Почетный житель

Юбилейный год — это, конечно же, торжество. И если это сотый юбилей, то во сто крат юбилей! Этот небольшой городок готовился к такому празднику. А это значило, в первую очередь, юридическое оформление, точный список организационных вопросов, надежный план и назначение приказом ответственных. Во главе всего этого, конечно же, — программа: спортивные состязания, ярмарка, шествие учреждений и предприятий, концерт, экскурсии, фотозоны и выставки. А в завершение — масштабное фейерверк-шоу и салют.

***
Известно, что местное самоуправление в пределах своих полномочий самостоятельно. А оргкомитет праздника, конечно же, состоял из членов представительского органа власти, то есть депутатов. Все было ровно, и уже с третьего раза план мероприятий был тщательно расписан, и приказом оформлены ответственные персоны. Но тут случилось непредвиденное — выступил тот, кто совсем несолидарно заявил, что о главном забыли — о ветеранах и долгожителях города. На то заявление председательствующий не протокольно нервно возразил, что ветеранов никогда не забывают, особенно в праздники политические. А долгожителей в полном понимании этого слова на их территории никогда не было. На что медицинский уполномоченный в первом ряду согласно закивал:

— Тут люди зарабатывают хорошую пенсию и сбегают к теплым берегам. Такова уж историческая правда.

Но тот беспокойный депутат не унимался и развязал дискуссию. Он всех изнурил, утверждая, что у города есть ровесник. Но медицинские службы о таком индивидууме не слыхивали и очень сомневались. Все же решили проголосовать за приглашение этого человека в отдел соцобеспечения, чтобы расставить приоритеты в его трудовой и боевой истории, если этот человек вообще существует. И если его существование подтвердится, они готовы приложить все усилия, чтобы оказать максимум внимания.
Но тот самый беспокойный депутат на это только рассмеялся, сказав, что тот человек вообще не имеет ни трудовых, ни боевых заслуг.

Имя его Нестор, то ли в честь летописца, то ли в честь атамана из Гуляйполя. Если же кто-то захочет с ним встретиться, то придется ехать самим. Конечно, всем хотелось, чтобы его не было, дабы спокойно пить шампанское под фейерверки. Но пути назад уже не было, и поездку без особого настроения запланировали.

***
Он с самого рождения был не запланирован. Между двумя полуземлянками была помойка, вот на ней его и нашли, и было это как раз сто лет назад. Когда-то здесь еще не было города и в помине, а был вроде как рабочий поселок, вокруг которого обитали стаи одичалых собак из разоренных местных племенных общин. И обитали псы как раз вокруг человеческих помоек.

Однажды они долго выли. В ту ночь люди с целью их разогнать стреляли из окон в черную пустоту, но это не помогло. Тогда обитатели полуземлянок пошли на них в штыковую атаку. Тут его и нашли, завернутого в грязную портянку. Это была весна, значит он весной и родился.

А рождался как-то по-особенному, похоже, вперед ножками, и кто-то так за них тянул, что одну вырвал. Но он задышал и даже на помойке не умер. А ту, которую люди сватали ему в мамы, скоро обнаружили на болоте, загрызенную собаками, наверное, теми же самыми, которые его нашли на помойке. Ее обнаружили лишь потому, что вороны кружили и орали над этим местом. То, что от нее осталось, зарыли.

Он выжил. Его подобрал слепой Георгиевский кавалер и выходил, став ему отцом. Случилось чудо — малыш встал на одну ножку, и второй подгребал, учась двигаться как-то боком. Отец назвал его Нестором, и как мог учил его грамоте и слову Божьему. Люди редко равнодушно проходили мимо слепого в синих потрескавшихся очках с четырьмя Георгиевскими крестами на груди и мальчика-калеки. Они просили только во имя Христа, и им подавали в руку.

Весной какой-то добрый человек — бывший моряк — подарил Нестору гармошку и показал азы музыкальной грамоты. Нестор оказался очень способным и скоро стал играть на слух.

