Конь на перекрестке ветров гл. 3

Глава 3. Поезд идёт на край земли

I

Лето пришло — но не такое, каким оно бывает в Сибири. Не тёплое, не медовое, не пахнущее черёмухой и скошенной травой. А — серое, мокрое, пахнущее гнилью и порохом.

Нева вскрылась в апреле. Лёд пошёл — как и говорила Анна, — чёрный, тяжёлый, с треском, будто сам город ломал себе рёбра. Вода поднялась, затопила набережные, подмыла фундаменты, унесла в залив всё, что лежало на её пути: и сани, и дровни, и гробы, которые всю зиму стояли на льду, дожидаясь весны.

Город очистился — но не от того, что должно было очиститься.

В мае белые под Нарвой пошли в последнее наступление. Алексей шёл в первых рядах. Его рота — тощая, голодная, в шинелях, которые висели, как на вешалках, — бросилась на красные позиции, на бронепоезда, на пулемёты, которые строчили, не замолкая, с утра до ночи.

Они шли — не за генералов. Не за родины, которых уже не было. Они шли — потому что не могли иначе. Потому что за их спинами был Петроград. А за Петроградом — Анна. А за Анной — тот свет, который она рисовала на холстах.

Наступление захлебнулось через три дня.

Красные бросили против них всё: и латышских стрелков, и матросов с Кронштадта, и броневики, и аэропланы, которые кружили над полем боя, как чёрные вороны, и сыпали вниз бомбы, от которых земля вздрагивала, как живая.

Белые отступили.

Алексей потерял половину роты. Остальные — брели обратно, молча, с пустыми глазами, с винтовками, которые казались теперь тяжелей, чем прежде. Никто не говорил ни слова. Никто не смотрел друг другу в глаза. Потому что в глазах у каждого было одно и то же: камень упал.

Небесный Иерусалим — тот, за который они шли, — отодвинулся ещё дальше. А Петроград — тот, каменный, мёртвый, — остался за спиной, и в нём осталась — она.

  II

Через неделю их погрузили в эшелон.

Куда — никто не знал. Командир сказал: «На север. Под Архангельск. Там нас ждут союзники». Но союзники — те, что в мундирах с английскими погонами, — уже давно перестали ждать кого бы то ни было. Они грузились на свои пароходы и уходили в море, оставляя белых — одних.

Поезд тронулся.

Стук колёс — сначала робкий, потом всё более уверенный, всё более тяжёлый — заполнил вагон. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Как будто кто-то огромный, невидимый, бил молотом по наковальне. Как будто само Колесо — Коловерть — начало свой поворот.

Алексей сидел у открытой двери теплушки. Ноги свешивались наружу, и ветер бил в лицо — холодный, северный, пахнущий сосной и болотом. Мимо проходили берёзы — белые, тонкие, как свечи. Потом — сосны, чёрные, мохнатые. Потом — снова берёзы. И так — без конца.

Рядом сидел старый унтер-офицер, по имени Семёныч. Ему было под пятьдесят, но выглядел он на все семьдесят. Лицо — как кора, потрескавшееся, серое. Глаза — выцветшие, почти бесцветные, как вода в луже после дождя. Он чистил винтовку — медленно, методично, будто это было единственным, что ещё имело смысл в этом мире.

— Далеко едем, господин лейтенант? — спросил он, не поднимая головы.

— Не знаю, Семёныч, — ответил Алексей.

— А я знаю, — сказал унтер. — Едем на край земли. Туда, где кончаются рельсы. А дальше — либо тайга, либо море. А дальше — либо небо, либо — то, что под небом.

Алексей посмотрел на него.

— А ты бывал там? На краю?

— Бывал, — сказал Семёныч. — В четырнадцатом году. Под Варшавой. Там, где отца твоего убили.

Алексей вздрогнул.

— Ты... знал моего отца?

Унтер кивнул.

— В одном взводе служили. Хороший был человек. Тихий. Пел красиво. Перед боем — всегда пел. «Течёт река, течёт другая...» А потом — перестал петь. И его — перестали.

