Даниил Андреев

Есть праздник у русской природы:
Опустится шар огневой,
И будто прохладные воды
Сомкнутся над жаркой землей.

Светило прощально и мирно
Алеет сквозь них и листву,
Беззнойно, безгневно, эфирно, -
Архангельский лик наяву.

Еще не проснулись поверья,
Ни - сказок, ни - лунных седин,
Но всей полнотой предвечерья
Мир залит, блажен и един.

Росой уже веет из сада,
И сладко - Бог весть почему,
И большего счастья не надо
Ни мне, ни тебе, никому.

Даниил Андреев, замечательный русский писатель и мистик, сын Александра Андреева – тема этого очерка. Что же касается выбора стихов, я не знаю, почему я их выбрал, я не особо большой ценитель его стихов, а эти показались мне внятными и звучными. Просто хочу начать с очевидного: Даниил Андреев – поэт и писатель Серебреного века. И, прежде чем заняться написанием этого очерка, замечу, что я многое про него знал, прежде всего о его мученической жизни, о подвиге его и его жены Анны Андреевой. И тут важные для меня детали, не, ну как детали, детали и есть самое главное, суть жизни, не так ли? Вы же наверняка знаете, что дьявол прячется в деталях. Я постепенно всё постараюсь изложить, но, главное, его учение не интересно для меня само по себе. Вообще, когда кто-то произносит «религиозный мыслитель», я мгновенно вижу в этом словосочетании существенное противоречие, особенно, если имеется в виду наш современник: всё ли с ним в порядке, ходил ли он в школу, и вообще, если он религиозный человек, то зачем ему вообще мыслить? Поэтому, Даниил Андреев, являющийся религиозным мыслителем, в частности, его выводы и рассуждения, которые привели к этим выводам, в сущности, для меня неинтересны, но, вы знаете, когда читаешь о нём, начинаешь относиться с нескрываемой симпатией, и в том числе пытаешься разобраться в сути его теорий. И тут главное, что многие вещи сомнительны, и, максимум, заставляют задуматься, например, фрагменты, посвящённые Лермонтову и Блоку в «Розе Мира», но к этому я ещё вернусь.
Не буду подробно писать, но уже когда он сидел и режим стал смягчаться после смерти Сталина, Андреев предупредил своих мучителей, что в случае своей смерти, он хотел бы, чтобы его сочинения были переданы верующему человеку, желательно православного направления. Каково!?
    Кроме того, и это относительные мелочи, но лучше изначально не делать из Даниила и Аллы Андреевых Ромео и Джульетту, у них была своя личная жизнь до встречи, а у меня-то были такие представления, что это была чистая любовь и преданность: и человеческая, и идейная. Тёща Андреева, в момент, когда Алле Андреевой вручили ордер на комнату в двухкомнатной квартире, говорила примерно так: «Господи, сохрани нас от гениев!» Алла Александровна Андреева, девичья фамилия Бружес, по первому мужу Ивашева-Мусатова, за муж она вышла в 1937 году, в том же  году она познакомилась с Даниилом Андреевым.
Теперь об Андрееве: в конце августа 1926 года Андреев женился на Александре Львовне Гублёр (псевдоним Горобова, фото 4), учившейся вместе с ним на литературных курсах. Они обвенчалась в храме Воскресенья Словущего на Успенском Вражке. Брак распался к концу второго месяца, официальный развод произошёл в феврале 1927 года.   
