танцовщицы. Что в них нового? - буркнул я, не отводя взгляд от зала.
- Посмотри на неё, - он кивнул в сторону смуглой девушки, на бёдрах которой ритмично звенели колокольчики. - Гибкость змеи.
- Я видел змей и получше, - ответил я, опрокидывая кубок. Вино в храме Нинкаси было кисловатым и пьянило слишком быстро. Или дело в усталости, которая навалилась на меня каменной плитой после ночной охоты. Перед глазами всё ещё стояли перекошенные лица убитых разбойников. - Зачем мы здесь, Лугалзу?
Лугалзу хмыкнул, поправляя складки туники. Он наклонился ближе; его голос, вязкий и приторный, прорезал шум музыки.
- Мой царь, я лишь хотел, чтобы ты отвлёкся. Гнева сегодня ты хлебнул сполна. Веселье тебя не влечёт… - Лугалзу на секунду замолчал, подбирая слова. - Сегодня ночью в доме Шумду, верховного жреца храма Аруру, состоится свадьба.
Я фыркнул.
- Шумду? Тот пьяница, который пропил даже медные кольца с дверей своего храма? Он нашёл ту, что разделит с ним вонючее ложе? Ты предлагаешь, чтобы я, царь Урука, явился поздравить его с этим? Может, мне ещё заявить о праве первой ночи? Лучше уж я здесь посижу. Или пойду спать.
- О нет, мой царь, - Лугалзу покачал головой. - Ты неправильно понял. Я зову тебя не ради Шумду. И не ради невесты, хоть она и прекрасна, как рассвет над Евфратом. Я зову тебя ради жениха.
- А кто жених?
- Говорят, он слеплен из глины самой богиней Аруру. Послан на землю с какой-то миссией. - Лугалзу хмыкнул, коснувшись шрама на брови. - И ещё говорят… - он выдержал паузу настолько, чтобы заинтриговать. - Что он боец, которому нет равных.
Я скривился. Похоже, Лугалзу увлёкся. Метёт какую-то песчаную бурю.
- Очередной хвастун, придумавший про себя небылицы, - резюмировал я.
- Не скажи, - голос виночерпия стал тише, но отчётливее. - Вспомни, мой царь. Вспомни войну с Аггой. Помнишь трёх лазутчиков, которых наша стража нашла связанными у своего поста?
Я нахмурился. Да, помню. Стражники докладывали, что дикий человек, «сильнее всех зверей», скрутил их голыми руками, как щенков, и оставил у караульного помещения. Потом исчез в зарослях. Мы так и не поймали его.
- Так это он, - продолжил Лугалзу, не сводя с меня взгляда. - Один. Без оружия. Против троих вооружённых мужчин. И сегодня он женится. Недалеко отсюда.
- А Шумду тут при чём? - история становилась интересной.
- Шумду усыновил этого дикаря. - Лугалзу с победным видом наполнил кубки. - Как тебе история, великий царь? Такую ни в одной табличке не отыщешь. Но и это не всё. Он… он хвастается.
- Чем?
- Тем, что он сильнее царя Урука. - Лугалзу посмотрел на меня исподлобья, выжидая реакции. - Говорит, что если встретит тебя, то сотрёт в порошок. Мол, ты всего лишь избалованный ребёнок на троне, а он - настоящее творение богини.
Усталость отступила, уступив место острому, холодному интересу.
- Слеплен из глины, - задумчиво повторил я. - И захватил трёх кишцев. Голыми руками.
- Да, мой царь. И сегодня женится. Свадьба в храме Аруру.
Я усмехнулся, чувствуя, как распрямляются плечи. Воспоминания ночи рассеялись. Герой, одолевший трёх врагов. Хвастун, утверждающий, что он сильнее Гильгамеша. Это было интереснее, чем пляшущие девки и кислое вино.
- Пойдём, - бросил я, поднимаясь и поправляя кожаный пояс.
- Куда, мой царь? - Лугалзу поднялся следом. На лице играла довольная улыбка.
- К Шумду. На свадьбу. - Я шагнул к выходу, раздвигая шумную, пьяную толпу. - Хочу взглянуть на этого легендарного воина. Посмотреть, крепка ли его рука. И твёрдо ли его слово.
- Ты хочешь… поздравить молодых? - подхватил Лугалзу, расчищая мне дорогу к двери.
- О да, - бросил я через плечо. - Подарю воспоминание на всю жизнь. Ему, жениху.
Мы вышли из душного храма в ночную прохладу. Город спал, а в моих жилах бурлила кровь. Или бурлило вино.
Если этот парень действительно так силён, как говорят… ночь обещала быть весёлой.


Сцена 63. Свадьба.
Урук. Храм Аруру.