Он замолчал. Продолжил чистить винтовку.

Алексей смотрел в окно. Мимо проходил лес — бесконечный, чёрный, молчаливый. Тот самый, о котором говорила Анна. Тот самый, в который уходили фигуры в белых рубахах на фреске во дворе-колодце.

— Семёныч, — сказал он. — А ты веришь, что мы — дойдём?

— Дойдём, — ответил унтер. — Только не туда, куда думаешь.

  III

Поезд шёл на север.

Два дня — через Псков. Три — через Новгород. Четыре — через Тихвин. Потом — через Лодейное Поле, где Нева становится широкой, как море, и где когда-то Александр Невский побил шведов. Потом — через Подпорожье, где лес подходил к самым рельсам, и ели смотрели в окна вагона, как молчаливые свидетели.

Алексей считал станции. Записывал их в маленькую книжечку, которую ему дала Анна — ту самую, в которой он когда-то записывал её слова. Теперь он записывал — станции. Как будто это было важно. Как будто, если он запишет всё, — он не потеряется. Как будто путь — это не расстояние, а — память.

 Псков. Дно. Новосокольники. Великие Луки. Холм. Торопец. Великий Новгород. Чудово. Волхов. Тихвин. Лодейное Поле. Подпорожье. Вознесенье. Вытегра. Петровский Ям...

На каждой станции — одна и та же картина. Платформа, заваленная снегом — даже летом, потому что север есть север. Несколько солдат, несколько баб с корзинами, несколько детей с облезлыми лицами. И — тишина. Та самая, о которой говорила Анна. Не городская — давящая. А — пустая. Как будто мир здесь уже кончился, и дальше — ничего.

Поезд стоял по часу, по два, по три. Потом — трогался. И снова — стук колёс. Тук-тук. Тук-тук. Коловерть. Колесо.

Алексей смотрел в окно. И думал о ней.

О том, как она сейчас. Стоит ли у мольберта. Пишет ли его. Пьёт ли мятный кипяток из жестяной кружки. Смотрит ли в окно — на тот же самый лес, который видит он.

Он достал карандаш — обгорелый, с обкусанным концом. Достал клочок бумаги — из той самой книжечки. И начал писать.

 «Анна, моя Дальняя.

 Поезд везёт меня в никуда. Вокруг — лес, да небо, да тишина. Солдаты пьют, матерятся, стреляют в воздух. А я смотрю на мелькающие столбы и думаю о тебе. Ты писала, что камень рассыплется. Он рассыпался, Анна. Под Нарвой. В трёх днях пути от Петрограда. Но твой белый конь всё ещё бежит рядом с вагоном. Я вижу его в окне. Он не знает усталости. Он — как ветер. Как трава. Как свет.

 Храни меня в своей памяти, как икону в красном углу. Если ветер переменится — я вернусь. А если нет — ты знай: я ушёл в свет, а не во тьму.

Твой Алёша».

Письмо он свернул в трубочку. На следующей станции — привязал к столбу телеграфа, надеясь, что почтовый вагон подберёт его. Или — что ветер подхватит. Или — что само Колесо донесёт его до неё.

Потому что он уже не верил в почту. Он верил — в Коловерть.

  IV

Под Архангельском поезд остановился.

Надолго. На целую неделю.

Вокруг — белое море. Серое, холодное, пахнущее рыбой и солью. На горизонте — мачты пароходов, которые уже уходили. Союзники уходили. Генералы — тоже. Оставались только солдаты — такие, как он. Такие, как Семёныч. Такие, как те мальчишки-кадеты, которые сидели в соседнем вагоне и пели тихие песни о России, которой больше нет.

Алексей ходил по берегу. Смотрел на воду. Думал.

Однажды — вечером, когда солнце садилось за лес, и небо становилось золотым, как на её картинах, — он встретил старого священника.

Тот сидел на камне, у самой воды, и смотрел на море. В руках у него был маленький, потёртый требник. Одет он был в чёрную рясу, которая была уже вся в заплатах, и в скуфью, которая когда-то была фиолетовой, а теперь — серой.

