Завещание Назара Петровича, или Ненависть к Красот

КОГДА-ТО МИР БЫЛ ИНЫМ... (Короткие рассказы 90-х годов)

Как только я закончил школу в 1990-м году, немедленно развалилась моя страна и рухнуло всё, чему нас учили, начиная с раннего детства. То, что считалось злом, стало считаться добром; то, что считалось ложью, стало считаться правдой, и так далее... Таким образом, так называемый когнитивный диссонанс стал лейтмотивом нашего образа мыслей... Но мы выжили... Кто как смог...))

Я жил в центре Москвы и был одним из первых участников союза молодых литераторов "Вавилон", созданного легендарным в определённых кругах Дмитрием Кузьминым, ныне эмигрировавшим в Евросоюз... Мы были убеждёнными молодыми постмодернистами и, в общем и целом, считали, что сюжетная проза, равно как и стихи в рифму - морально устаревший бред... Что я думаю по этому поводу сейчас, по прошествии 35 лет? Да сам не знаю...))) В двух словах, как-то так...)))   
 


З А В Е Щ А Н И Е   Н А З А Р А   П Е Т Р О В И Ч А,
или   Н Е Н А В И С Т Ь   К   К Р А С О Т Е...

     А ещё в тот день над городом самолёт пролетел. И мы,  маленькие, увидали его из окошка и решили... Да, если не сейчас, то потом едва ли уже; да, надо; потом не сможем, не захотим, не сумеем; сейчас нужно, иначе никогда, а следовательно умрём не в том настроении, а этого нам уже сейчас очень бы не хотелось.

     Тогда выскочили, поскакали по неуклюжим ступенькам. Вниз. Устремились к проёму, вывалились на уличный снег. Он сыпучий ещё, да и мы все, как на грех, бОсые...

     Кожа лопалась с шумом. А в ушах всё самолетный пропеллер жузжал, манил, подмигивал острыми лопастями, приглашал, настаивал, приглашал в свою аэродинамическую трубу.

     А там,  мы все это давно знали, чувствовали как-то с детства ещё, там, там – все сны наши, там так и не ставшие нашими женщины, умершие родственники, жалобные зверюшки, игрушки детские, родители, мама и прочая чепуха.

     И уже тогда передвигались мы все, как во сне, и уже тогда можно было бы догадаться.

     И, в общем-то, искренние клятвы наши уже содержали в себе привкус гибельного профессионализма. Мы грустили.

     Мы никогда не хотели стать таким же,  как они. Мы всегда боролись с тем, что в нас было от них, но... проникло, протиснулось, просочилось, как сквозь марлю, сквозь кожу, как вода сквозь, как гипсовая повязка, закостенело всё.

     Мы кидались на всех. Бежали к упавшему самолёту, срывали горла свои безудержным лаем. На бегу кусали друг друга. Были ли мы собаки? Да, очевидно. Но мы были и кошки, и динозавры и сапоги-скороходы. И "сколько можно плакать?" спрашивали друг друга и тут же начинали ныть, что, мол, как жаль, что уже невозможно плакать, как прежде.

     И никто не догадался подсыпать нам под ноги битого стекла, и мы радовались отчасти, что избежали этакого дурацкого героического пафоска, но грустили также.  Оттого,  что всё, уже довольно долгое время, казалось нам берущим своё начало как-то ни от чего.

     И не было тут никакого поиска Абсолюта, не было тут ничего такого красивого, напрочь отсутствовала уёбищная экзистенциальная тоска, а была какая-то абсолютно скучная настойчивая ***ня, по сравнению с коей даже усталость от повседневной работы не принималась в расчёт. Одним словом, нам нужен был этот ёбнувшийся самолет.

     В самом деле, почему бы и не самолет? Почему, например, не троллейбус, почему, собственно, не кто-то из нас?

     И мы бежали, не помня себя, и мучил один вопрос: неужели от этого никому так и не станет хуже? И одновременно, как всегда, столь неоригинально было всех жаль, даже может любовь какая подпрыгивала в животах, благодаря нашему нелепому бегу.

     За нами гнались собаки. За нами гнались собаки. Самые сильные из нас тащили за собой на верёвках сопротивляющихся старичков. Самые сильные из нас тащили за собой на  верёвках сопротивляющихся старичков. Самые слабые, сжав зубы, по несколько раз повторяли случайные фразы.

     Я был один из тех. И из этих я был. И устал ненавидеть себя за то, что я был везде, за то, что я был из всех, был соткан из них, из этого печального дерьма, от одного взгляда на которое у некоторых слабых, как правило, разрывается одно из их бесконечного множества жалостливых сердец.

     О, да,  ****ь! У каждой человекообразной, искренне любимой мной сволочи есть запасные сердца. Есть они и у меня. И я вспомнил об этом в самый на первый  взгляд неподходящий момент и подумал ещё: "Чёрт меня подери! Ведь и в самом деле лучше ничего не придумать! Какая мерзость! Какая непобедимая красота! Какое совершенное уродство! ****ый в рот!"

     И я вырвал из груди своей запасные сердца и кидался ими в невольных  попутчиков, а у них и вправду, подкашивались их бутафорские ножки; у некоторых портилось зрение, а иные кидались своими сердцами в меня.

     Иногда мне удавалось поймать брошенное в меня сердце рукой, и я, всё так же на бегу, начинал сжимать его, катать между пальцами, выжимать кровь, использовать как эспандер.

     Самолёт же мы нашли без труда. Тот почти не повредил себе крыльев, за исключением одного. Но и этого, впрочем, было достаточно. В иной ситуации. И вспомнить тоже было достаточно всего лишь какую-нибудь недавнюю подробность,  и становилось немногим лучше, чем любому из нас при виде явно нового, хотя и не более яркого зрелища.