Уставшие гости переминались с ноги на ногу, слушая очередной гимн во славу богов. Певец тянул мелодию охрипшим голосом под аккомпанемент лиры и глухой, монотонный рокот барабана.
Солнце скрылось за горизонтом, уступив место ночной прохладе. Луна поднялась над городом, словно желая поспорить с красотой невесты, - а свадьба всё не кончалась.
«Где же ты, Лугалзу? Опоздаешь - и всё напрасно, - стучало в висках Инанны. - Ты должен привести его. Прямо сейчас».
Она не сидела. И не стояла. Инанна медленно обходила зал по периметру, поправляя здесь сдвинувшуюся циновку, там - подставку под чашу с возлияниями. Её лицо оставалось непроницаемым, словно маска, но под тяжёлым слоем румянца и белил мышцы напряглись до предела.
Каждый раз, когда двери храма чуть приоткрывались от сквозняка, Инанна вздрагивала и поворачивала голову, всматриваясь в темноту улицы. Но там были лишь ветер и пустота.
В центре зала, под зыбким светом бронзового светильника, стояли Энкиду и Шамхат.
Энкиду, одетый в чистую простую тунику, опрятный и причёсанный, смотрел на девушку. Так, словно она была одна в этом мире. Он сиял счастьем - простым и чистым, исходящим от него, как тепло от костра. Он не понимал, зачем нужно петь так много, зачем старый Шумду бормочет под нос непонятные слова и зачем эти люди смотрят на них. Знал лишь одно: Шамхат здесь, рядом, и они больше не расстанутся.
Юноша положил свою ладонь на её кисть. Девушка вздрогнула. Её пальцы были ледяными.
Шамхат стояла, выпрямив спину, как учили в храме Инанны. Её лицо было бледным, как мел. Она чувствовала на себе змеиный взгляд верховной жрицы - холодный и давящий. Эта свадьба - не священный обряд, а наживка. Инанна поглядывала на дверь, ожидая другого. Гильгамеша. А Энкиду… Шамхат сама привела его на заклание. Эта мысль холодила кровь сильнее ночного ветра.
- Клянитесь, - голос Шумду прозвучал громче, чем требовал обряд.
Новоиспечённый отец Энкиду, уже основательно набрался. Глаза у него были мутные, на шее, под краем жреческого одеяния, выступили красные пятна. Он держался за край алтаря, чтобы не упасть, и путался в словах священной формулы. Благочестие иссякло. Остались раздражение и усталость. Ему хотелось одного: чтобы всё быстрее закончилось и он мог отправиться в свои покои допивать остатки вина, которое прислала щедрая Инанна.
- Повторяй. Я... беру тебя... - начал Шумду, покачиваясь, - в жёны, по обряду... небес и земли. И да будет...
Он замолчал, забыв, что дальше. Инанна тут же оказалась рядом. Быстрым, плавным движением она положила руку на плечо Шумду, впиваясь ногтями в плоть под тканью, и прошептала в ухо - достаточно громко, чтобы слышали ближайшие жрецы:
- Продолжай, Шумду. Помни о воле богини. И о её гневе.
Шумду встрепенулся, прогнал пелену хмеля перед глазами и продолжил, уже более слаженно:
- ...и да будет плодородие в вашем доме, и да умножится ваш скот, и да... да...
- Скот? - тихо переспросил Энкиду, глядя на Шамхат с лёгким недоумением. - У меня нет скота. Только Шугеш, собака.
Шугеш, услышав своё имя, выглянула из-под скамьи, где дремала, положив морду на лапы. Не обнаружив угрозы, она тяжело вздохнула и снова уронила голову.
- Это просто слова обряда, дорогой, - шепнула Шамхат. Её голос дрогнул. - Ответь «да».
- Да, - громко и чётко сказал Энкиду, расправляя плечи. - Я беру её. В стаю.
Жрецы переглянулись. Слово «стая» не было каноническим, но Инанна лишь слегка приподняла бровь и махнула рукой музыкантам. Заиграла арфа, заглушая повисшую неловкость.
Время тянулось. Инанна, вернувшись в тень колонны, снова посмотрела на дверь. Сердце её колотилось так сильно, что она боялась: как бы этот стук не услышали другие. Если Гильгамеш не придёт, если Лугалзу не смог его убедить, не смог подпоить или разозлить... Тогда весь этот театр - усыновление, свадьба, пойдёт насмарку. Энкиду станет знатным горожанином, Шамхат его женой, а она, Инанна, окончательно упустит власть над городом.
- Песнь о любви! - скомандовала Инанна певцам, повышая голос. - Пусть танцуют!
Она подозвала служанок и заставила обойти гостей, наполняя чаши до краёв. Пили много. Смех становился нервным и громким. Шумду, ободрённый вином, начал вяло пританцовывать рядом с молодожёнами, пытаясь изобразить радость отца. Но похож был на раненого журавля.
Энкиду смотрел вокруг с недоумением. Ему было душно. Под сладким дымом благовоний его острое обоняние явственно улавливало запах гнилой соломы и мышиных гнёзд. Хотелось выйти, вдохнуть свежий воздух. Показать Шамхат настоящие звёзды - те, что на небе, а не эти, нарисованные на потолке. Но он стоял, сжимая её руку, чувствуя, как она дрожит.
- Ты дрожишь, - тихо сказал он. - Тебе холодно?
- Нет, Энкиду, - она прижалась к его плечу, пряча лицо в складках туники. - Просто... потерпи. Ещё немного.
Инанна стояла у колонны, скрестив руки на груди. Татуировка в виде змей под рукавом будто жгла кожу. Контроль ускользал. Гости начали разбредаться; кого-то уносили под руки. Певцы сипели. Шумду, плюхнувшись на скамью, захрапел прямо посреди зала.
«Нет, - думала она, вонзая ногти в ладони. - Не сейчас. Нельзя позволить им уйти».
Она сделала шаг вперёд, в центр круга света.
- Стойте! - голос разрезал сонный воздух, заставляя гостей вздрогнуть. - Праздник только начинается! Подайте царский кубок!
Сама схватила тяжёлый кубок с подноса и поднесла к Энкиду.
- Выпей, - сказала она, глядя ему в глаза с ледяной улыбкой. - Выпей за мудрость богов, которые свели вас.
Энкиду взял кубок. Он был тяжёлым, с выбитыми фигурами львов. Посмотрел на Шамхат.
И тут скрипнула дверь.
Не от ветра. Тяжёлая кедровая створка подалась с глухим стоном, отворенная сильной, уверенной рукой.
Инанна выдохнула. Даже не повернув головы, она знала: началось. Она отступила в тень, растворяясь в росписях на стене, словно ящерица.


Сцена 64. Право царя.
Урук. Ночные улицы.