     4 июня 1945 года протоиерей Николай Голубцов провёл венчание Даниила и Аллы Андреевых в Ризоположенском храме на Донской, после чего они отправились в путешествие на пароходе «Помяловский» по маршруту «Москва — Уфа — Москва». Видите, как всё просто, но реальный мир, к сожалению или к счастью, значительно сложнее. Между февралём 1927 года и июнем 1945 года была целая жизнь, и Даниил Андреев сочинял стихи и писал книги, а в личном плане он был близок с Татьяной Усовой,  то же время в него была влюблена её сестра Ирина Усова, эта история началась в 1937 году, и тут точно утверждать ничего нельзя, дело в том, что уже после смерти Даниила Андреева, между женщинами разгорелась немыслимая враждебная борьба за обладание литературным наследством Даниила Андреева. Все источники я по мере поступления опишу. Все это будет в самом конце очерка. А вторая, значительно более мрачная история, связана с уголовным делом, которое было возбуждено по доносу о произведениях Андреева. По «делу» Даниила Андреева и его жены в 1947 году было арестовано и осуждено два десятка человек, всё они - их друзья и родственники. Просто они оказались знакомы с романом Даниила Андреева «Странники ночи», ставшим главным доказательством обвинения. Роман «Странники ночи» Андреев начал писать осенью 1937 года, начал человек писать о духовных исканиях интеллигенции в эти годы, задумана как «эпопея духа» и портрет эпохи. К 1947 году работа была практически завершена.
   23 апреля 1947 года был арестован Андреев по 58-й статье, 27 апреля была арестована и Алла Андреева. Писателя обвинили в создании антисоветской группы, антисоветской агитации и террористических намерениях, включая подготовку покушения на Сталина. Особое совещание приговорило его к 25 годам тюрьмы (высшая мера наказания в СССР на тот момент) по статьям 19-58-8, 58-10 ч.2, 58-11 УК РСФСР. Обвинение было страшным: подготовка покушения на Сталина. Но арестованным повезло, смертную казнь ненадолго отменили (как я уже упоминал), и они получили кто 25, кто 10 лет заключения в исправительно-трудовых лагерях. Все написанные до того работы Андреева уничтожает Министерство госбезопасности, лучше сказать, что роман безвозвратно сгинул в следственных кабинетах МГБ. Теперь вопрос: осталось ли что-нибудь от этого романа «Странники ночи»? Пока ничего на горизонте не возникло.
   27 ноября 1948 года Андреева конвоировали из Лефортовской тюрьмы во «Владимирский централ», где в течение последующих 10 лет заключения он написал все свои основные произведения, в частности, 24 декабря он начал работу над романом «Роза Мира». Писал он в тюрьме, во Владимирском централе, стихи и черновики «Розы Мира» он записывал на клочках бумаги, потом удалось их пронести, никаких каторжных работ и лагерей не было, всё это придумки благожелателей, я это к тому, что есть и такие тексты об Андреевых, кстати, Алла Андреева тоже  просидела семь лет в мордовских лагерях, вышла на свободу в 1953 году. Последнее – важно в свете представлениях о самой Алле Андреевой и судебных разборах с Ириной Усовой.
    23 августа 1956 года Андрееву сократили срок заключения до 10 лет, переквалифицировав обвинение на статью 58-10, ч. 2. 24 августа Андреев впервые после ареста встретился с женой на тюремном свидании, тайком передав ей часть своих тюремных рукописей. 17 ноября Верховный суд отменил переквалифицирование обвинения, его дело направили на доследование. 23 апреля 1957 года Андреева освободили из-под стражи. 21 июня Пленум Верховного суда СССР пересмотрел дело Д. Л. Андреева и отменил обвинения в его адрес. 11 июля 1957 года Андреева реабилитировали. Потрясающе! Вкатили 25 лет, десять лет мучили, человек потерял здоровье, его довели до инсульта, и полуживого реабилитировали. Свободен, парень, вали отсюда в качель!
    Аллу Андрееву освободили из лагеря на год раньше, 10 августа 1956 года.
    5 июля 1958 года Даниил Андреев, находясь по путевке от Союза писателей в г. Горячий Ключ, закончил одиннадцатую книгу «Розы Мира», а 12 октября — весь трактат. Ныне одна из двух рукописей находится в городском историческом музее им. И. Д. Попко. 23 января 1959 года Алла Андреева получила ордер на комнату в двухкомнатной коммунальной квартире. Если взглянуть на жизнь Андреева, хотя бы ретроспективно, получается, жизнь-то налаживалась! В этой комнате Андреев проживёт последние сорок дней своей жизни, постоянно терзаемый сердечными приступами.
