Гусь...

Рассказ-воспоминание(8+) о первой паре лет жизни. Из сборника "Галкины рассказы".
* * * * *

Нет для мыслящего человека преград в достижении поставленной цели; и если уж захочет вспомнить забытое, то справится непременно!.. В крайнем случае – домыслит на основании чужих рассказов, или придумает возможное, в действительности не существовавшее...
Я когда-то прочла, что седобородый старец, не стану упоминать знаменитую и сейчас фамилию, помнил то, что немногие из нас стараются вспомнить, считая несущественным. Этот факт так удивил и потряс меня, что какое-то время я засыпала со стремлением увидеть себя абсолютным младенцем, и однажды… то ли сон, то ли воспоминание встало перед моим внутренним взором в полный рост, и это был – момент моего рождения, так мне показалось!..

Я ещё спала и, вероятно, слышала кровоток и спокойное биение сердца. И, вдруг, ритм стал нарастать, пульс забился чаще и громче, вплоть до оглушающей барабанной дроби, выгоняющей куда-то прочь! И я потянулась, упираясь головой во что-то упругое, мешающее выпрямиться во весь рост. Голова и плечи оказались плотно сжаты, и лишь неимоверным усилием мне удалось вырваться!.. О нет, не из жаркого одеяла, победив навалившуюся подушку. Я, вдруг, перестала ощущать границы своего тесного мирка, а что-то цепкое и скользкое подхватило моё тельце, охваченное леденящим холодом. И я услышала незнакомые ранее запахи и звуки, заставившие меня замереть! Но ещё сильнее потряс яркий, до боли, свет с подвижными тенями. И от этой боли и леденящего холода я инстинктивно вздохнула и закричала!.. Закричала так громко, что очнулась… в своей постели; с чувством потери чего-то невозвратного, взамен, как мне показалось, на «вселенское одиночество». Я лежала и пыталась понять свой сон. Или воспоминание? И одеяло, и подушка не были враждебны, в комнате – тихо и тепло, как бывает под утро. За окном чуть брезжил рассвет, ничто не напоминало только что прочувствованного мною. Только что? Скорее всего – давным-давно, при рождении! А что было потом? И я стала, словно гусеница, выгрызать изнутри «яблоко» воспоминаний…

Воспоминания были, в основном, пугающие и забавные одновременно: пугающие своей эмоциональной окраской и забавные в понимании взрослым человеком.
Как и уже упомянутый старец, я вспомнила пеленание и своё двойственное чувство к нему. Как было любопытно разглядывать что-то розовое мелькающее перед лицом, ловить и пробовать это на вкус; теперь-то я понимаю, что тянула в беззубый рот свои ноги и руки. Вспомнила – как не нравилось тесное стягивание холодной тканью, вызывавшее волну судороги. Как, устав от собственного возмущенного крика, и, насытившись знакомо пахнущим молоком, я засыпала, чувствуя себя в пелёнках словно тогда, когда ещё не было пугающих звуков, запахов, света… и одиночества! Пожалуй, именно жуткое одиночество было самым острым чувством в моих воспоминаниях о начале жизни...

Вскоре я поняла, что тени вокруг, властвующие моим телом, принадлежат разным людям, по-разному ко мне относящимся. Уверенные их прикосновения меня успокаивали, а робкие – пугали, и я беспомощно пыталась отстраниться, плачем выражая недовольство своим бессилием. Единственно, кто не был навязчив, – это фигура в углу комнаты, почти под потолком. Поднятой ладошкой или ступнёй я закрывалась от внимательных глаз, что пристально смотрели с бородатого лица и день, и ночь. Рано утром солнечный зайчик скользил по неподвижному лицу, своей яркостью споря с негаснущим огоньком под ним, но и тогда взгляд не менялся. Кажется, именно иконе я улыбнулась впервые в своей жизни, стремясь получить ответную реакцию, что оказалось тщетным… Впрочем, и на обращение бабушки, лицо в серебряном окладе оставалось неизменно равнодушным. Вот он – исток атеизма, как неверия в обратную связь! Но понимаю я это уже взрослым умом, а тогда… Кто был самым отзывчивым? Как ни странно, в моих воспоминаниях – это кошка!..

Сколько ни старалась, я так и не вспомнила лиц, что соответствовали бы моим самым ранним воспоминаниям. Лишь ноги – ступни и колени, разные, но всегда пугающие; особенно бабушкины, как я теперь понимаю. Они ритмично нажимали на доску-педаль, оживляя грохочущее чудовище, что «поедало» пёстрые ленточки, выталкивая из себя полосатое полотно половика. И мы с кошкой, прижимаясь друг к другу, замирали от страха быть укушенными этим монстром, в пасть которого бабушка смело засовывала свои руки. Когда чудовище, насытившись, замирало, кошка вырывалась из моих цепких ручонок и бросалась в ворох цветного тряпья, разорванного на аккуратные ленточки и разложенного по цветовым кучкам, ныряла под бабушкины ноги, и та бранила её, называя «Заразой»!..