Мы вываливаемся из храма Нинкаси: я, Лугалзу, охрана, пара подвыпивших придворных и какой-то купец с девицами, имён которых я даже не помню.
Ночной Урук лежит под тяжёлым небом, как лев в тени тамариска. Узкие улицы тонут во тьме. Лишь у ворот храмов дрожат масляные огни. В богатых домах мерцают лампы, прикрытые от ветра. Город спит, но не затихает. Стены окружают его тяжёлой скорлупой.
Городская ночь - не степь. Здесь тишина шепчется, а не дышит. В узких переулках звук шагов перекликается со стенами и долго не умирает. Прохожие встречаются редко и растворяются в мраке так же быстро, как появляются. Кажется, сам город прислушивается к идущим.
Впереди, освещая нам путь факелом, идёт стражник. За ним - мои придворные, гогочущие над своими плоскими шутками. На полшага сзади, как тень, ступает Лугалзу. Я слышу его лёгкую, бесшумную поступь.
За нами увязались завсегдатаи питейных домов, пара девиц и просто любители бесплатных зрелищ. Они хихикают, подталкивают друг друга, предвкушая потасовку. Для них это лишь забава, способ скоротать время до рассвета.
Где-то звякает бронза, проходит страж с копьём - его тень скользит по сырцовой стене. Из дальнего двора доносится песня, низкая и протяжная, будто её поёт сам ветер с Евфрата. Пахнет дымом и прогретым камышом.
Навстречу нам выходит ночной патруль. При виде меня стражники мгновенно выпрямляются и отступают к стене, опустив головы. Ночь кажется тёплой и мирной. Улица ведёт нас всё дальше от огней. Перекличка часовых стихает. Мы обгоняем двух храмовых служек с кувшинами, сонного носильщика и пару женщин, слишком весёлых для столь позднего часа.
Тишина сгущается. Только звук наших сандалий возвращается из темноты эхом. Беспечная ватага продолжает движение в направлении, которое знает лишь один человек - Лугалзу. Разве что сова на стене проводит нас равнодушным взглядом.
Позади опять кто-то хихикает - толстый купец подхватывает под руку танцовщицу из храма Нинкаси, такую же пьяную, как он сам. Она спотыкается о что-то в темноте.
Храм Аруру выглядит убого. Даже в потёмках видно: глина на стенах осыпается, дверные косяки покосились, а колец на воротах нет - наверное, пропил тот же Шумду. Изнутри доносятся нестройные голоса - кто-то поёт, кто-то спорит. Пахнет дешёвым вином и жареным мясом.
- Убогое заведение, - хмыкаю я. - Нам точно сюда?
- Ты хотел увидеть жениха, мой царь? - Лугалзу улыбается своей вязкой, знакомой улыбкой.
Он шагает вперёд и толкает ворота. Те жалобно скрипят.
Я двигаюсь следом. За мной - свита: придворные, купец с танцовщицами и пара охранников.
Мы входим в полутёмный двор, освещённый несколькими чадящими бронзовыми светильниками. В центре, под навесом, стоит алтарь. Вокруг него толпятся гости: несколько полусонных жрецов, десяток разодетых, но потёртых сановников. Шумду сполз на скамью и мирно похрапывает.
Молодожёнов за спинами гостей я замечаю не сразу.
Свадебный гул обрывается. Повисает мёртвая тишина.
Её разрезает голос Лугалзу. Он звучит как голос глашатая, зачитывающего приговор. В интонациях читается насмешка, смешанная с показным пафосом.
- Царь Урука пришел заявить о своем древнем праве! Право первой ночи с невестой!
Толпа за моей спиной ахает, а затем разражается хриплым хохотом. Кто-то свистит.
Я усмехаюсь. Глупая, грубая провокация. Но почему-то мне хочется, чтобы она сработала. Чтобы этот «глиняный герой» не прогнулся, не упал на живот, а выпрямился. Встал и показал зубы.
Я выжидаю пару ударов сердца - достаточно, чтобы страх проник в их души, но не настолько, чтобы кто-то успел ретироваться.
Тяжёлые подошвы сандалий глухо ударяются о глиняный пол. Я выхожу из тени на свет, поднимаю голову и смотрю на собравшихся. Взгляд мой тяжёл, как бронзовый топор. Левый глаз видит лишь смутные очертания в полумраке, но правый - божественный, звериный - мгновенно выхватывает детали из темноты.
Гости, заслонявшие молодожёнов, расступаются.
Жених задвигает невесту за спину и делает шаг вперёд.
Кто у нас жених?
О, боги... Ночной пастух!
Я узнаю его по глазам. По напряжённой линии плеч. По тому, как он держит голову - чуть наклонённую, словно зверь, принюхивающийся к ветру. В его взгляде просыпается узнавание. И изумление.
- Охотник? Ты… Царь? - выдыхает он.
Похоже, обещанное веселье не обманывает ожиданий. Сбывается с лихвой.
- Это что-то меняет? - спрашиваю я, не сводя с него глаз. - Я пришёл проверить, тверда ли твоя рука, как и язык. Покажи, на что ты способен, творение богини. Или умеешь только хвастаться у меня за спиной?
Он смотрит на меня. Его тело напряжено, как тетива лука. В глазах - не страх, а животное, искреннее недоумение.
- Мне непонятно, о чём ты говоришь, - глухо отвечает он, не отводя взгляда.
Лугалзу делает шаг назад, прячась за моё плечо.
- Ну что, жених? - усмехаюсь я, переводя взгляд с Лугалзу на дикаря. - Будешь драться за свою женщину или уступишь царю?


Сцена 65. Поединок.
Урук. Храм Аруру.

Из-под лавки, нетерпеливо повизгивая и виляя хвостом, выбирается крупная собака. Широкая морда с мощными челюстями светится дружелюбием. Она бесцеремонно протискивает своё песочно-рыжее тело между притихшими гостями. Подбегает ко мне и тычет мокрым носом в ладонь. Шершавый язык скользит по моей руке.
- Шугеш, жива!
Собака пританцовывает вокруг, требуя ласки. Я треплю её за ухо, присев на корточки. Сейчас, при свете чадящих светильников, её можно рассмотреть лучше: чёрная морда, белая грудь и лапы. Шерсть вычищена, даже расчесана. К свадьбе, значит, готовилась.
- Иди, посиди, - я слегка хлопаю псину по холке и мягко, но настойчиво подталкиваю в сторону. - Мы с твоим хозяином ещё не договорили.
Энкиду стоит неподвижно, в мрачной растерянности. Взгляд мечется между мной и собакой.
- Не та у тебя невеста, пастух, - я встаю во весь рост и расправляю плечи. - Оставь её.
Он переводит взгляд на меня. В глазах - напряжение.
- Не тебе судить, охотник, - глухо ответил он. - Я обязан тебе жизнью. Не хочу тебя убивать.
Самонадеянно… Я приподнимаю бровь. Кто-то из моей пьяной свиты хихикает.
- Но ты не тронешь мою невесту. Пока я жив, - твердо продолжает пастух.
- Говоришь красиво, - делаю шаг вперёд. - Но ты жив, пока я этого хочу. Уйди с дороги.
Я толкаю его рукой в грудь. Пытаюсь толкнуть - он неуловимым движением отводит мою руку в сторону.
Однако…
- Не вмешиваться, - бросаю я через плечо стражникам.
Без паузы, с разворота наношу удар в голову.
Таким ударом можно свалить быка, если бы он достиг цели. Если бы достиг…
Энкиду скользит под удар, как тень, и в следующее мгновение оказывается у меня за спиной. Его жилистая рука ныряет под мою, захватывая шею и плечо.
Неплохо. Совсем неплохо.
Но куда этому дикарю тягаться со мной? Скорость - хорошо, но я гораздо сильнее и опытнее.
Делаю бросок через бедро. Пятки Энкиду описывают полукруг на фоне ночного неба. Сейчас шлёпнется о глину - и не встанет.
Моя свита ревёт от восторга.
С какой-то кошачьей ловкостью дикарь изворачивается в воздухе и, пролетев пару шагов, приземляется на ноги. Молодец!
Спружинив лишь раз, он метнулся мне в ноги. Захватить ноги и опрокинуть меня на спину - его единственная возможность при нашей разнице в весе. Я этого ждал. Захватываю его поясницу в полёте и направляю вверх через себя. Энкиду перелетает через мою грудь, и мы оба катимся по полу, оказываясь на четвереньках.
Он не дает мне времени на размышление. Прыжок из партера - звериная техника. В следующий момент он уже у меня на спине, стиснув бока коленями. Его предплечье давит на горло, перекрывая дыхание. Удается блокировать захват левой рукой. Правой отталкиваюсь от пола, пытаюсь подняться с ним на плечах. Резко выпрямляюсь и бросаюсь назад, чтобы раздавить его массой.
Он верткий. Выскальзывает.
Я своей тяжестью обрушиваюсь на пол.
В глазах темнеет.
В ушах звенит.
«А парень - ничего», - мелькает в голове.
На мгновение я выключаюсь: изрядно приложился затылком.
- Убей его! - визгливый женский голос пробивается сквозь звон в голове.
Удается сфокусировать зрение. Пастух у меня на груди. Его пальцы на моей шее. Достаточно одного движения, чтобы вырвать мне кадык.
Он медлит.
- Убей тирана, - снова визг, полный отчаяния. - Зачем медлишь? Другого случая не будет!
Кто там такой кровожадный? А, прекрасная невеста. Столько яда нет во всем храме Инанны. Повезло парню.
- Я отпущу тебя, если ты уйдёшь, - говорит мне Энкиду, не разжимая пальцев.
- Ты ничтожество! - заходится в крике Шамхат. - Я сама!
Она хватает со стола ритуальный кинжал и бросается ко мне. Замахивается, целя клинком в глаз, пока я прижат к земле.
Не успевает.
Энкиду молниеносно оборачивается и перехватывает её запястье в воздухе.
Хватка у него железная.
Рука замирает.
Оружие звенит, выпадая из ослабевших пальцев на засохшую глину.
Шамхат смотрит на Энкиду, потом на меня. В её миндалевидных глазах я читаю неотвратимый приговор. Инанна не прощает поражений. Всё кончено. Она уже мертва, просто ещё не упала.
Я отталкиваю Энкиду и тяжело поднимаюсь на ноги. Отряхиваю пыль со львиной накидки. Голова всё ещё кружится - то ли от вина, то ли от падения, - но разум кристально ясен.
Стражники делают шаг вперёд. Я останавливаю их жестом.
Смотрю на молодожёнов. Энкиду смотрит на Шамхат. Она на него. Её глаза пусты, как колодцы в засуху.
- Ты… Ты убил меня, - шепчет она своему несостоявшемуся мужу.
Поворачивается и исчезает в темноте коридора.
Стражники шагнули было за ней - я вновь останавливаю их жестом.