И вот, когда он играл «Прощание славянки», у слепого из-под синих очков выкатывались слезы и отливали красным. Он был унтер-офицером во 2-й Русской императорской армии, которая прикрывала собой Варшаву, и 31 мая 1915 года он попал под газовую атаку немцев, где и ослеп.

Умирал он на глазах Нестора очень мучительно, но в полном сознании. Назвался Иваном Мироновым, а Нестора нарек своим сыном, и потребовал от него клятвы, что тот будет считать себя Нестором Ивановичем Мироновым, сыном русского солдата. А еще попросил сохранить награды и умолял не ставить фанерную красную звезду на его могильном холмике. Нестор сам соорудил на его могиле деревянный крест, играл «Прощание славянки» и рыдал. Он остался в 10 лет от роду совсем один.

***
И вот он, как птенчик с перебитым крылом, затаился в пристройке кочегарки. Там было тепло. Задняя стенка пристройки была кирпичной стеной котла отопления, потому тут и было тепло в самый лютый холод. Он прижался к теплой стенке, закрыл глаза, а открыть их уже не мог: у него началась лютая горячка. И если бы его не нашли кочегары, то, конечно, этот десятилетий мальчик бы околел. Они его и выходили — соорудили что-то вроде постельки и кормили с ложечки, которая в их грубых мужских руках с желтыми ногтями и синими наколками стала мостиком к жизни. И опять приговоренный к смерти выжил. В лютые морозы безродные суки приползали к нему щениться, и он их привечал, а они платили ему своей собачьей любовью.

Когда принялись рушить землянки и строить бараки, досок было — завались. Оба фиксатых кочегара с наколками на руках СЛОН и СЕВЕР непонятно зачем стали колотить длинный стол, а к нему две скамейки. Нестор тоже помогал — шкурил битым стеклом доски.

Как-то поздним вечером за стол уселась компания, по всему видно, людей лихих. И они принялись играть в карты, конечно же, под интерес. И стало это происходить регулярно. Нестора они никак не трогали. А если в игре случалась «свара», с нее давали копеечки. Нестор, хоть и боком, но как-то пытался двигаться, и стал даже для играющих готовить чифир и купчик. Давали деньги с игры и на заварку, и на сахар, и на хлеб. В дело обычно шел чай «Грузинский» второго сорта, но иногда они приносили с собой чай плиточный «Краснодарский», что было особым шиком. Его тут никто не жалел, но ни взглядом, ни словом не обижали. Однажды они кого-то поминали и попросили Нестора прочитать молитву. Нестор прочитал и увидел их лица: не злодеев, а грешников.

Однажды с каких-то дел притащили баян, и Нестор играл заунывные мелодии, а они, опу-стив глаза, слушали. Баян каким-то чудом так и прилип к Нестору да остался в кочегарке. Когда построили и заселили бараки, народу стало многим больше.Особенно допекали пионеры, которых он ненавидел за то, что они хулили Бога. 

К 14 годам он уже как-то наладился чистить колосники. И его не тронули, когда всю шпану разогнали. Все где-то искали каких-то врагов какого-то народа. Жизнь вокруг приобретала первобытный окрас. Люди поделились на тех, кто сотрудничал с органами, и на тех, кто нет.

Постепенно создался внутренний фронт, где были свои и враги. Хотя всегда было известно, что первый кнут — доносчику. Вот только Нестор никакой власти не был интересен: он не мог воевать ни ради идей, ни ради патриотизма. Он был за скобками реального мира — калека, который питался крошками. Потому и душу не срамил.

***
Рядом на столбе подвесили радио в форме колокола, то есть это было начало войны. Хотя она была где-то очень далеко, но заявила о себе убедительно. Пристройку к кочегарке, которая столько лет ему была домом, забрали для нужд войны, сделав в ней цех по переработке рыбы для нужд фронта.

Пришла туда тетя Нина, уже сильно покалеченная жизнью женщина. Она там была и начальником, и работником. Но, глянув на Нестора, оставила его вроде как в помощниках и разрешила жить. Только собак уже не пускала. Тогда Нестор им соорудил будку с обратной стороны, ведь даже там ощущение тепла от работающего котла сохранялось.