     Мы хотели обмануть друг друга. Вы понимаете? Мы хотели обмануть каждого из миллионов себя. Нам не довелось. Нам не удавалось. Как прежде не удавалось что бы то ни было, так и сейчас не удавалось и это.



     Но мы всё же вошли. Двери не были заперты. Из многочисленных скважин омерзительно красиво сочилась какая-то рыжая жидкость.

     А мы устали.  Мы устали ещё вчера. Мы вчера устали так, что уже потускнели даже воспоминания о позавчерашнем отдыхе. Почему это так – уже не было сил думать. Наверно, на прошлой неделе мы так утомились, что позавчерашнего отдыха оказалось мало. Оказалось, что отдых этот пошёл нам только во вред, ибо мы расслабились, и теперь собраться с силами не представлялось возможным.

     А сегодня мы бежали весь день, и мы устали, как сволочи. И даже сегодня, как и вчера, как и всю нашу сволочную жизнь, нас преследовала наглая, уродливая, неизбывная красота.

     Она, красота,  лезла буквально изо всех щелей, выстреливала вместе с искрами у нас из под ног, капала на нас с неба в виде дождя в самый, на первый взгляд, неподходящий момент. И ведь этакая пакость! Даже мы сами были безысходно красивы...

     У нас были прекрасные души, переполненные нашей же добротой к окружающим, словно кишечник, переполненный тривиальным дерьмом. У нас были красивые лица; глаза, в которых читались предвечная печаль и возвышенное  страдание. И в жизни нашей была масса красивых совпадений, эстетически совершенных коллизий; сами судьбы наши невольно и неумолимо на наших глазах переходили в ранг произведений  искусства.

     Мы ненавидели за это друг друга, себя; мы ненавидели жизнь, но к своему ужасу всякий раз обнаруживали, что Ненависть наша ещё прекрасней, чем наша Любовь.

     Красота обложила нас со всех сторон. Она набилась во все существующие полости. Как грязь, набилась под ногти. Она пропитала наши внутренние органы. Казалось, мы все приговорены к смертной казни через Красоту.

     Хотелось бежать. Сбежать. Убежать. Забыть. Убить Красоту, но это было заведомо невозможно, ибо что может быть красивее смерти?



     А в самолёте было темно. И нам предстояло несколько минут очередного дурацкого отдыха, пока наши глаза не привыкнут к мраку, и не станет понятно, насколько красив разбитый пассажирский салон.

     Но вдруг, конечно же, ****ь, из-за какой-то случайности, но опять как ненавистно более кстати вспыхнул свет, и мы снова увидели друг друга.

     И с ужасом мы вдруг поняли,  что научились читать мысли и чувства друг друга и тут же нам, или уже можно было сказать, мне, стало ясно, что все мы хотим одного, и уже не вызывало сомнений, что пришло-таки это вожделенное время исполнения заветных желаний...

     Стало так тошно, что в три секунды мы заблевали весь самолёт. Это было достаточно мерзко, что порадовало, но всё ещё слишком эстетично, что огорчило. И уже через минуту стало ясно, что Красота проникла даже сюда. Скорей всего она проскочила, пока мы входили в дверной проём. Или... (от этой догадки на мгновение стало жутко) ...мы принесли ее собой.

     Мы, красивые, занесли и сюда эту заразу. Да, на первый взгляд можно убить себя, и всё прекратится, но ведь Красоты от этого станет лишь больше.

     И мы закрыли на всё глаза, сожалея о том, что нельзя залить ОКОянные впадины парафином, хотя бы уже потому, что и в этом слишком много эстетики.

     Мы уже старались не думать, поскольку от каждой мысли любого из нас, в головах у всех тотчас же поднимался неимоверный шум. (Видимо, где-то произошло замыкание; прорвалась изоляция, а тут и воды натекло ниоткуда возьмись.)



     Мы, говорю, уселись в дурацкие кресла, расположились там поудобней и закрыли глаза…

     И в самом деле, пришло, пришло-таки до омерзения счастливое время, когда стали исполняться желания. И оказалось, что да, что есть этот чёртов Бог, и действительно вся жизнь была периодом испытаний и да, и, чёрт подери, мы действительно были избраны, и всю жизнь чувствовали сие неслучайно, и всё, всё так и есть, ****ь! И красота повсеместна, и нет ничего кроме этой дуры дурацкой. И мы, как знали, поднялись, полетели на этом самолёте разбитом в Страну Вечной Радости. И всё сбылось и свершилось всё. Ёб нашу мать! И горевать не могли уже, но вот тогда и затосковал бы о жизни былой, кабы прежним остался, но уже совсем непонятно стало.

     Но я  дольше других держался, и всё сквозь зубы цедил: "Ненавижу! Ненавижу себя! Ненавижу Радость! Ненавижу себя за Любовь! Ненавижу Любовь за Красоту! Ненавижу себя за Ненависть! Ненавижу!"

     И тут вообще самое худшее прослучилось, а именно то, о чём мечталось всегда! Явилась Вечная Любовь под конец и, нехотя, в бесконечность вывалился.

     И, конечно же, ****ь, Единственная Моя накрыла поцелуем всё тело моё и даже как-то внутри умудрилась. И я тоже обнял её, и ничего лучше этого действительно нет и не будет, но больно, мерзко, гадко и прекрасно ещё более на душе стало. И ненависть, и любовь, *****! *****! *****! *****!

     И, конечно,  мы с ней, с половинкой моей, смотались в единый, трогательный, опять же, клубок и покатились, покатились куда-то счастливые. Тьфу…

     И, как на грех,  никто нас громом не поразил. "Слава тебе, Господи! ****ец – Красоте!" – ангелы вокруг зашептались...

     ( На этом месте рукопись обрывается...)


                Февраль 1996