Сцена 66. Осознание.
Урук. Храм Аруру.

Я прислоняюсь спиной к глиняной стене храма - этой убогой, облезлой лачуге, которую жрецы Аруру не стыдятся называть домом богини. Глина холодит лопатки. Хорошо.
Пастух стоит в трёх шагах. Его грудь ходит ходуном, жилистые руки висят плетьми. Он тоже выжат. Медленно оседает на пол, продолжая смотреть в темноту коридора, где исчезла его возлюбленная.
Как убедить этого степного барана? Да и надо ли его в чём-то убеждать?
Подумать только: за одну минуту он и покусился на царя, и спас его!
- Ушла твоя невеста, - говорю я, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони. Кровь. Солоноватый вкус. - Считай, повезло сегодня. Тебе готовили другую участь. Гораздо хуже.
Энкиду поворачивается ко мне вполоборота, но не находит, что ответить.
- Забудь о ней, парень. Это храмовая проститутка Инанны. Для неё чувства - инструмент. Или оружие, как сегодня. Свои брачные ночи она продала половине города. Ты же не станешь всех убивать?
- Ты не знаешь её, - говорит пастух, не поворачивая головы.
- Наверное, поэтому я ещё жив. А она уже не жилец.
- Ты не сделаешь этого! - он вскакивает, но силы покидают его, и он снова опускается на пол. - Ты и так принёс ей много горя - ей и её семье.
Я смотрю на него и завидую. Нужно было вырасти в степи, среди диких зверей, чтобы сохранить такую непосредственность.
- Упасите меня боги, Энкиду. Я отпустил её, ты видел. И семью её никогда не обижал. Родители продали её храму в раннем возрасте. Там её всю жизнь обучали морочить головы таким простакам, как ты. Вот и вся её трагическая судьба. Теперь её убьют жрецы Инанны.
- Ты так спокойно об этом говоришь? - Энкиду начинает закипать. - А как же законы Урука? Казнь без приговора царя!
- Ты предпочитаешь, чтобы я её приговорил к смерти? По закону её нужно казнить. Царь должен следовать своим законам. Иначе граждане перестанут ему верить, и город погибнет.
- Но что-то можно сделать, - настаивает Энкиду.
- Зачем? - удивляюсь я. - Покушения не прекратятся. На место Шамхат придёт какая-нибудь Лилит. Если не храм Инанны, так кто-то другой устроит заговор. На одну Шамхат меньше - городу спокойнее.
- Почему ты не можешь жить мирно с храмами? Почему нельзя поделить территории? Звери научились этому и живут спокойно.
Я смеюсь.
- Спокойно, говоришь. Это Хумду, убивший твоего приёмного отца-льва, живёт спокойно? Живёт, пока его не загрызёт другой лев. Или гиены, убившие твоих родителей, - воплощение спокойствия? Мы живём в мире бесконечной борьбы, пастух. С этим приходится мириться. А с Инанной мы никогда не договоримся, потому что она превращает людей в рабов. А мне нужны воины и строители. Такие люди, как ты. С убеждениями. Поэтому ты до сих пор дышишь.
- Я хочу её спасти, - упрямо говорит Энкиду и снова смотрит в темноту коридора.
- Мне было семнадцать лет, когда меня впервые пытались убить, - начинаю я рассказ, устраиваясь поудобнее на глиняном полу. - Накачали наркотиком моего регента, Думузи, которым ты так восхищался. Он обманом заманил меня в курильню и запер внутри. Матушка успела спасти меня в последний момент. Думузи, возможно, тоже тогда думал, что творит благое дело. Исполняет волю богини. Где сейчас Думузи? На дне трупного колодца. Пусть зло уничтожает само себя. Не нужно ему в этом мешать.
- Но Шамхат не злая, - голос Энкиду дрогнул. - Её обманули.
- Если бы она была злой, с ней можно было бы договариваться. А она – кукла. Марионетка. Сегодня она тебе искренне поддакивает, а завтра всадит нож в спину. Ты говоришь, она любила тебя. Но это не помешало ей привести тебя на верную смерть. Она была уверена, что ты погибнешь в любом случае. Либо я убью тебя в поединке - ты бы не принял поражения? Либо тебя убила бы моя стража, если бы ты победил. Если бы тебе удалось сбежать - убила бы Инанна как ненужного свидетеля.
Энкиду молчит. Его собака, Шугеш, тихонько скулит под скамьей, чувствуя волнение хозяина.
- Тебе от меня что нужно? - наконец спрашивает Энкиду, глядя в пол.
- Я уже сказал: поступай ко мне на службу. Выучишься на сотника. А там посмотрим.
- А если я откажусь?
- Решать тебе. Оставайся в этом храме. Ты теперь наследник Шумду, знатный горожанин. Но Инанна не оставит тебя в покое, а я не стану тебя охранять. Ты уж извини.
В углу, на грязной циновке, мирно похрапывает Шумду. Всё самое интересное он проспал, как и свою никчемную жизнь. Шугеш под лавкой с грустью ждёт, когда уже закончатся разговоры и можно будет побегать.
- Что будет с ним? - Энкиду кивает в сторону Шумду.
- Пока возьмём под стражу. - Я делаю знак Лугалзу. - Пусть проспится и расскажет всё подробно. К нему много вопросов.
Стражники подходят к Шумду, поднимают его под руки и куда-то волокут. Тот лишь мычит во сне.
Энкиду молча наблюдает за ними. На скуластом лице отражается бурная работа мысли. Потом поднимает глаза. В них - решимость.
- Я пойду к тебе сотником, если ты поможешь найти Шамхат.
Меня подмывает выругаться. Если я сейчас откажу - он уйдёт искать ее один и не вернется. А мне нужен этот пастух.
- Ладно, - отвечаю я, гася раздражение. - Я дам тебе несколько человек. Бери свою собаку и ищите. Два дня. Потом людей заберу. Если найдёшь живой - что вряд ли, - попытайся уговорить её явиться с повинной. Раскаяться и рассказать всё честно. Тогда я её официально помилую.
А может, и не найдёшь. И тогда не придётся ни миловать, ни казнить.


