Звон

Звон

1.

Гримёрка была маленькая, но он любил её больше, чем любую другую комнату в этом здании. Пахло пудрой и старым деревом. Гримёрный столик стоял, кажется, с тех времён, когда телевидение ещё было чёрно-белым. Три лампы по краю зеркала не горели — не разрешал менять, привык к неровному, желтоватому свету. Всё остальное в студии вылизано до пластикового блеска: новая техника, хром, стекло. А здесь сохранилось что-то прежнее. Самого прежнего не застал, но нравилось думать, что оно было. Иллюзия преемственности, традиции, корней — хотя корней у него не было никаких, кроме телевизионного кабеля.

Девушка-гримёр работала молча. Пудра. Корректор. Растушёвка. Пальцы порхали по лицу, не касаясь — профессионально, безлично. Закрыл глаза и слушал, как за стеной гудит аппаратная. Ровный, низкий звук. Почти как море. Почти как тишина.

— Готово.

Из зеркала смотрел мужчина пятидесяти двух лет. Тяжёлое лицо, мешки замазаны, носогубные складки припудрены ровно настолько, чтобы выглядеть «настоящим». Продюсер когда-то сказал: «Ты должен быть лицом, которому верят. Не красавцем. Не вождём. Соседом, который знает больше, чем ты, и говорит громче, потому что имеет право». Запомнил. Всегда запоминал такие вещи — не из тщеславия, из профессионализма. Это была его работа. Он делал её хорошо и любил.

В дверь постучали.

— Пять минут.

Надел пиджак, поправил галстук. Узел идеальный. Поправил ещё раз — машинальный жест, часть образа. «Смотри, галстук поправляет, — говорили люди дома. — Сейчас начнёт».

Коридор пах пылью и электричеством. У входа в студию ждали трое. Лысый жевал и вытирал пальцы салфеткой. Женщина в бордовом поправляла микрофон и что-то шептала администратору — не просила, распоряжалась. Третий, молодой, стриженый, с тяжёлой челюстью, стоял молча и смотрел в телефон. Каждый здесь по одной причине: умели говорить что требовалось с выражением искренности на лице. Актёры без театра. Эксперты без науки. Граждане без сомнений.

— Здорово.

— Здорово, — нестройно ответили они.

Вошёл в студию. Его стол. Его кресло. Его камера. Свет ещё не горел — только дежурный, синеватый, как в операционной. Провёл ладонью по столешнице — сухо, прохладно. Вспомнил, как много лет назад дрожали руки. Сейчас — нет. Спокойствие автоматизма.

Вбежал редактор — всклокоченный, с мятой папкой, наушник болтается на шее. Всегда вбегал, сколько герой его помнил. Раньше — чтобы успеть к началу. Теперь — потому что боялся опоздать с правками, которые требовали сверху.

— Значит, так. — Упёрся руками в стол, наклонился. — У нас проблемы. Серьёзные. Рейтинги пикируют второй месяц. Мне сверху звонят. Спрашивают: что с вашим ведущим? Почему аудитория перестала верить? Почему достоверность — ноль? Что мне им отвечать? Что ты устал? Что выдохся? Что списался?

Выпрямился. Заходил вдоль стола — три шага туда, три обратно. Папку не выпускал, комкал в пальцах.

— Ты выходишь в кадр — и фальшивишь. Технически всё чисто. Галстук. Голос. Паузы. Школа. Но искренность ушла. Напрочь. Ты правильно говоришь, а в это больше не верят. Раньше верили. Раньше у людей мурашки были. А теперь что? Пусто. Ты как актёр, который забыл, зачем вышел на сцену. И аудитория это чует. Не знаю как — но чует. Фальшь с экрана лезет в каждую квартиру. И люди выключают. Не переключают — выключают. Понимаешь разницу?

Остановился. Посмотрел в глаза — не как начальник, как человек, который тоже боится.

— Если ты сейчас не вернёшь доверие — всё. Никакие эксперты не вытянут. Никакая тема. Ты станешь просто шумом. Фоном. Белым шумом между рекламой. И тогда — всё. Обоим всё. Ты этого хочешь?