   Умер Андреев 30 марта 1959 года, а 3 апреля состоялось его отпевание в храме Ризоположения на Донской, отпевал его протоиерей Николай Голубцов. Похороны прошли на Новодевичьем кладбище рядом с могилой матери.

    Судьбу книги «Роза Мира» решила Алла Андреева. Я по мере сил расскажу некоторые вещи из книги, но тут специфика, всё излагать всё, то это, по сути, невозможно, а основные тексты в Приложении я привожу. Но некоторые вещи я обязан рассказать, это существенно для понимания образа мыслей Даниила Андреева, иначе зачем всё это затевать? Я не собираюсь заниматься интерпретациями текстов книги, но иначе ничего сделать нельзя, поэтому совсем уж без интерпретаций не обойтись. Я к тому, что в точности передать «Розу Мира» своими словами – бред или непонимание, там просто много понятий, введённых самим Андреевым, поэтому, у меня сложился термин «Миры Андреева». Этот термин сложился случайно, но я иногда буду им пользоваться, чтобы читатель не путал мои представления об идеях Андреева с самими этими идеями (для этого нужно читать саму «Розу Мира»). Главное о Данииле Андрееве - это единственный пример в моей практике, когда человек сделал свою философию сам, от начала до конца. И тут, вы можете соглашаться или не соглашаться, но русский человек должен это прочитать, а терминология? ничего страшного, это ни на что не влияет, в конце этого очерка я приведу только один фрагмент в качестве примера, для понимания того, что представляет из себя этот трактат.
    Итак, Даниил Леонидович Андреев (20 октября [2 ноября] 1906, Берлин — 30 марта 1959, Москва) — русский и советский поэт, писатель, философ, представитель Серебряного века, автор «Роза Мира». Второй сын Леонида Николаевича Андреева (1871—1919) и Александры Михайловны Андреевой, внучатой племянницы Тараса Шевченко (урождённой Велигорской).
    Родился Даниил в берлинском районе Груневальд. Через несколько дней после рождения Даниила его мать умерла от послеродовой горячки и отец, видя в сыне причину смерти любимой жены, не мог его видеть. Новорождённого забрала бабушка Евфросинья Варфоломеевна Велигорская (урождённая Шевченко). Велигорская увезла мальчика в Москву, в семью другой своей дочери, Елизаветы Михайловны Добровой (урождённой Велигорской), жены известного московского врача Филиппа Александровича Доброва. Кстати, дом был очень старый, пережил еще пожар Москвы в дни Наполеона. Такие дома в Москве так и назывались: донаполеоновские. Добровы занимали весь первый этаж, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, куда вела крутая и узкая лестница. Дом Добровых в Малом Лёвшинском переулке, 5, в котором до ареста в 1947 году прошла жизнь Даниила Андреева, был открытым московским домом.
    Дом Добровых был одним из литературных и музыкальных центров тогдашней Москвы, туда приходили Иван Бунин, Максим Горький (крёстный отец Даниила), Александр Скрябин, Фёдор Шаляпин, актёры МХТа и другие известные люди.
О доме Доброва в своей мемуарной прозе “Начало века” в главе “Старый Арбат” вспоминал Андрей Белый: “…Дом угловой, двухэтажный, кирпичный: здесь жил доктор Добров; тут сиживал я, разговаривая с Леонидом Андреевым, с Борисом Зайцевым…” До революции и после в доме побывало множество знаменитых людей: Андрей Белый, Константин Игумнов, Леонид Андреев, Борис Зайцев, Марина Цветаева.
Глава семьи Филипп Александрович Добров (1869–1941) был известным в Москве доктором, работал в Первой Градской больнице.