Мне слово «зараза» было неподвластно, как и все прочие слова. Нет большего несчастья, чем пытаться быть понятой, при невозможности выговорить хоть что-то! И вот тебе суют в рот ложку с кашей, вместо чашки с молоком; надевают поверх платка ещё и меховую шапку, из-за которой исчезают все звуки; на колючие носки натягивают валенки, вместо того, чтобы пустить босиком по полу... Понимала меня только кошка!

Помню себя сидящей в огромном сугробе в одном валенке и Заразу, что пришла и легла на замерзающую ногу. Чётко помню длиннющие волосинки кошачьих усов, столь пышных, что не помещались в мою ладошку; никогда позже я не встречала животных со столь огромными усами! И столь огромными глазами, неотступно следившими за мной. В моих воспоминаниях трёхцветность Заразы одна и та же, а вот цвет её глаз – разный: то лимонно-жёлтый с чёрной чёрточкой узкого зрачка; то зелёный, словно круглые весенние листочки; то бездонно-чёрный с золотым ободком. Хорошо помню шершавый язычок на моих пальцах, измазанных сметаной, и на лице, с ручейками слёз. Но ярче всего помню упругий пушистый хвост, что помахивал кончиком на уровне моих глаз! За этот пушистый «костыль» можно было ухватиться, чтобы встать; побежать и поймать, как «опору»; потянуть к себе, зная, что следом притащится и вся кошка. Столь же удобна была лишь гусиная шея!..
* * * * *
Воспоминание сродни полузабытому кино. И чем дальше оно от сегодняшнего дня – тем отрывочнее и бледнее кадры, но эти всплыли яркими, словно солнечный полдень!..
Мне, вероятно, что-то около двух лет. Я сижу на высоких ступеньках крыльца, а бабушка, неподалёку, дождём сыпет на землю из миски зерно, и его поток отливает золотом под лучами полуденного солнца. Молодые голенастые курочки, уже беленькие с крохотными хохолками на голове, торопливо бегут из тенёчка от бревенчатого сарая; а я жду, что вот-вот появятся писклявые жёлтые цыплята, такие же пушистые, как цветочки вдоль стены дома… Но и здесь уже нет былой пушистой желтизны! Споря с прыжками солнечных зайчиков, покачиваются белоснежные пушистые шарики на столь же голенастых, как куриные лапки, стебельках.

Над одуванчиками и над утоптанной дорожкой порхает пара крупных ярких бабочек. Вот они подлетели к длинной бабушкиной юбке, чуть помешкали, трепеща пёстрыми крылышками, и, всё так же парой, полетела над хлопотливыми курочками. А те не замечают красоты над самой их головой – клюют землю желтоватыми клювиками, оставляя позади себя пёстрые блинчики, похожие на мотыльков. Мне хочется побежать и вспугнуть этих мотыльков, чтобы и они вспорхнули в слепящее голубизной небо, что просвечивает надо мной меж листьев растущего у крыльца деревца! Но я не уверена, что не споткнусь, не запутаюсь в высоких травинах вдоль дорожки, и потому сижу и просто наблюдаю…

Но вот бабушка прошла мимо меня, пахнув от белёсого фартука ароматом свежеиспечённого хлеба; сказав что-то ласковое и толкнув босой ногой Заразу, что сидела рядышком со мною. Кошка не обиделась – спрыгнула со ступеньки, неспеша потянулась, провиснув спиной, и, скрючив петелькой хвост; зевнула, оголив огромные клыки, и засеменила по дорожке. Эх, успела бы я схватить хвост, то заковыляла вместе с нею!.. Поднявшись на задние лапы и толкнув штакетник, Зараза вышла за калитку; чуть постояла, распушив хвост, и, прижавшись животом к земле, осторожно двинулась к воде…
За изгородью, через утоптанную множеством ног неширокую дорогу, блестело маленькое озерцо, а скорее – огромная непросыхающая лужа, рядом с которой сейчас закрякали и захлопали крыльями побеспокоенные кошкой утки... Я не видела, что же там происходит, а было так любопытно! И здесь, в распахнутой калитке появилась огромная белоснежная птица!..

Гусь постоял немного, поворачивая голову то вправо, то влево, оглядывая чёрными глазками двор; и неспеша двинулся вперёд, переваливаясь с боку на бок. Я никогда раньше не видела столь огромной птицы, не видела и таких алых перепончатых лап, что косолапо шлёпали в мою сторону. Как заворожённая, я сидела не двигаясь, а может быть – и не дыша. Птица осторожно прошла всю дорожку и остановилась передо мной. Вновь покрутила головой, вероятно разглядывая меня, зычно крякнула, огромным оранжевым клювом пощипала волоски на моём лбу и… Раскинула огромные сверкающие белизной крылья! И я вышла из оцепенения!..