Сцена 67. Инанна.
Урук. Храм Инанны.

Верховная жрица поднимается из кресла при моём появлении. Принимает меня в полумраке тронного зала. Семь рядов лазурита и сердолика на её шее олицетворяют семь врат подземного мира. Подходящий аксессуар для женщины, которая отправляет туда людей, не моргнув глазом.
Мой правый, божественный глаз слезится от густого запаха мирры. Или от ярости.
- Царь Гильгамеш, - её голос течёт плавно, как разогретая патока. - Для меня большая честь видеть тебя в этих стенах.
Со мной Энкиду и четверо вооружённых воинов.
- Не время для церемоний, Инанна, - обрываю я её. - Твоя жрица только что пыталась меня убить. Тень покушения ложится на твой храм.
Она не меняется в лице. Тяжёлые, подведённые сурьмой веки приподнимаются ровно настолько, чтобы смотреть на меня с выражением усталого превосходства.
- Шамхат? Мне уже доложили. Она покинула храм. Собралась замуж за какого-то пастуха. - Она скользит взглядом по Энкиду. - Вот он стоит рядом с тобой. Спроси, что он сделал с бедной сиротой, отчего она обезумела? У меня в храме Шамхат была самой примерной служительницей. Я не могла на неё нарадоваться. И вдруг такое несчастье.
Она поворачивается к Энкиду и с наигранным гневом произносит:
- Что ты сделал с ней, юноша?
Энкиду делает резкий шаг в её сторону, вспыхнув от негодования. Его пальцы судорожно сжимают рукоять кремнёвого ножа. Я осаживаю его коротким, властным жестом.
- Хватит притворяться, Инанна. Эту свадьбу готовила ты. И усыновление Энкиду в храме Аруру. Тебя видели там перед моим приходом. Бесполезно отпираться.
Инанна медленно подходит к каменной чаше у алтаря и опускает руку в журчащий поток воды.
- Разумеется, я должна была посмотреть на избранника своей воспитанницы. Мне не безразлична её судьба. Этот твой Энкиду производил впечатление такого милого юноши. Кто же знал, что свадьба закончится дракой с царём Урука?
- Ничего ещё не закончилось, - продолжаю я, сжимая челюсти. - Где Шамхат?
- Это не ко мне вопрос, великий царь. Рядом с тобой стоит тот, кто должен быть её мужем. У него и спрашивай. Я не видела её после этой злополучной церемонии.
Она смотрит на меня. В её миндалевидных глазах нет ни страха, ни вины. Только холодное любопытство хищницы.
- Если понадобится, мы проверим и ваш трупный колодец, - говорю я ровно. - В городе найдутся рабы, которые за свободу перекопают там всё до основания. Покушение будет расследовано до конца.
- Могу только пожелать им удачи в этом опасном деле, - Инанна слегка склоняет голову. -  И молиться. Я ничего не знаю о покушении. Шамхат покинула храм по собственной воле. Если она совершила преступление - это её личная инициатива. Вспомни лучше, кто спровоцировал драку на свадьбе.
Это точный удар по мне. Она ниже меня на голову, но смотрит так, будто я - нашкодивший мальчишка.
- Это ты явился без приглашения, избил жениха и пытался ею овладеть. А теперь говоришь о покушении. Конечно, девочка потеряла рассудок. Ты видишь злой умысел там, где бушует страсть. Женщины в любви способны на безумства.
Она врёт. Врёт так же легко, как дышит. И мы оба это знаем. Энкиду за моей спиной издаёт глухой, звериный звук - но сдерживается.
- Где нам её искать? Ты знаешь её лучше всех. - Я делаю шаг вперёд. - Отвечай царю.
- У неё не было другого дома, кроме этого храма, великий царь. Вполне разумно, что ты начал искать её отсюда. Но я повторю: Шамхат здесь не появлялась. Если хочешь, я соберу всех служащих во дворе. Прямо сейчас. Более того, я уже объявила щедрую награду тому, кто найдёт её живой.
Она переиграла меня. Назначила награду сама - значит, никто не посмеет сказать, что верховная жрица покрывает преступницу. Инанна всегда так: жертвует пешками, когда они мешают, но делает это с видом благодетеля.
- Ты её убьёшь, - говорю я тихо. - Твои люди найдут её первыми и прикончат. А потом ты скажешь, что это несчастный случай. Укус змеи, падение с крыши, удар молнии.
- Что за жестокие фантазии, Гильгамеш. - Инанна качает головой. - Я желаю Шамхат только добра. Она была одной из моих лучших жриц.
- Была. - Я усмехаюсь. - Уже в прошедшем.
Она не отвечает. Только смотрит на меня - без ненависти, без гнева.
Я разворачиваюсь и иду к выходу. Каждый шаг даётся тяжело - не потому, что я устал, а потому что воздух здесь пропитан лицемерием и предательством. Другого результата я не ждал. Инанна слишком умна, чтобы глупо подставиться. Умна и влиятельна.
У двери я останавливаюсь. Не оборачиваясь.
- Если Шамхат найдут мёртвой, Инанна, я буду знать, чьих это рук дело. И когда-нибудь - не сегодня, так завтра - я приду за тобой. И твои змеи тебя не спасут.
- Я буду ждать, царь, - доносится её мягкий голос. - Богиня рассудит.
Мы выходим во двор. Я вдыхаю воздух без примеси благовоний. Правый глаз наконец перестаёт слезиться.
Энкиду смотрит на меня, не решаясь задать вопрос.
- Ты слышал то же, что и я, пастух, - говорю я. - Инанна объявила награду за Шамхат. Это значит…
- Что это значит, Гильгамеш? - он боится услышать ответ, но отчаянно пытается убедить себя в невозможном.
- Это значит, что искать уже некого.


Сцена 68. След змеи.
Деревня в окрестностях Урука.