   В сентябре 1917 года Андреев поступил в Московскую гимназию Е. А. Репман. После преобразования гимназии в единую трудовую школу в 1918 г., Андреев окончил её в 1923 году. В 1924 году он продолжает учёбу в Высшем Литературно-художественном институте им. Брюсова на Высших литературных курсах Моспрофобра. В 1926 году Андреев вступил в Союз поэтов.
   Согласно сведениям, приведённым в «Розе Мира», Андреев увидел «Небесный Кремль» в 15 лет, в августе 1921 года, в одном из скверов, окружавших храм Христа Спасителя. В Пасху 1928 года в церкви Покрова в Лёвшине у писателя появляется идея представления всемирной истории как единого мистического потока, вот тогда Андреев, возможно, представил основные  идеи «Странники ночи».
    В октябре 1942 года Андреева призвали в Красную армию. Он вошёл в блокадный Ленинград в составе 196-й Краснознамённой стрелковой дивизии по льду Ладожского озера в январе 1943 года; воспоминания и впечатления о тех событиях лягут впоследствии в основу поэмы "Ленинградский апокалипсис". Являясь "нестроевым рядовым", состоял в похоронной команде, был санитаром военно-полевого госпиталя, затем художником-оформителем, отозванным с фронта для службы в тылу. Получил медаль «За оборону Ленинграда». 25 июня 1945 года признан инвалидом Великой Отечественной войны 2-й группы с пенсией 300 рублей.
   Всё, что Андреев написал, можно посмотреть в любом справочнике.
   В конце 1954 года Андреев перенёс инфаркт миокарда. А летом 1957 года в деревне Копаново Рязанской области Даниил Андреев тяжело болеет пневмонией. В ноябре 1957 года Андреев с женой поселились в Москве. 22 ноября Андреев вновь получил статус инвалида второй группы, ему назначается пенсия 347 рублей.
    14 ноября, сразу по возвращении из Горячего Ключа в Москву, Андреева поместили в больницу Института терапии АМН СССР. Умер 30 марта 1959 года. 3 апреля состоялось отпевание Андреева в храме Ризоположения на Донской, отпевал протоиерей Николай Голубцов, похороны состоялись на Новодевичьем кладбище рядом с могилой матери.

    И в конце, я бы хотел привести отрывок из «Розы Мира» для того, чтобы было понятно, с чем мы имеем дело. Конечно, по-хорошему, нужно бы было рассказать об основных идеях, структуры и особенностях книги, но для этих целях я предлагаю заглянуть в приложения, я же с этой целью приведу пример, а именно, сокращённый фрагмент «Розы Мира» о Лермонтове:
<…> Всенародное горе, охватившее Россию при известии о гибели [Пушкина] показало, что миссия всенародного значения впервые в истории возложена не на <…>  героя или подвижника, а на художественного гения, и что народ если этого и не осознавал, то зато чувствовал совершенно отчетливо. Убийство гения было осознано всеми как величайшее из злодейств, и преступник был выброшен, как шлак, за пределы России. Бессильный гнев, возмущение и негодование можно испытывать теперь, читая о благополучии и преуспеянии, которым обласкала Дантеса его дальнейшая судьба — судьба самодовольного богача и дельца, сенатора Второй империи, не испытавшего и тени раскаяния в совершенном преступлении. Но для метаисторического созерцания слишком ясно, каким мимолетным было это пошлое торжество и каким жутким — посмертие Дантеса. <…>
Но если смерть Пушкина была великим несчастьем для России, то смерть Лермонтова была уже настоящей катастрофой, и от этого удара не могло не дрогнуть творческое лоно не только Российской, но и других метакультур. Миссия Пушкина, хотя и с трудом и только частично, но все же укладывается в человеческие понятия; по существу, она