Не знаю – как получилось, но я смогла схватить птицу за длинную, как кошачий хвост, шею, подняться и уверенно зашагать к калитке. И гусь раскинутым крылом упруго подталкивал меня! Вот мы, чуть помешкав, – с растопыренными крыльями не сразу протиснулись, – вышли за калитку. Вот перешли пышущую солнечным жаром дорожку. Вот уже мои босые ступни – в прохладной воде, а вот уже и колени… Ноги скользят по илистому дну, но я цепко держусь за изогнутую, покрытую белыми пёрышками «ручку»; а гусь, хлопая одним крылом, уже плывёт рядом, и здесь… Страшный бабушкин крик!!! Она грубо хватает меня и поднимает в слепящую высь! А я продолжаю крепко держать гусиную шею, от испуга не в силах разжать кулак! Птица бьёт бабушку огромными распахнутыми крыльями, страшно гогочет, ей вторят утки на той стороне лужи! Бабушка кричит и поскальзывается! Я выпадаю из её огромных рук, тоже кричу и глотаю вонючую воду!..
* * * * *
Удивительно, но стоит заговорить о бабушке Анне, как я непременно вспоминаю гуся. Вернее – запах гусиного помёта и гусиного мяса. Как ни странно – одновременно! Чувство потери и тоски наполняет сердце. И наоборот – когда сердце переполняется тоской, чтобы избавиться от неё я ставлю гуся в духовку.

Помню холодный промозглый день. Я коленями сижу на столике в вагоне и, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрю вниз, на людей с запрокинутыми лицами. Среди множества незнакомых – знакомое лицо бабушки. Она кричит что-то непонятное, и становится страшно, как всегда от крика взрослых, а может быть и от шума за моею спиной. Боясь обернуться, я смотрю на низкое небо, голые деревья и полуголые кусты, посеревший от сырости белый заборчик с мокрыми чёрными птицами на нём…

– Смотри, какие галки! – говорит отец и снимает меня со стола, а сам машет ладонью в окно, вероятно прогоняя взъерошенных птиц.
Я смотрю во все глаза, но девочек, которых зовут так же, как и меня, не вижу. Да и трудно что-либо рассмотреть – по стеклу поползли капли, и такие же капли ползут по щекам бабушки, что машет, словно прогоняя меня, рукой. Захотелось спрятаться за пахнущую табаком шторку! И вдруг весь вагон, словно тоже испугавшись, дёрнулся, лязгнул металлолом; и бабушка за окном поползла в сторону!.. А вместе с нею – толпа и заборчик с непонравившимися мне птицами. Поползли в сторону кусты и деревья, побежали всё быстрее и быстрее пёстрые дома и серые ёлки за ними; лишь неподвижно висели низкие набухшие тучи, из которых всё плотнее и плотнее потянулись нити дождя…

И вдруг капли поползли и по моим щекам! Я потрогала их, лизнула пальчик и поняла, что это – слёзы. Удивилась и, чуть помедлив, заревела во весь голос, вдруг осознав, что не заметила – куда подевалась почему-то прогонявшая меня бабушка. А ещё потому, что все за окном прогоняли меня словно птицу галку, маша руками. Но здесь мама протянула мне яблоко и, накрыв стол домотканым полотенцем, стала выкладывать на него еду. Судорожно всхлипывая на коленях отца и прижимая к груди огромное яблока, я смотрела – как из плетёной корзинки появился обед. Молоко, в заткнутой скрученной бумажкой бутылке; духмяная краюха хлеба и пахнущие малиной пирожками, в полотняном мешочке; ароматные солёные огурцы, в стеклянной банке с укропом; и свёрток промасленной бумаги. Отщипнув в нём, мама протянула через стол руку и сунула мне в рот кусочек мяса...
– Ну как, вкусненький гусь? – она улыбается, ломая блестящими от сала пальцами румяную тушку.
И я, причмокивая и глотая гусиный жир, не вспомнила огромную чуть не утопившую меня птицу, а напротив – почувствовала как страх и бесприютность уходят из моего сердечка...

Постукивая на стыках рельсов, вагон убаюкивающе покачивал; тепло отца, державшего меня на коленях, согревало; мамина улыбка вызвала ответную…
И я позабыла дождь, что хлестал по стеклу, свои и бабушкины слёзы, голые деревья и серые ёлки, вместе с мокрыми домами убежавшие куда-то в прошлое…
Лишь иногда стали сниться чёрные птицы на серой изгороди, что своим карканьем вещали: «Никогда, никогда ты не вернёшься!»… И они оказались правы. Не дано нам вернуться в счастье младенчества, которое забывается неосознанным!..