Деревня выглядела так же, как и полдюжины других, которые отряд Энкиду обошёл за этот день. Глиняные стены, обветшалые тростниковые крыши, запах овец и навоза. При появлении воинов жители сначала прятались по домам, но уже скоро выходили на площадь, влекомые любопытством.
Энкиду стоял посреди пыльной улицы под палящим солнцем. Пятеро воинов, которых Гильгамеш выделил ему в помощь, скучали неподалёку, лениво опираясь на копья. Они не понимали, зачем царь Урука послал их искать беглую жрицу и почему они подчиняются пастуху.
- Ищем красивую молодую женщину! Она сбежала вчера из Урука! - крикнул Энкиду на всю площадь, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, как у Гильгамеша. - Щедрая награда тому, кто найдёт её живой.
Толпа зашевелилась. Жадность - язык, понятный на любой земле.
- Знаю я такую девицу! - крикнул тощий старик с лицом, похожим на сморщенный финик. - Красивая, с такими глазами… Петь умеет. И работящая.
Старик выдернул из толпы за рукав худенькую женщину. Она стояла, потупив глаза.
- Прячется, - старик бесцеремонно подтолкнул её вперёд. - Иди покажись господам.
Энкиду посмотрел на женщину. Испуганные глаза, выцветшая ткань, натруженные руки.
- Нет, - отрезал он. - Это не она.
Толпа разочарованно вздохнула. Из-за спины старика тут же выскочил другой мужчина:
- А моя дочь! Она вчера сбежала от мужа! Может, это она и есть?
Крестьяне начали теснить Энкиду. Одни предлагали дочерей, другие - сестёр, третьи - просто случайных прохожих, надеясь, что он не станет присматриваться и отвалит звонкую монету. Пастух вглядывался в лица и видел в них только жажду лёгкой наживы. Шамхат здесь не было.
Он махнул рукой - воины выстроились в колонну. Отряд уходил под свист и недовольное бормотание обманутых надежд.
- В следующей деревне так же будет, - ехидно заметил один из воинов, здоровяк с выбитым зубом. - Им плевать, кто она. Они просто хотят серебро.
- Помолчи, - рявкнул Энкиду, понимая, что воин прав.
Гильгамеш не верил в поиски и не стал принимать в них участия. Энкиду должен пройти этот путь сам. Это убедит его лучше тысячи слов.
Пастух не мог сидеть сложа руки. Он начал поиск с окрестных деревень. Понимал: в городе её бы сразу нашли - слишком много глаз, слишком много шпионов Инанны и нет друзей. А здесь, в глухих деревнях, люди могли ещё не знать о награде и приютить безвестную беглянку. Или хотя бы видеть, куда она пошла.
Отряд двинулся вдоль русла Евфрата к следующему поселению. Жара спадала. Шугеш бежала впереди, обнюхивая кусты. Она тоже искала, но по-своему - втягивала в себя запахи, которые ветер доносил с окрестных полей.
Внезапно собака замерла.
Она не залаяла, как на добычу. Она встала поперёк тропы, ведущей к густым зарослям тростника у воды, и начала скулить, расхаживая из стороны в сторону. Шерсть на загривке встала дыбом.
- Шугеш? - окликнул её Энкиду, подходя ближе.
Она посмотрела на него, потом на заросли и снова заскулила. В её поведении было что-то такое, от чего у пастуха внутри всё сжалось в холодный комок. Он знал этот звук. Так Шугеш скулила, когда погибал ягнёнок в отаре.
- Проверить тростник! - скомандовал Энкиду воинам. - Быстро!
Воины рассредоточились и вошли в заросли, размахивая мечами и рассекая жёсткие стебли. Вокруг слышались стрекот кузнечиков и плеск воды. Пахло илом и свежим тростником.
И ещё… едва уловимый запах храмовых благовоний - густой, сладкий, совершенно чужой в этих зарослях. Именно его учуяла собака.
Шугеш металась среди стеблей, пока не нырнула в небольшой просвет, скрытый за поваленным стволом тамариска. Энкиду протиснулся следом.
Мир для него рухнул. Пастух оцепенел.
Тело лежало на боку, поджав ноги, словно пытаясь согреться. Её яркая одежда, в которой она пришла на свадьбу всего два дня назад, была грязной и порванной. Глаза закрыты, губы плотно сжаты. Лицо ещё не тронуто тленом, но шея и руки уже приобрели восковую бледность - жара и река сделали своё дело.
- Шамхат… - выдохнул пастух, падая на колени в грязь.
Он потянулся к ней, надеясь нащупать пульс, увидеть, как поднимается грудь. Но под пальцами кожа была уже холодной. Запах лилий, её любимых духов, с приторным, тошнотворным душком начала распада.
Воины замерли сзади, снимая шлемы.
- Мертва, - тихо сказал кто-то.
Энкиду их не слышал. Он только гладил её по спутанным волосам, не веря, что она больше не откроет глаза. Шугеш тихо поскуливала.
Он опомнился, поднял голову и хрипло произнёс:
- Мы должны забрать её. Нельзя оставлять здесь, на съедение шакалам и птицам.
Он поднял тело на руки. Она была такой лёгкой.
- Куда понесём? - спросил воин.
- В Урук. В храм Аруру, - ответил Энкиду.
Теперь это был его храм. Шумду в темнице. А он, по воле богини, - законный сын и хозяин. Там, в покое, можно решить, что делать дальше.
; ; ;
Немногочисленные служки храма Аруру притихли при виде вооружённого отряда, несущего на руках мёртвую женщину. Энкиду отнёс Шамхат в заднюю комнату, где хранились ритуальные сосуды, и положил на холодный каменный стол. Приказал принести чистой воды и ткани.
В тусклом свете масляных ламп она казалась почти живой, просто уснувшей после долгой дороги.
- Сообщи царю, - сказал пастух старшему из воинов. - Скажи, что мы её нашли.
Воин ушёл. Энкиду остался наедине с телом. Шугеш легла под столом, положив голову на лапы, и тихо вздыхала.
Он не знал, что делать. Плакать? Кричать? Пойти искать убийцу? Но кто это был? Змея? Разбойники? Или смерть пришла за ней, как приходит за всеми в конце пути?
Прошёл час, может быть, больше. Тяжёлые шаги у входа возвестили о прибытии Гильгамеша. Он был в простой тунике, с топором на поясе. Лицо царя, обычно каменное, выражало усталость.
Он подошёл к столу и посмотрел на Шамхат. Долго молчал.
- Где нашли?
- В тростниках, у реки. За деревней Хамун, - ответил за Энкиду старший воин.
Царь наклонился. Рассматривал тело без брезгливости - как военный лекарь осматривает павшего.
- Лицо не тронуто, - сказал он ровно. - Если бы умерла от утопления или когтей, было бы хуже.
Он взял её руку, поднял. Потом опустил, перевернул на живот. Откинул волосы на шее.
- Вот.
Энкиду подошёл. Увидел.
Две крошечные точки. Чуть выше ключицы. Вокруг них кожа вздулась, потемнела до синевы.
- Что это?
- След укуса змеи. Или иглы. - Гильгамеш выпрямился. - Посмотри на губы. Посинели. Язык? - Он приоткрыл ей рот тыльной стороной ножа. - Распух. Это яд.
- Змея могла ужалить в тростнике, - возразил один из воинов. - Сейчас сезон, они греются…
Гильгамеш даже не взглянул на него.
- В тростниках змея кусает в ногу или руку. Я видел сотни укусов. - Он указал на ранки. - Сюда могла ужалить только змея, которую держали в руках. Или игла, смоченная ядом.
Он повернулся к Энкиду. Взгляд прямой, безжалостный.
- Инанна не меняет приёмов, пастух. Восемь лет назад она устранила Думузи. Теперь убила твою женщину ядом, чтобы никто её не допросил.
- Ты не знаешь наверняка, - глухо сказал Энкиду. Его лицо дёрнулось - где-то под глазом, у шрамов от зубов львицы.
- Знаю. И ты знаешь.
- Она могла… сама. Испугалась. Искала убежище, наступила на змею…
- Шамхат? - Гильгамеш усмехнулся. - Жрица Инанны, выросшая в храме, не перепутает ядовитую змею с безобидной. И не полезет в тростники одна, в свадебном наряде. Она убежала, чтобы спрятаться. А её нашли - раньше нас. Нам уже не доказать, что произошло на самом деле.
Он отступил на шаг, обвёл взглядом полумрак храма.
- Приготовьте тело к погребению. По обряду, как хоронят жриц. Энкиду, пойдём. Здесь нам больше нечего делать.
- Я останусь, - Энкиду не двинулся с места. - Она лежит в моём храме. Я - её муж по обряду.
Гильгамеш помолчал. Склонил голову - жест, которого Энкиду ещё не видел у царя.
- Как знаешь. Я пришлю лекаря, чтобы осмотрел тело. Если найдёт следы насилия, кроме укуса… - Он замолчал, зная наперед. - Но не найдёт. Инанна слишком умна.
Царь развернулся и вышел, не прощаясь.
Энкиду остался стоять у стола. Шугеш поднялась, подошла, ткнулась мокрым носом в его ладонь. Потом легла у ног и притихла.