— Батюшка, — сказал Алексей, подходя. — Вы откуда?

Священник поднял голову. Глаза у него были — как у Анны. Светлые. Глубокие. С тем самым внутренним светом, который не гас даже в старости.

— Я — отовсюду, — сказал он. — И — ниоткуда. Я — странник. Как и ты.

— А куда вы идёте?

— Туда же, куда и ты, — ответил священник. — Домой.

— А где — дом?

Священник улыбнулся.

— Дом — там, где тебя ждут. А тебя — ждут?

Алексей молчал. Потом сказал:

— Меня ждёт — она.

— Вот видишь, — сказал священник. — Значит, дом — там. Где она.

— А если я не дойду?

— Дойдёшь, — сказал священник. — Потому что тот, кого ждут, — всегда доходит. Даже если — не телом. Так — душой. Даже если — не сюда. Так — туда.

Он встал. Положил требник в карман. Посмотрел на море.

— Море — оно как жизнь, — сказал он. — Вроде — бесконечное. А на самом деле — всё время куда-то течёт. И всё — в одно место. В Небесный Иерусалим. Ты слышал про такой?

— Слышал, — сказал Алексей.

— Вот. Туда мы все — идём. Кто — на корабле. Кто — на поезде. Кто — пешком. А кто — вот так, как я, — сидя на камне. Но — все идём.

Священник перекрестил его. Тихо. Без слов. И пошёл — вдоль берега, в сторону леса. А Алексей остался стоять. Смотрел ему вслед. И чувствовал — что-то внутри него успокоилось. Как будто Колесо — перестало кружиться. Как будто — замерло. Как будто — нашло свою точку.

  V

Через неделю поезд тронулся снова.

Но — не на север. А — на восток.

Командир сказал: «Разворот. Идём в Сибирь. Там — Колчак. Там — наши».

Но «наши» — это было громко сказано. Потому что Колчак уже отступал. Потому что Иркутск был в осаде. Потому что Чехословацкий корпус уже сдался. Потому что вся эта огромная, белая, бесконечная Россия — рассыпалась, как песок, и ничего нельзя было удержать.

Поезд шёл на восток.

Теперь — мимо Вологды. Потом — мимо Кирова. Потом — мимо Перми, где Кама впадает в Волгу, и где когда-то Ермак собирал своё войско, чтобы идти за Урал. Потом — мимо Екатеринбурга, где в подвале Ипатьевского дома — уже расстреляли царя, и где теперь пахло — кровью, которая не смывалась.

Алексей смотрел в окно. И писал.

«Анна.

Мы идём в Сибирь. В мою Сибирь. Я еду домой — но не к тому дому, где я родился. А к тому, который ты мне показала. В траве. В ветре. В небе.

 Семёныч говорит, что мы едем на край земли. А я думаю — что мы едем на край неба. Потому что чем дальше мы идём — тем ниже становится небо. И тем ближе — оно.

Я видел сегодня священника. На берегу Белого моря. Он сказал мне: тот, кого ждут, — всегда доходит. Я верю ему. Потому что меня — ждёшь ты.

 А значит — я дойду.

Твой Алёша».

Письмо он отправил на станции — через начальника эшелона, который обещал передать его с почтой. Но Алексей уже не верил, что письмо дойдёт. Он верил — что оно дойдёт само. Что слова — они как семена. Их бросают в ветер — и они летят. И если ветер — добрый, — они долетают до того, кому предназначены.

 VI

В вагоне — становилось всё теснее.

На каждой станции — подсаживались новые. Беженцы. Офицеры без частей. Раненые. Кадеты — мальчишки по пятнадцать, шестнадцать лет, с лицами, которые уже постарели на двадцать. Монахини — из закрытых монастырей. Купцы — из разорённых лавок. Профессоры — из университетов, которые уже не работали.

Все — ехали на восток. Все — бежали от того, что было за спиной. Все — искали того, чего не было впереди.

Алексей слушал их разговоры.