Рыбой начали заниматься с начала холодов. Ее привозили и сваливали куда-то у крыльца пристройки. Бывало, что некоторые рыбки пытались дышать. И Нестор из желания продлить им жизнь бросал их в бачок с водой. Но они все равно умирали.

Хотя Нестору было уже 16 лет, тетя Нина обращалась с ним как с ребенком. Рыбу она потрошила, мыла и солила, а потом по своему виденью промывала. Затем они вдвоем развешивали ее на веревочные вешала, и стенка котла ее своим теплым духом сушила. Потом рыбку по готовности складывали в ящики, а их забирали какие-то хмурые мужчины в тулупах и шапках со звездочками. Нестор топил печку из ржавой бочки, а тетя Нина на ней варила картошку, которая была подмороженной и по-конфетному сластила.

Она по своей карточке получала хлеб, и они ели его с рыбой, выбирая самую дефективную и мятую. А рыбными кишками, что были вместе с белыми воздушными пузырями, он подкармливал собачек да наглых барачных котов, но те услужливо ловили здоровенных крыс, показывая, что они не без пользы подъедаются.

Барачники же стремились к ним вообще не подходить. Их объявили режимным объектом, а с этим вообще было очень строго. А вот глухой зимой 1944 года на запах приперся здоровенный бурый медведь-шатун. Собаки кинулись на него и как-то сумели отогнать. Потом издалека были слышны выстрелы: похоже, убили. В бараках варили медвежатину. Но это варево воняло отвратительно, видимо, медведь уже питался человечиной.

Люди в этих местах пропадали постоянно, чаще всего они не доходили до дома: замерзали в сугробах и только весной вытаивали. Чаще всего их обнаруживали стаи ворон, которые над этим местом истошно орали. В народе таких покойников называли «подснежниками». Как виделось Нестору, тетя Нина общалась лишь с одним человеком — местным участковым. Когда он к ним заходил, Нестор готовил купчик, а участковый доставал из кармана кусочек рафинада и обухом ножа ловко дробил его на мелкие кусочки. Нестора он дразнил женихом, а тетю Нину — мадам. Когда он хлебал чай из кружки, глаза у него были очень добрые.

Но вот в последний свой визит он привез не очень добрые новости. В допре, так он называл дом общественно-принудительных работ, содержанцев стало совсем нечем кормить, и вот теперь и кишки с пузырями становились подотчетными. А цех их закрыли. Но на улице уже начинало подтаивать, и жизнь задышала в их пристанище. В 16-м бараке в комнатушке жила старенькая бабушка, и этой весной ее отнесли
на погост. Ее комнатушку каким-то загадочным образом закрепили за Нестором Ивановичем Мироновым. В комнатке была узкая панцирная койка, лампочка с абажуром из газеты и даже кадка с уже подвявшим фикусом, да еще этажерка, на которой в рамочке стояла фотография командира Красной армии.

У Нестора теперь появилась своя дверь, которую он мог по желанию открыть и закрыть. Он быстро научился заползать по барачному крыльцу пять ступенек, вот только на общую кухню стеснялся выгребать. Но тетя Нина была рядом, она теперь жила с добрым участковым в соседнем бараке.

***
А вот барачная жизнь совсем другая, она в основном среди людей, в большинстве своем добрых. Бывало, даже хлеба приносили и денег не спрашивали. Вот только дети и подростки были злые, когда кричали ему:

— Нестор, пойдем на велике погоняем!

Но он не злобился, а лишь затравленно улыбался. И вот однажды в его дверь постучали. Оказалось, что барачные соседи собрались как-то на кухне и написали властям о его житье-бытье. Пришла женщина из социальной защиты и пыталась поставить его хоть на какое-то довольствие, но он ведь не был ни инвалидом труда, ни инвалидом войны, а потому вроде как и не существовал. Да еще и никакого бумажного подтверждения, что есть такой Нестор Иванович Миронов не было, да и быть не могло. Конечно, женщина сочувствовала, но так со своим сочувствием и ушла, не оставив и корки хлеба.