ясна. Миссия Лермонтова — одна из глубочайших загадок нашей культуры. С самых ранних лет — неотступное чувство собственного избранничества, какого-то исключительного долга, довлеющего над судьбой и душой; феноменально раннее развитие бушующего, раскаленного воображения и мощного, холодного ума; наднациональность психического строя при исконно русской стихийности чувств; пронизывающий насквозь человеческую душу суровый и зоркий взор; глубокая религиозность натуры, переключающая даже сомнение из плана философских суждений в план богоборческого бунта, — наследие древних воплощений этой монады в человечестве титанов; высшая степень художественной одаренности при строжайшей взыскательности к себе, понуждающей отбирать для публикации только шедевры из шедевров… Все это, сочетаясь в Лермонтове, укрепляет нашу уверенность в том, что гроза вблизи Пятигорска,
заглушившая выстрел Мартынова, бушевала в этот час не в одном только Энрофе. Это, настигнутая общим Врагом, оборвалась недовершенной, миссия того, кто должен был создать со временем нечто, превосходящее размерами и значением догадки нашего ума, — нечто и в самом деле титаническое. Великих созерцателей «обеих бездн», бездны горнего мира и бездны слоев демонических, в нашей культуре я до сих пор знаю три: Иоанн Грозный, Лермонтов и Достоевский. <…> Если и не приоткрыть завесу над тайной миссии, не свершенной Лермонтовым, то хотя бы угадать ее направление может помочь метаисторическое созерцание и размышление о полярности его души. Такое созерцание приведет к следующему выводу: в личности и творчестве Лермонтова различаются без
особого усилия две противоположные тенденции. Первая: линия богоборческая, обозначающаяся уже в детских его стихах и поверхностным наблюдателям кажущаяся видоизменением модного байронизма. Если байронизм есть противопоставление
свободной, гордой личности окованному цепями условностей и посредственности человеческому обществу, то конечно, здесь налицо и байронизм. Но это — поверхность; глубинные же, подпочвенные слои этих проявлений в творческих путях обоих
поэтов весьма различны. Бунт Байрона есть прежде всего бунт именно против общества. Образы Люцифера, Каина, Манфреда суть только литературные приемы, художественные маски. Носитель гениального поэтического дарования, Байрон как человек обладал скромным масштабом; никакого воплощения в человечестве титанов у него в прошлом не было. Истинному титану мечта о короне Греции показалась бы жалкой и мелкой
детской игрой, а демонические позы, в которые любил становиться Байрон, вызвали бы у него лишь улыбку, если бы он не усмотрел в них действительных внушений демонических сил. А такие внушения были, и притом весьма настойчивые. Жгучее стремление к славе и к власти, постоянный маскарад жизни, низменность итальянских приключений— все это указывает отнюдь не на титаническую природу этого человека, а только на его незащищенность от демонической инвольтации. А так как общая одаренность его натуры была огромной, а фон, на котором он действовал — общество того времени, - совершенно тускл, то маскарад этот мог ввести в заблуждение не только графиню Гвиччиоли, но и настоящего титана, каким был Гете. — Байрон амистичен. Его творчество являло собою, в сущности, не что иное, как английский вариант того культурного явления, которое на континенте оформилось в идеологической революции энциклопедистов: революции скептического сознания против, как сказал бы Шпенглер, «великих форм древности». У Лермонтова же — его бунт против общества является не первичным, а производным: этот бунт вовсе не так последователен, упорен и глубок, как у Байрона, он не уводит поэта ни в добровольное изгнание, ни к очагам освободительных движений. Но зато лермонтовский Демон — не литературный прием, не средство эпатировать аристократию или буржуазию, а попытка художественно выразить некий глубочайший, с незапамятного времени несомый опыт души, приобретенный ею в предсуществовании от встреч со столь грозной и могущественной иерархией, что след этих встреч проступал из слоев глубинной памяти поэта на поверхность сознания всю его жизнь. В противоположность Байрону Лермонтов — мистик по существу. Не мистик-декадент поздней, истощающейся культуры, мистицизм которого предопределен эпохой, модой, социально-политическим бытием, а мистик, если можно так выразиться, милостью Божией <…>