— Нет.

— Тогда работай! Тема — единство. Вступление — минута. Сделай так, чтобы я поверил. Не зритель — я. Если я поверю — и там поверят. Потом эксперты — сорок минут. Лысого разгоняй до крика, он вчера вялый был. Женщину страви с ним по-настоящему, а не так, чтобы глаза закатывала и молчала. Стриженого почаще — они платят за каждый выход, пусть отрабатывает, а не сидит памятником. Хронометраж — час тридцать. Текст в суфлёре — для подстраховки. Но ты же...

— Своими словами. Знаю.

Редактор замер на секунду. Выдохнул — коротко, резко, как перед прыжком.

— Знаешь. Вот и докажи. Что не сдулся. Что ещё можешь. Что рано нас хоронить. Давай.

Исчез — так же быстро, как вбежал. Только воздух качнулся.

Зажужжало. Лампы ударили светом — ярким, тёплым, почти солнечным, но искусственным. Зажмурился на секунду. Камера смотрела чёрным зрачком.

В ухе: «Готовность тридцать. Тишина в студии».

Эксперты расселись. Лица перестроились. Лысый стал Знанием. Женщина в бордовом — Чувством. Стриженый — Силой. И он сам сейчас перестанет быть собой.

— Готовность десять. Пять. Четыре. Три.

Красная лампочка зажглась.

— Добрый вечер. Сегодня без цифр. Без сводок. Без аналитики. Сегодня о главном. О том, без чего всё остальное не имеет смысла. О единстве.

Пауза. Камера крупно.

— Единство. Слышите? Не пустой звук. Не лозунг. Не строчка в отчёте. Позвоночник. Сломаешь — и всё. Тело ещё шевелится, но уже не встанет. Никогда.

Тихо, почти интимно. Зритель подавался вперёд.

— Они знают это. Всегда знали. Поэтому бьют сюда. В связующее. Они говорят: вы разные. Вы не сможете быть вместе. Разойдитесь. Каждый сам за себя. — Повысил голос, но ещё не кричал. — И знаете, зачем? Боятся. Боятся, когда мы вместе. Боятся, когда плечом к плечу. Боятся, когда мы одно.

Встал. Медленно. Не вскочил — поднялся, как уставший человек перед долгим разговором.

— А мы — мы разные. Да. Разная работа. Разные дома. Разные судьбы. Но есть то, что выше разницы. Выше личного. Выше страха. Выше выгоды. — Набрал воздух. Взорвался: — Это мы! Общее мы! Не продаётся! Не покупается! Не измеряется рейтингом! Не голосуется! Не обсуждается! Либо есть — либо нас нет! Нет! Вообще нет! Никого!

Сорвался на крик. Камера дрогнула. Прошёл перед столом, рубанул воздух.

— Они хотят, чтобы нас не было! Хотят! Мечтают! Каждый день! Каждый час! Каждую минуту! А мы — мы есть! И будем! Будем! Будем!

Замолчал. Тишина. Четыре секунды. Пять. Стоял, опустив голову. Потом поднял глаза. Голос стал тихим, почти усталым. Сел. Отпил воды. Галстук поправил. И снова голос пошёл вверх — но теперь жёстче, без пафоса.

— А они — они ждут. Ждут, когда устанем. Перестанем. Забудем. Предадим. Разойдёмся поодиночке — так ведь легче? Проще? Безопаснее? Не дождутся! — Кулаком по столу. — Никогда! Ни за что! Ни при каких обстоятельствах! Не сдадимся! Не сломаемся! Не предадим!

Выдохнул. Почти шёпотом:

— Вот о чём сегодня. О единстве. Почему они его боятся. И почему мы его не отдадим. Никому. Никогда. Поехали.

Развернулся к экспертам. Лысый уже на низком старте, грудь на столе. Знал: сейчас лысый начнёт орать, женщина — закатывать глаза, стриженый — резать правду-матку. Каждый жест наперёд. И всё равно удовольствие — как дирижёр перед симфонией.