А вот участковый привез подарок — костыли. Он их подогнал под рост и возможности юноши. У Нестора появилась дополнительная опора, и сейчас ему самому было удивительно, как он ходил, имея только одну работающую ногу, а вторую просто волоча сзади. За короткое, но теплое лето Нестор научился ходить на костылях. И сразу почувствовал себя как-то ближе к живым людям.

А уже в сентябре тетя Нина вместе с участковым привели однорукого старичка: чисто выбритого и в узбекской тюбетейке. Это был бригадир артели инвалидов, и он предложил сапожничать на дому, на что Нестор сразу согласился и получил инструментарий под ремесло. Уже к первому снегу он стал подбивать и офицерские хромовые, и солдатские кирзовые сапоги, да еще штопать чудную женскую и детскую обувь.

Будучи с рождения смышленым, он быстро освоил основы сапожного дела. Жизнь продолжалась, и даже фикус в кадке дал свежие побеги. А на этажерке рядом с фотографиями советского офицера он поставил образ Спасителя и еще положил синие очки и четыре креста Георгия Победоносца. 

***
Пришла весна, а вместе с ней и Победа. А вместе со всем этим — двадцатилетие Нестора. Все вокруг ждали перемен, и он тоже. В эту зиму как-то получилось, что он стал самым авторитетным подшивальщиком валенок.

Возможно, это случилось по той причине, что он тщательно сплетал и пропитывал дратву, и очень внимательно сшивал. От постоянной напруги пальцы его приобрели тисковый хват. Он подшивал и казенные серые валенки, и легонькие детские валеночки. Теперь люди к нему часто заходили и всегда чем-то угощали.

Юноша тяжелым, но нужным трудом зарабатывал себе на хлебушек. Он уже подружился со своими костылями и даже пытался на них залихватски подпрыгивать. Стал общаться со своими сверстниками, которые оканчивали ремеслуху и, чуть поработав, уходили на срочную в армию. Теперь же, если в бараке было торжество, его обязательно приглашали. И даже случилось, что они на мотоцикле с тетей Ниной и прекрасным человеком — участковым — поехали в кино и смотрели «Золотую тропу». Там как-то неожиданно участковый ему на ухо нашептал, что самые опасные бандиты — в лесу, а Нестор краем глаза видел, как они с тетей Ниной украдкой целовались. Ведь жизнь — ее ничем нельзя остановить. А когда он на костылях пылил по дороге, за ним обязательно бежала стая собак, и каждая пыталась лизнуть ему руки.

Горе, как обвал, было нежданным и страшным: доброго участкового где-то в лесу застрелили бандиты, и для Нестора опять случился поворот в никуда. Пришла тетя Нина попрощаться: она собиралась пробираться на свою Родину, куда-то на Тамбовщину. И вот они сидят на полу у раскрашенного свежими побегами фикуса и ревут о любви, которой Нестор, казалось, еще и не знал, и которую тетя Нина потеряла в один миг. Потеря была страшной и нестерпимой.

Потом он будет молиться и просить у Бога даровать погибшему Царствия небесного, а тете Нине — небесных благ и здоровья, для себя желая только быть прощенным. В ту самую осень много людей возвращалось, кто с фронтов, кто из плена, а кто — из лагерей. Опять стала собираться компания, что играла когда-то в карты в кочегарке. И как-то тот, что был у них за атамана, попросил Нестора присесть с ним рядом, и вот что сказал:

— Мы слышали о твоей тяжелой утрате и очень соболезнуем, но клянемся, что к этим «лохмачам» не имеем никакого отношения, хотя знаем, кто это сделал и как, оплевав все человеческое. Если мы где-то пересечемся с этими людоедами, то порвем их на куски, в том числе и за убийство человека, заменившего тебе отца.

Сказав это, он положил на руку Нестора свою сильную ладонь, на тыльной стороне которой было наколото солнце, восходящее над морем. А на пиджаке его сияла медаль за победу над Германией. Когда начнутся «сучьи войны», этого атамана за то, что он посмел пойти защищать Родину, заколют ночью где-то на сибирской пересылке.

***
И опять пришла зима, потом она приходила еще и еще: снежная, морозная. Нестор занимался своим ремеслом и пытался забыть, что видел когда-то, как влюбленные тайком целуются.