Один — говорил про золото, которое он спрятал в подвале, и которое теперь, может быть, уже нашли красные. Другая — про сына, которого она оставила в Петрограде, и которого, может быть, уже забрали в детдом. Третий — про библиотеку, которую он сжёг сам, чтобы она не досталась врагу. Четвёртая — про икону, которую она спрятала в печи, и которая теперь — единственное, что у неё осталось.

Алексей слушал — и думал: все они — как он. Все они — потеряли что-то. Все они — ищут что-то. Все они — едут в никуда.

И только он — знает, куда едет.

Потому что у него — есть Анна. А значит — у него есть — дом.

  VII

Однажды ночью — поезд остановился.

Не на станции. А — посреди леса. Просто так. Потому что — дальше некуда. Потому что — рельсы кончились. Или — потому что машинист устал. Или — потому что Колесо сделало очередной поворот.

Алексей вышел из вагона.

Лес стоял — чёрный, молчаливый, бесконечный. Ели, сосны, кедры — всё, о чём говорила Анна. Всё, что она рисовала на своих холстах. Всё, что было — Урёма.

Он стоял — и смотрел. И чувствовал — что лес смотрит на него в ответ.

Не глазами. Не словами. А — чем-то другим. Тем, что находится за глазами. Тем, что — в самой глубине.

— Ты пришёл, — прошептал лес.

— Я пришёл, — ответил Алексей.

— Зачем?

— Я не знаю. Меня — ведёт Колесо.

— Колесо — ведёт всех, — сказал лес. — Но не все — слышат его. А ты — слышишь. Потому что ты — семя. Тебя посадили в эту землю. И ты — прорастёшь.

— А когда?

— Когда придёт время, — сказал лес. — А время — оно не здесь. Время — там. В Небесном Иерусалиме.

Алексей стоял. Смотрел на лес. И чувствовал — что он — не один. Что с ним — все. Все, кто шёл по этой земле до него. Все, кто пойдёт после. Все, кто любил. Все, кто страдал. Все, кто — верил.

И — он — один из них.

Он вернулся в вагон. Лёг на нары. Закрыл глаза.

И — услышал стук колёс. Хотя поезд стоял.

 Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Коловерть.

 VIII

Утром поезд тронулся снова.

Теперь — медленно. С трудом. Как будто рельсы были — не железные, а — живые. Как будто земля — не хотела пускать его дальше.

За окном — уже была Сибирь.

Настоящая. Не та, что под Петроградом, где лес — чахлый и корявый. А та, о которой он рассказывал Анне. Чёрная, вековая, молчаливая. Деревья — огромные, в два-три обхвата. Ели — до самого неба. Кедры — с шишками, тяжёлыми, как кулаки. Лиственницы — с хвоей, которая пахла мёдом и смолой.

Алексей смотрел — и узнавал.

Это была — его Сибирь. Та, в которой он родился. Та, которую он оставил. Та, которая — ждала его.

— Семёныч, — сказал он. — Мы — дома.

Унтер посмотрел в окно. Кивнул.

— Дома, — сказал он. — Только дом — он не тот, что был. Дом — он — новый.

— А какой?

— А такой, — сказал Семёныч, — какой ты сам себе построишь. Из того, что осталось.

Алексей посмотрел на него. И понял: Семёныч — прав. Потому что дом — это не стены. Дом — это — то, что внутри. А внутри у него — была Анна. Её глаза. Её голос. Её руки, испачканные краской. Её картины. Её свет.

И этот свет — шёл с ним. Через тайгу. Через степь. Через мёрзлую землю. Через Коловерть. Через всё.

 IX

На одной из станций — в маленьком, забытом богом городке, где даже названия не было на вывеске, — Алексей сошёл.

Не навсегда. А — на час. Чтобы — подышать. Чтобы — посмотреть. Чтобы — почувствовать землю под ногами.

Городок был — маленький. Две улицы. Церковь — закрытая, с заколоченными дверями. Несколько домов — деревянных, покосившихся, с резными наличниками, которые когда-то были белыми, а теперь — серыми.