— Единство — это основа! — лысый выстреливал. — Всё! Абсолютно всё на единстве! Не будет единства — не будет ничего! Ни экономики! Ни порядка! Ни будущего! Они понимают, поэтому бьют сюда! В сердце! В самое сердце!

— Да подождите вы! — женщина выставила ладонь. — Опять основа! Единство — не философия! Не абстракция! Люди! Живые люди! Вы говорите, будто единство с неба падает! А оно не падает! Его строят! Каждый день! Каждым выбором!

— Строят?! — лысый всплеснул руками. — Кто строит?! Вы?! Я?! Единство либо есть, либо нет! Как воздух! Вы же не строите воздух! Вы им дышите!

— Воздух не строят, но за воздух борются! — она рубанула ладонью по столу, стакан с водой подпрыгнул. — И за единство борются! Если не бороться — не будет! Отберут! Разворуют! Растопчут!

— Борются! — лысый захохотал. Ему нравилось, как он хохотал. — Единство не в борьбе! В крови! В почве! В истории! Мы веками вместе! Нас пытались разъединить — не вышло! И сейчас не выйдет! Потому что это здесь! — ударил себя в грудь.

— Здесь! — передразнила женщина. — Здесь — мало! Инстинкт! Животное! Единство — сознательный выбор! Каждый день выбираем быть вместе! Если перестанем — никакая кровь не поможет!

— Кровь! — рявкнул лысый.

— Выбор! — выкрикнула женщина.

Сейчас у лысого лопнет сосуд на лбу. Не в первый раз.

— Порядок, — сказал стриженый.

Все замолчали. Негромко, но после крика — как гиря на стекло. В тишине — особая сладость. Знал, что замолчат. Замолчали.

— Кровь — разная. Выбор — шаткий. Порядок — держит. Единство — это порядок. Каждый на своём месте. Делает. Не выбирает. Не болтает.

— Я не болтаю! — взвилась женщина. — Я о людях! О живых! О душе! О вере! Что порядок без веры?! Что порядок без души?!

— Порядок без души — дисциплина. Дисциплина держит лучше веры. Вера шатается. Дисциплина стоит.

— Это казарма! — лысый развернулся всем телом. — Это муштра! Единство — общая цель! Общая мечта! Будущее! А не все по струнке!

— Мечта без порядка — болтовня. Цель без дисциплины — фантазия. Будущее без порядка — хаос. Хаос — смерть.

Поднял обе ладони:

— Стоп! Интересно! Кровь! Выбор! Порядок! Три ответа! И все три — верные! Единство — и в крови, и в выборе, и в порядке! Одно без другого не работает! Кровь без выбора — слепая! Выбор без порядка — хаос! Порядок без крови — мёртвый! А всё вместе — мы! Живые! Сильные! Непобедимые!

Продолжили.

Спорили про внешних и внутренних. Про цену единства. Про тех, кто не хочет платить, и тех, кто хочет, но не может. Про будущее, в которое надо идти вместе — или не идти никак. Стриженый вклинивался: «Лишние — вон», «Дело, не слова», «Кто не с нами — тот против», «Слабость — угроза», «Угроза — устранение». Женщина хваталась за голову, хохотала, закатывала глаза. Лысый бил кулаком, брызгал слюной, кричал до хрипоты. Вёл их — сталкивал лбами, разнимал, подбрасывал дров. Чувствовал зал — невидимый, тысячеголовый, дышащий в такт. Чистый кайф. Сорок минут как десять.

В наушнике: «Блок закрываем. Переход на рубрику через тридцать».

Поднял руку — все замолчали.

— Вот! Вот это и есть единство! Спорим! Кричим! Доказываем! Но мы — вместе! Потому что мы — одно! И пока говорим — живы! Пока спорим — дышим! Пока вместе — не сломать! Не разорвать! Не уничтожить! Никому! Никогда! Ни за что!

Перевёл дыхание. Галстук поправил.

— Они хотят, чтобы мы замолчали. Чтобы перестали спорить. Чтобы стали удобными. Тихонькими. Послушными. Не дождутся. Будем говорить. Будем спорить. Будем кричать. Потому что в споре рождается истина. А истина — наша. — Пауза. Вдох. Взрыв: — Наша истина! Наша правда! Наша сила!