Так прошло 40 лет. Эта цифра пугает и манит своим символизмом. Она связана со скитанием человека, путешествием его души по руслу жизни и обретением истины. Это символ испытания, очищения. Из надуманной политической нецелесообразности храма на этой земле никогда не было. И Нестор стал сам, без церковного участия исповедоваться и причащаться.

Теперь бабушки у него задерживались подолгу и пытались внимать. А Нестор всегда повторял два слова:

— Как умею, — и осенял их знамением. Кто-то приносил иконы, а кто-то принес и Георгия Победоносца, и мало-помалу стала собираться община.

«Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них...»

В этом году принялись ломать бараки и людей куда-то переселять для лучшей жизни. А Нестор недалече нашел полуземлянку и поселился там. И это стало прообразом храма. Опять же, только Божьей волей он здравствовал. Так прошло еще 40 лет.

***
После того, как соответствующие службы навели справки, у организаторов юбилейных торжеств случились непонятки. Оказалось, что старец-ровесник города действительно существует, и это правда Нестор. Но то, что не нашлось никаких записей, подтверждающих его рождение, а также никаких упоминаний его существования за целых 100 лет, это, как согласились все собравшиеся, было странно, если не сказать больше — подозрительно! Да еще его и вроде как величают батюшкой. Но их успокоил один грамотный, сказав, что это не церковный сан, а простонародное обращение.

Получалось совсем непонятно, как показывать общественности этого гражданина и как отметить его долгожительство. Победило мнение сделать его почетным жителем современного города, и этот мандат быстренько выписали, благо это ничего не стоило. 

На следующее утро вручать этот документ о заслугах отправили троих депутатов. Ехать надо было в места давно позабытые и брошенные, которые теперь считались почти укромными и былинными, то есть туда, откуда начинался город. Каждый из депутатов думал об одном и том же:

— Как было бы хорошо, чтобы этого гражданина не было вообще в реальности.

Но оставалась надежда, что, если он есть, то давно уже выжил из ума и памяти. Происходило это событие в один из последних дней августа, когда воздух был по-особенному прозрачен и цвета иссиня-голубого.

***
В эту ночь все собаки вокруг выли как-то по-особенному, а утром бабушки обнаружили, что батюшка Нестор преставился. Бог забрал душу, которая светила, и все вокруг потемнело и осиротело. А посланники с шутками и хохотом подъехали уже к обеду.

Домишко, по окна вросший в землю, они заметили сразу. На нем возвышался деревянный крест. В переулке их встретили заплаканные бабушки в черных косынках, да с десяток совершенно понурых собак. Одна женщина представилась Мариной — старостой. И отчетливо сказала, что сегодня в ночь умер святой Нестор Иванович Миронов, прославившийся безгрешной и праведной жизнью. Господь призвал его к себе. После этих слов из глаз Марины потекли крупные слезы, в которых отражались и голубое небо, и прозрачный воздух.

На входе в домишко образовался коридорчик из пары десятков человек. У них в ногах стояли ведра и банки с георгинами и гладиолусами. А одна девочка лет пяти держала в одной руке маленького щеночка, а в другой — букетик незабудок небесного цвета. И депутаты дрогнули, вспомнив, зачем они здесь.
 
Нестор лежал на составленных табуретках под иконами, ноги его были ровно сложены. А на лице его был покой и радость. Справа, на маленьком облупившемся подоконнике, пришпиленные к фанерке, висели четыре Георгиевских креста, лежали синие в трещинах очки, да еще капитанский погон, срезанный с милицейского мундира. Это было все его имущество, нажитое за прожитый век. Депутаты выходили из ветхого домишки как из великого храма, чувствуя себя измененными. Они уехали, не сказав ни слова, но уже на следующее утро вернулись с эскортом похоронной службы. А когда святого предавали земле, каждая из бабушек повторяла его слова:

— Как умею.

***
Салют на юбилей города был, конечно же, в честь него, не имевшего ни трудовых, ни боевых заслуг. А те трое депутатов из нового времени искали, как законно увековечить память о русском святом. Но когда-то они поймут, что это можно сделать только в молитве.