Он шёл по улице. Смотрел на дома. На заборы. На собак, которые лежали под заборами и смотрели на него — без злобы, без страха, а — с пониманием. Как будто они — тоже знали, что он — странник. Как будто они — тоже ждали чего-то.

У колодца — стояла старуха. Черпала воду. Увидела его — остановилась.

— Откуда, сокол? — спросила она.

— С запада, — ответил он. — Из Петрограда.

— А куда едешь?

— На восток, — сказал он. — В Сибирь.

— Далеко, — сказала старуха. — А зачем?

— Меня — ждут, — сказал он.

Старуха посмотрела на него. Долго. Так долго, что ему стало неловко. Потом — улыбнулась.

— Кого ждут — того — найдут, — сказала она. — Иди, сокол. Иди. А я — за тебя помолюсь.

Она перекрестила его. Трижды. Медленно. Как крестят — на прощание. Как крестят — навечно.

Алексей поклонился ей. В пояс. Как кланяются — матери. Как кланяются — земле.

И пошёл обратно — к поезду.

А старуха осталась стоять у колодца. Смотрела ему вслед. И шептала:

— Иди, сокол. Иди. А белый конь — тебя дождётся.

 X

Поезд тронулся.

Снова — стук колёс. Тук-тук. Тук-тук. Коловерть. Колесо.

Алексей сел у двери. Смотрел в окно. Мимо проходила тайга — бесконечная, чёрная, молчаливая. Та самая, о которой он рассказывал Анне. Та самая, которую она рисовала. Та самая, в которую уходили фигуры в белых рубахах.

Он достал карандаш. Достал бумагу. И написал — последнее письмо.

«Анна.

 Я еду домой. В мою Сибирь. В тайгу. В лес. В Урёму.

 Здесь — небо низкое. Здесь — деревья огромные. Здесь — земля пахнет смолой и мёдом. Здесь — я — дома.

Но дом — он не там, где я родился. Дом — он там, где ты. И пока ты — рисуешь меня — я — есть. Пока ты — держишь свет — я — иду.

Если ветер переменится — я вернусь. А если нет — ты знай: я ушёл в свет. И — жду тебя.

Твой Алёша».

Письмо он не отправил. Он — сжёг его.

На маленькой железной печке, которая стояла в углу вагона. Бумага горела — медленно, тихо. И — светилась. Тем самым светом, о котором говорила Анна. Тем самым — белым, нестерпимым.

Потому что он понял: письмо — не нужно. Потому что слова — они — как семена. И если ты — бросил их в огонь — они — прорастут. В другом месте. В другом времени. В Небесном Иерусалиме.

 XI

Поезд шёл.

Всё дальше. Всё глубже. Всё тише.

Станции становились всё реже. Деревня — всё дальше. Лес — всё ближе. Небо — всё ниже.

Алексей смотрел в окно. И видел — как за деревьями, в просветах, мелькает что-то. Белое. Светлое. Как будто — снег. Хотя — лето. Как будто — свет. Хотя — вечер.

— Семёныч, — сказал он. — Что это?

Унтер посмотрел в окно.

— Это — Байкал, — сказал он. — Мы — приехали.

Алексей посмотрел. И увидел.

Озеро — огромное, бесконечное, как море. Вода — синяя, прозрачная, такая, что видно дно. А над водой — небо. Золотое. То самое, которое Анна рисовала на своих холстах. То самое, которое — было в Небесном Иерусалиме.

Поезд остановился.

Алексей встал. Вышел.

И — почувствовал: он — дома.

Не в Сибири. Не в тайге. Не в России, а — там, том месте, о котором говорила Анна. В том месте, где нет камня. Где нет войны. Где есть только — трава. И свет. И — она.

Он закрыл глаза.

И — услышал её голос.

 «Иди, Алёша. Иди. А я буду ждать. Я буду рисовать. Я буду держать свет. Пока ты не вернёшься. Или пока я не приду к тебе».

Он улыбнулся.

И — пошёл.

Вдоль берега. По песку. По воде. По свету.

А поезд — остался позади.

А Коловерть — сделала очередной поворот.

А белый конь — побежал рядом.

И — не отставал.

Никогда.