Встал. Подошёл к камере.

— Мы — одно. И не отдадим никому. Ни тем, кто снаружи. Ни тем, кто внутри. Ни тем, кто сомневается. Ни тем, кто боится. Мы — одно. И так будет всегда. Всегда.

Заставка.

Отстегнул микрофон. В ушах звон — высокий, тонкий. Ноги затекли. Эксперты расслаблялись — каждый по-своему. Лысый вытирал лоб салфеткой — той самой, в которую до эфира сморкался, — сунул в карман, достал новую, победно хмыкнул. Всегда хмыкал после удачного эфира — как будто гол забил. Женщина пила воду, держа стакан двумя руками, мизинец отставлен — напряжённый, негнущийся, будто всё ещё спорила, но молча. Поправила причёску — медленно, с видом примадонны после бенефиса. Стриженый сидел неподвижно. Потом достал из-под стула пакет молока, надорвал, отпил. Глядя в стену. Поставил. Уголок рта дёрнулся — не улыбка, тень. Стриженый был доволен.

— Кофе?
— Коньяк.

В гримёрке было тихо. Сел к зеркалу, ослабил узел галстука. Лицо — усталое, серое, с потёками грима. Закрыл глаза. Открыл. Достал из ящика стакан. Плеснул из фляжки. Выпил.

Вспомнил вдруг: детство, тёмная комната, страх. Отец: «Не бойся, ты же мужчина». И он тогда впервые сделал убедительное лицо сам. Без грима. Без подсказок. Просто взял и сделал. Спокойное. Уверенное. Отец кивнул и вышел. Остался в темноте — с лицом, которое больше не боялось. Понравилось.

Поднял глаза к зеркалу. На секунду показалось — оттуда смотрит тот самый мальчик. С тем самым лицом. Спокойным. Уверенным. Совсем не детским. Моргнул — мальчик исчез. Осталось лицо, которое сделала гримёрша. Привычное. Чужое. Рабочее.

— Хорошо.

Мальчик в зеркале не ответил.

2.

Лифт был пустой, зеркальный, с мягкой подсветкой. Прислонился к стене, закрыл глаза. Кабина поплыла вверх, и вместе с ней поплыли остатки эфира — обрывки фраз, стук кулака, молоко стриженого. Зачем помнил такие вещи?

Двери разъехались. Прихожая встретила тишиной и запахом чистящего средства. Домработница приходила по вторникам и пятницам — сегодня вторник. Пол блестел. На кухне горел свет.

Жена сидела за столом с чашкой чая. В халате, без макияжа, волосы в хвост — но даже так видно: моложе. Лет на пятнадцать. Может, на двадцать. Уже не помнил. Когда познакомились — она студентка, он звезда. Теперь она жена звезды, а он просто немолодой мужчина с падающим рейтингом. Листала ленту — его. Смотрела комментарии под вчерашним эфиром. Не подняла глаз.

— Отработал?
— Отработал.

Достал из шкафа стакан, плеснул. Сел напротив. Она посмотрела — не на лицо, на стакан.

— Рейтинг?
— Держится.
— Падает.

Промолчал. Она закрыла планшет.

— Может нам уехать? Пока мы ещё хотим. Пока ты ещё можешь уехать красиво, а не после того, как окончательно спишут.

— Пока мы ещё хотим. Хорошая формулировка.

Обернулась. Посмотрела в лицо — впервые за вечер.

— Ты же понимаешь, что тебя уже почти не слышат. Молодой, новый формат, тихий голос.
— Ты же сам учил: зритель хочет нового.
Вот тебе новый.

— А ты чего хотела? — спросил он вдруг.
Она замерла. Сигарета дымила между пальцев.
— Я хотела… — начала и не закончила. — Неважно.

— Сообщение прислали. «Завтра будет молодой».

— Ну вот. — Взяла с подоконника пачку, закурила. Раньше не курила. Начала год назад. — Поздравляю.

— Спасибо.