Лермонтов до конца своей жизни испытывал неудовлетворенность своей поэмой о Демоне. По мере возрастания зрелости и зоркости он не мог не видеть, сколько частного, эпохального, человеческого, случайно-автобиографического вплелось в ткань
поэмы, снижая ее трансфизический уровень, замутняя и измельчая образ, н тропоморфизируя сюжет. Очевидно, если бы не смерть, он еще много раз возвращался бы к этим текстам и в итоге создал бы произведение, в котором от известной нам поэмы осталось бы, может быть, несколько десятков строф. Но дело в том, что Лермонтов был не только великий мистик; это был живущий всею полнотой жизни человек и огромный —
один из величайших у нас в XIX веке — ум. Богоборческая тенденция проявлялась у него поэтому не только в слое мистического опыта и глубинной памяти, но и в слое сугубо интеллектуальном, и в слое повседневных действенных проявлений, в жизни. Так следует понимать многие факты его внешней биографии: его кутежи и бретерство, его юношеский разврат — не пушкинский веселый, а угрюмый и тяжкий, его поведение с теми женщинами, перед которыми он представлял то Печорина, то почти что Демона и даже, может быть, его воинское удальство. (К двадцати пяти годам все эти метания Лермонтова кончились, утратили для него всякий интерес и были изжиты, в то время как Байрон продолжал быть игралищем всевозможных сил до конца своей тридцатипятилетней жизни.) В интеллектуальном же плане эта бунтарская тенденция приобрела вид холодного и горького скепсиса, вид скорбных, разъедающе пессимистических раздумий чтеца человеческих душ. Такою эта тенденция сказалась в «Герое нашего времени», в «Сашке», в «Сказке для детей» и т. д.
Но наряду с этой тенденцией в глубине его стихов, с первых лет и до последних, тихо струится, журча и поднимаясь порой до неповторимо дивных звучаний, вторая струя: светлая, задушевная, теплая вера. Надо было утерять всякую способность к пониманию духовной реальности до такой степени, как это случилось с русской критикой последнего столетия, чтобы не уразуметь черным по белому написанных, прямо в уши кричащих свидетельств об этой реальности в лермонтовских стихах. Надо окаменеть мыслью, чтобы не додуматься до того, что ангел, несший его душу на землю и певший ту песнь, которой
потом «заменить не могли ей скучные песни земли», есть не литературный прием, как это было у Байрона, а факт. Хотелось бы знать: в каком же ином поэтическом образе следовало бы ждать от гения и вестника свидетельств о даймоне, давно сопутствующем ему, как не именно в таком? — Нужно быть начисто лишенным религиозного слуха, чтобы не почувствовать всю подлинность и глубину его переживаний, породивших лирический акафист «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою…», чтобы не уловить того музыкально-поэтического факта, что наиболее совершенные по своей небывалой поэтической музыкальности строфы Лермонтова говорят именно о второй реальности, просвечивающей сквозь зримую всеми: «Ветка Палестины», «Русалка», изумительные строфы о Востоке в «Споре», «Когда волнуется желтеющая нива…», «На воздушном океане…», «В полдневный жар в долине Дагестана…», «Три пальмы», картины природы в «Мцыри», в «Демоне» и многое другое. Очевидно, в направлении еще большей, предельной поляризации этих двух тенденций, в их смертельной борьбе, в победе утверждающего начала и в достижении наивысшей мудрости и просветленности творческого духа и лежала несвершенная миссия Лермонтова. Но дело в том, что Лермонтов был не «художественный гений вообще» и не только вестник, — он был русским художественным гением и русским вестником, и в качестве таковых он не мог удовлетвориться формулой: «слова поэта суть дела его». Вся жизнь Михаила Юрьевича была, в сущности, мучительными поисками, к чему приложить разрывающую его силу. Университет, конечно, оказался тесен. Богемная жизнь литераторов-профессионалов того времени была безнадежно мелка. Представить себе Лермонтова замкнувшимся в семейном кругу, в личном благополучии, не может, я думаю, самая благонамеренная фантазия. Военная эпопея Кавказа увлекла было его своей романтической стороной, обогатила