Сцена 69. Мир Энкиду.
Вблизи Урука.

Огонь трещит. Красные языки лижут чёрное небо, и я смотрю на них уже который час. Или минуту - не знаю. Время теряется, если ничего не происходит.
- Она тебя использовала, - говорю я, чтобы хоть как-то оживить разговор. Хочется лучше понять этого пастуха. - Теперь ты свободен. Забудь.
Энкиду смотрит на меня спокойно. Он что-то хочет сказать, но красноречие - не его сильная сторона. Энкиду снова переводит взгляд на огонь и треплет собаку за ухом. Шугеш тихо, одобрительно урчит.
Для меня в последних событиях всё очевидно: враги пытались нанести удар - мы его отразили. Без потерь. Шамхат нельзя отнести к нашим потерям - она была врагом. Стало быть, её смерть - это потери врагов. Чистая арифметика.
Почему Энкиду не радуется нашей победе?
И я, глядя на него, вдруг чувствую ущербность собственной логики.
Наверное, потому что я живу в своём мире, а пастух - в каком-то своём, мне непонятном. Он сидит рядом со мной, но будто за стенами города, который внутри его самого. Он пустил в свой внутренний город Шамхат. Она его предала и погибла. Его город опустел, поэтому он грустит. До этого он был счастлив. Два года питался иллюзиями, но был счастлив.
А я был счастлив когда-нибудь?
Я пытаюсь объяснить ему, как устроен мир. А что я о нём знаю? По степи было рассеяно зло: жадность, гордыня, зависть, похоть, страх, гнев, ненасытность. Мы собрали это зло в Уруке и обнесли стеной. Оно стало плотнее, сильнее и ещё злее. Теперь оно диктует волю другому злу, более слабому, которое осталось за городом или ютится в городах поменьше.
Этому миропорядку я хочу научить пастуха. Но сейчас он в своём мире - из доверия и привязанности. И он бывает счастлив в своём мире. А я в своём - нет! Я, царь и полубог, не был счастлив ни дня в мире, который создал вокруг себя.
А он создал мир, в котором счастье достижимо.
И я пытаюсь утащить его сюда, к нам.
Из мира доброты и правды в мир лжи и предательства.
Может, это мне следует у него поучиться? Конечно.
Не Энкиду сам по себе мне интересен, а то, как он видит вселенную. Может быть, частицу этого можно перенести сюда, в мой город. Тогда и здесь у людей появится шанс стать счастливыми.
Разве не об этом мечтаю я, когда строю храм своему отцу, богу Лугальбанде?
Строю и мечтаю. И не могу сформулировать свою мечту.
Энкиду не может превратить свои чувства в слова - ему не хватает слов, но есть понимание. Он был счастлив. Он знал доверие и привязанность. Любовь.
А я знаю тысячи слов, у меня были лучшие учителя, но нет понимания. Нет опыта доверия. Нет опыта любви. Что я могу построить с таким багажом?
Я не знаю, как пахнут травы в волосах женщины. Наверное, знаю, но не помню. Не придавал значения.
Аштуна, моя жена, - элемент конструкции политического влияния. Она должна была произвести на свет наследника - она это сделала. К ней нет претензий. Буду ли я горевать, если боги заберут её завтра? Будем честны: вряд ли. Умрёт - и умрёт. Её место займёт другая. Она не вошла в мой внутренний мир.
Потому что у меня просто нет никакого внутреннего мира.
Тишина. Костер. Пастух молчит, как рыба в Евфрате.
Я опять берусь его поучать:
- Ты ещё многому научишься, друг мой. Не все слёзы стоят того, чтобы их проливать.
- Научусь, великий царь. Я обещал тебе службу - и сдержу слово, - ответил Энкиду. Игнорировать мои слова было уже невежливо.
- Да я не об этом.
- И я не об этом.
Я бросаю в костёр сухую ветку. Искры летят в небо - туда, где, как говорят жрецы, живут боги.
Может, и я научусь у тебя чему-нибудь, пастух.
Догадываюсь, что ты обо мне думаешь: «Царь не знает, что такое любовь».
Прав. И я ничего не могу с этим сделать.
Пока не могу.


Сцена 70. Место молчания.
Урук. Городская тюрьма.