массой впечатлений, но после «Валерика» не приходится сомневаться, что и военная деятельность была осознана им как нечто в корне чуждое тому, что он должен был совершить в жизни. Но что же? Какой жизненный подвиг мог найти для себя человек такого размаха, такого круга идей, если бы его жизнь продлилась еще на сорок или пятьдесят лет? Представить Лермонтова, примкнувшего к революционному движению 60-х и 70-х годов, так же невозможно, как вообразить Толстого, в преклонных годах участвующим в террористической организации, или Достоевского — вступившим в социал-демократическую партию. — Поэтическое уединение в Тарханах? Но этого ли требовали его богатырские силы? — Монастырь, скит?  — Действительно: ноша затвора была бы по плечу этому духовному атлету, на этом пути сила его могла бы найти для себя точку приложения. Но православное иночество несовместимо с художественным творчеством того типа, тех форм, которые оно приобрело в наши поздние времена, а от этого творчества Лермонтов, по-видимому, не отрекся бы никогда. Возможно, что этот титан так и не разрешил бы никогда заданную ему задачу: слить художественное творчество с духовным деланием и подвигом жизни, превратиться из вестника в пророка. Но мне лично кажется более вероятным другое: если бы не разразилась пятигорская катастрофа, со временем русское общество оказалось бы зрителем такого — непредставимого для нас и неповторимого ни для кого — жизненного пути, который привел бы Лермонтова-старца к вершинам, где этика, религия и искусство сливаются в одно, где все блуждания и падения прошлого преодолены, осмыслены и послужили к обогащению духа и где мудрость, прозорливость и просветленное величие таковы, что все человечество взирает на этих владык горных вершин культуры с благоговением, любовью и с трепетом радости. В каких созданиях художественного слова нашел бы свое выражение этот жизненный и духовный опыт? Лермонтов, как известно, замышлял роман-трилогию, первая часть которой должна была протекать в годы пугачевского бунта, вторая — в эпоху декабристов, а третья — в 40-х годах. Но эту трилогию он завершил бы, вероятно, к сорокалетнему возрасту. А дальше?.. Может быть, возник бы цикл «романов идей»? Или эпопея мистерия типа «Фауста»? Или возник бы новый, невиданный жанр?.. — Так или иначе, в 70-х и 80-х годах прошлого века Европа стала бы созерцательницей небывалого творения, восходящего к ней из таинственного лона России и предвосхищающего те времена, когда поднимется из этого лона цветок всемирного братства — Роза Мира, выпестованная вестниками — гениями — праведниками — пророками. Смерть Лермонтова не вызвала в исторической Европе, конечно, ни единого отклика. Но когда прозвучал выстрел у подножия Машука, не могло не содрогнуться творящее сердце не только Российской, но и Западных метакультур, подобно тому, как заплакал бы, вероятно, сам демиург Яросвет, если бы где-нибудь на берегах Рейна оборвалась в двадцать семь лет жизнь Вольфганга Гете. Значительную часть ответственности за свою гибель Лермонтов несет сам. Я не знаю, через какие чистилища прошел в посмертии великий дух, развязывая узлы своей кармы. Но я знаю, что теперь он — одна их ярчайших звезд в Синклите России, что он невидимо проходит между нас, творит над нами и в нас и что объем и величие этого творчества непредставимы ни в каких наших предварениях. <…>
      Я выбрал фрагмент о Лермонтове не случайно, сам долго этой темой занимался, особенно несколько лет примерно около 2014 года. Во всей истории с Лермонтовым много странного, но, как по мне, мистицизма тут никакого нет, сам же Лермонтов был запрограммирован на своей смерти, возможно, я когда-нибудь к этому ещё вернусь, а тогда, в 2014 году, после того, как мои рассуждения завершились предварительными выводами, мой интерес к теме лихо спал, и я этими вопросами бросил заниматься.
.
      И мне осталось только рассказать об отношениях Даниила Андреева с Татьяной и Ириной Усовыми, в которыми он общался с 1937 года. После смерти Даниила Андреева Ирина Усова долго судилась с Аллой Андреевой по разным причинам, главной из которых было его литературное наследие. В Приложениях есть сочинение Аллы Андреевой «Плаванье к Небесной России», сочинение Ирины Владимировны Усовой «Даниил Леонидович Андреев в моей жизни» и рассказ Бориса Романова об их взаимоотношениях. Сочинение Ирины Усовой, между прочим, во многих отношениях очень ценно, но в плане критики Ирины Усовой – я пасс, для меня это не забавно, а то, что касается иронии, то в повествовании Бориса Романова было истрачено достаточно иронии и сарказма по поводу её сочинения, да и к самой Ирине Николаевне. Я приведу одну цитату из ее сочинения, связанную с началом их знакомства в 1937 году:
«Тогда Таня решилась – была не была – последняя попытка! – и позвонила сама [самое начало их встреч и отношений]. И он пришел!.. Сначала все такой же строгий, официальный, но от нашего ли восприятия нескольких его лирических стихотворений, которые он нам прочитал, от маминого ли, несмотря на преклонный возраст, поэтического облика – только он постепенно оттаивал и уже легко согласился на следующую встречу. И стал приходить. Не так уж часто – ведь знакомых и друзей у него очень много, да и жил он от нас далеко (в Малом Левшинском переулке, а мы – возле старого Ботанического сада). Но все же довольно регулярно, примерно раз в две-три недели. И каждый раз читал свои стихи, немного – около десяти. С каждым разом он становился откровеннее с нами, все глубже вводя нас в свой потаенный мир. А мир этот был так необычаен, так высок, что дух захватывало!..». Понимаете, вот такие её воспоминания и имеют ценность, а вся дальнейшая шелуха, связанная с ней, чистая пустота. Можете прочитать её сочинение, и дополнить это тем, что написал Бориса Романова (см. Приложения).

Что же касается жизни и смерти Аллы Андреевой, там было так: до 1985 года она работала в графической секции МОСХа. Был ее брак с Е. И. Белоусовым — инженером-конструктором по профессии, отбывавшим срок в Воркуте по делу Д. Андреева.
В 1986 году произошло осквернение могилы Д. Андреева, что-либо выяснить об этом – мне не удалось. Могила была восстановлена.
В 1990-е вышло первое издание «Розы мира».
В ночь с 29 на 30 апреля 2005 года Алла Андреева погибла на 91-м году жизни в своей квартире при пожаре в результате отравления угарным газом. Похоронена 5 мая 2005 года на Новодевичьем кладбище, рядом с мужем. Такие дела.

Приложения:
1. Андреев Даниил - Роза мира - Аудиокнига- Часть - 1
https://www.youtube.com/watch?v=705PpGXNuXM&t=442s
2. Андреев Даниил - Роза мира - Аудиокнига- Часть – 2
https://www.youtube.com/watch?v=YYvEMWu-vTM
3. Текст романа «Роза Мира» file:///C:/Users/PC/Desktop//roza_mira.pdf
И так далее.
4. Андреева Алла Александровна
        «Плаванье к Небесной России»
            https://biography.wikireading.ru/251279
            https://biography.wikireading.ru/251244
5. Борис Романов. «Вестник, или жизнь или жизнь Даниила Андреева». Можно использовать Борис Романов: Книги о Данииле Андреева
https://www.youtube.com/watch?v=FeCwmLqt4Eg&t=2664s
6. Ирина Владимировна Усова «Даниил Леонидович Андреев в моей жизни»
https://rodon.org/uiv/dlavmj.htm
7. Галерея. Из книги Б.Н. Романова «Даниил Андреев»Д.Л. Андреев. 1947
https://rmvoz.ru/gallery/boris-romanov_daniil-andreev/891

      8.  Даниил и Алла Андреевы. Больше, чем любовь. «Культура»
https://www.youtube.com/watch?v=oQcbnp1_C7M

Фото:   Даниил Андреев

22.06.2026