Он не пил уже второй день - впервые за много лет. Голова раскалывалась от монотонной пульсации. Иногда казалось, что он всё ещё спит на циновке в храме Аруру, а вокруг - кошмарный бред, навеянный дурманом.
Но глиняная миска жидкой похлёбки и кувшин воды были настоящими. Их приносили настоящие стражники. Как и скользкая глина под ногами. Как запах. Как тяжелый дух нечистот, плесени и прелой соломы.
Шумду сидел на корточках в углу камеры, обхватив колени костлявыми руками. Льняная туника, когда-то белая, превратилась в грязную тряпку. Сознание возвращалось рывками, словно тяжелый камень, который то поднимают, то снова роняют. Сначала пришла боль, распирающая виски. Потом - тошнота, подкатывающая к горлу горячей волной. Последним ощущением стал озноб - пронизывающий, сырой, впивающийся в старые кости сквозь тонкую ткань.
Он открыл глаза. Тьма была плотной, вязкой, но не абсолютной. Где-то высоко, едва различимая полоска серого света прорезала толщу стены - узкое прямоугольное отверстие. Единственное напоминание, что внешний мир существует.
Тюрьма.
- За что? - думал он, не находя ответа. Или боялся найти.
Стены темницы были сложены из грубого необожжённого кирпича. На них проступала влага в виде тёмных блестящих пятен, словно камень плакал. В углу виднелась глиняная чаша для нечистот, переполненная и источающая зловоние. Это было «Место молчания» - городская тюрьма Урука, вырытая в основании внешней стены, куда не проникают ни солнечные лучи, ни взоры богов.
В памяти всплывали обрывки воспоминаний: свадьба Энкиду, пьяная суматоха, холодный взгляд царя Гильгамеша и грубые руки стражников, уводивших его прочь. Лугалзу, этот стервятник, что-то кричал ему вслед, но слова утонули в гуле.
- Воды… - хрипло прошептал жрец.
В ответ раздалось лишь эхо собственного голоса, отразившееся от сырых стен, и лёгкий шорох в темноте.
Шумду пошарил рукой в поисках кувшина, но пальцы нащупали лишь черепки. Разбил, похоже. Осталась лишь тёмная яма, куда его бросили, как мешок с мусором.
- Я же сделал всё, как велела богиня. Усыновил дикаря. Согласился на этот брак.
Где богатства, что сулила Инанна в сладких речах? Разбитый кувшин и нечистоты в этой крысиной норе.
Шорох повторился. Серая полоска света дрогнула, по ней пробежала тень - что-то скользнуло через отверстие сверху. Потом свет появился вновь.
Шумду поднял голову, вглядываясь в темноту. В углу раздался лёгкий шлепок: что-то упало на солому.
Чешуя.
Гадюка. Небольшая. Серая, как и всё при таком освещении. Почти незаметная на фоне грязного пола. Она медленно и бесшумно извивалась, выбираясь из тени.
- Прочь… - беззвучно прошептал Шумду, отползая к стене. Сердце забилось редко и гулко.
Он попытался оттолкнуть змею, но движения были медленными и неуклюжими. Гадюка, увидев угрозу, мгновенно свернулась в клубок и бросилась вперёд. Бросок был настолько стремительным, что Шумду даже не успел испугаться.
Острая боль пронзила лодыжку.
Из двух крошечных точек сочилась тёмная кровь. Жар пополз вверх по икре, подбираясь к колену.
Он попытался перетянуть ногу выше укуса, разорвав край туники, но пальцы не слушались. Тело вдруг стало тяжёлым, словно налилось свинцом. Яд действовал быстро. Шумду знал это. Это смерть.
Оцепенение поднималось к горлу, сдавливая дыхание. Тошнота отступила перед надвигающейся слабостью.
Шумду откинулся на сырую солому. Темнота вокруг начала кружиться, смешиваясь с серой полоской света наверху. Ему казалось, что в этой полоске он видит лицо Инанны. Или Шамхат? А может, это была лишь маска, надетая на пустоту.
- Меня втянули… - прошептал распухший язык. - Заговор…
Он хотел крикнуть, позвать стражу, попросить о помощи, но из горла вырвался лишь хриплый свист. Ноги онемели. Грудь перестала подниматься.
Последней мыслью было удивление: как быстро в этой яме наступила тишина. Он никогда не любил тишину.
; ; ;
Стражник, решивший проверить узника, увидел его через зарешечённое окошко в двери. Старик лежал в неестественной позе, вытянувшись. Лицо посинело, а рот был приоткрыт в безмолвном крике. В углу узилища, свернувшись калачиком, дремала гадюка.
Стражник сплюнул сквозь зубы:
- Ишь, сдох. Откуда только змеи берутся в запертой камере?
Он повернулся к начальнику караула, сидевшему у очага в коридоре:
- Старик скончался. Похоже, укусила гадюка.
Начальник караула, лениво помешивавший похлёбку, лишь нахмурил брови:
- Запиши: «умер от болезни». Тело скинь в трупный колодец, пока не завоняло. А змею прихлопни, пока ещё кого-нибудь не укусила.
Окошко захлопнулось, оставив Шумду в темноте глиняного мешка - наедине с нераскрытым заговором.
Июнь, 2026 год.

 Содержание:

Сцена 1. Самосуд. 3
Сцена 2. Похороны Лугальбанды. 4
Сцена 3. Бой с Намтаром. 7
Сцена 4. Совет старейшин. 11
Сцена 5. Священный брак. 18
Сцена 6. Энкиду очнулся. 23
Сцена 7. Думузи в Уруке. 25
Сцена 8. Лечение Шугеш. 29
Сцена 9. Воспитание царя. 32
Сцена 10. Рассказ Энкиду. 37
Сцена 11. Думузи все. 40
Сцена 12. Ниншу. 45
Сцена 13. Гиены. 47
Сцена 14. Отравление. 49
Сцена 15. Хумду. 52
Сцена 16. Пропал наследник. 55
Сцена 17. Спасение Гильгамеша. 58
Сцена 18. Энкиду один. 62
Сцена 19. Кто виновен. 64
Сцена 20. Энкиду про Думузи. 67
Сцена 21. Коронация. 70
Сцена 22. Энкиду про оргии. 75
Сцена 23. Энкиду про право первой ночи. 78
Сцена 24. Послы Киша. 81
Сцена 25. Поддельные таблички. 85
Сцена 26. Совет старейшин. 89
Сцена 27. Энкиду про поединки. 94
Сцена 28. Утро. 96
Сцена 29. Наказ матери. 98
Сцена 30. Наказ отца. 100
Сцена 31. Подлог. 102
Сцена 32. Пастухи. 104
Сцена 33. Начало зачистки. 108
Сцена 34. Репрессии. 111
Сцена 35. Приплод. 113
Сцена 36. Казнь. 116
Сцена 37. Птица. 119
Сцена 38. Оратор. 121
Сцена 39. Смерть Гирхаша. 123
Сцена 40. За стены. 125
Сцена 41. Осада. 129
Сцена 42. Штурм. 132
Сцена 43. Лазутчики Агги. 134
Сцена 44. Засада. 138
Сцена 45. Пленение Агги. 140
Сцена 46. Вассал. 143
Сцена 47. Стены. 146
Сцена 48. Подрядчики. 148
Сцена 49. Кутеж. 152
Сцена 50. Храм. 154
Сцена 51. Передел. 157
Сцена 52. Переоценка. 160
Сцена 53. Заговор. 162
Сцена 54. Урлугаль. 166
Сцена 55. Шумду. 169
Сцена 56. Ночная охота. 173
Сцена 57. Предатель. 176
Сцена 58. Незваные гости. 178
Сцена 59. Шамхат. 180
Сцена 60. Возвращение охотника. 183
Сцена 61. Усыновление. 185
Сцена 62. Городские сплетни. 189
Сцена 63. Свадьба. 192
Сцена 64. Право царя. 195
Сцена 65. Поединок. 197
Сцена 66. Осознание. 200
Сцена 67. Инанна. 203
Сцена 68. След змеи. 206
Сцена 69. Мир Энкиду. 210
Сцена 70. Место молчания. 212
Содержание: 216