Выпустила дым в потолок.

— Я не шучу. Давай уедем. Я работать не буду — ты работать не будешь. Будем жить у тёплого моря, как все приличные люди. Что тебя держит?

Хотел сказать — «не знаю». Потом — «привычка». Потом — «страх». Сказал:

— Эфиры.

Затушила сигарету. Прошла мимо. У двери остановилась.

— Я не хочу тонуть здесь. Буду с тобой или без тебя — решать тебе.

Вышла.

Он подошёл к окну. Город внизу — огни, магистрали, тёмные пятна парков. Где-то там, в этих огнях, те, кто полтора часа назад смотрел с экрана. Разошлись по кухням и спальням. Выключили телевизор. Легли. Завтра работа, пробки, кредиты. Не думают о единстве. Вообще ни о чём не думают — и в этом правда.

Прошёл в гостиную. Сел в кресло. На стене фотография — он, жена, море, южная страна. Четыре года назад. Белая вилла, бокалы, закат. Тогда только купил этот дом. Сказал: «Это на будущее». Она ответила: «Красиво». И улыбнулась. Тогда ещё улыбалась.

Телефон на подлокотнике. Сообщение от продюсера: «Завтра без тебя. Дальше — посмотрим».

3.

Утром не поехал в студию. Жена ушла рано — то ли спортзал, то ли косметолог, не запоминал. Остался один.

Сварил кофе. Выпил у окна. Город серый, плоский, без теней. Солнце низко над крышами, но не грело — просто обозначало утро. Включил телевизор. Утренний эфир. Молодая ведущая читала по суфлёру, улыбалась. Выключил. Ничего не изменилось. Мир продолжался без него.

Вечером снова сел перед телевизором. В семь пятнадцать начиналось его шоу. Всегда начиналось. Сегодня в семь пятнадцать началось не его.

Заставка новая — быстрая, резкая. Молодой сидел в его кресле. Пиджак без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Не кричал, не бил кулаком. Говорил спокойно, почти лениво. Но пальцы, он заметил, мяли уголок сценария. Как у него когда-то. Давно. Камера брала крупно — так же крупно, как и его.

Эксперты были другие. Не лысый, не женщина в бордовом, не стриженый. Новые лица. Моложе. Говорили спокойно, без крика. Он не знал, куда делись прежние. Может, тоже списали. Может, сами ушли. Может, сидели сейчас у экранов, как он, — смотрели и не верили. Никто не позвонил.

Включил звук.

— Мы не будем кричать, — говорил молодой и улыбался. — Кричать — это от бессилия. А мы сильные. Мы просто делаем. Без шума. Без истерик. Без лишних слов. Нас и так слышат.

Новые эксперты закивали. Никто не хмыкал, не закатывал глаза, не пил молоко из пакета. Работали чисто.

Он чувствовал — аудитория снова верила. Не ему. Молодому.

Выключил телевизор.

Тишина. Чёрный экран. В нём отражалось лицо — без грима, без убедительности. Просто лицо. Усталое. Серое. Домашнее.

Телефон молчал. Ни сообщений, ни звонков.

Взял телефон. Набрал продюсера. Ответил после пятого гудка.

— Да?
— Это я.
— Узнал. Чего хотел?
— Спросить. Молодой — это навсегда? А как же я?

Продюсер вздохнул.

— А что ты? Смотрят ещё. Но меньше. Ты стал неубедителен. Тебе перестают верить. А молодому верят.

— Я столько лет...

— И что? Ты как пустая зажигалка. Чиркаешь, но уже не горишь.

— Всё? У меня эфир через час.
— Всё.
— Ну давай.

Гудки.

Посмотрел на чёрный экран. Там, в темноте, всё ещё сидел молодой. Улыбался. Говорил без крика. Делал рейтинг.

4.

Уехали через месяц. Быстро, скомканно, без прощаний. Квартиру продали. Вилла у моря приняла тишиной и запахом старой побелки. Первые недели было почти хорошо. Море шумело. Солнце грело. Жена снова улыбалась — сперва.

Он не работал. Она не работала. Деньги таяли. Вилла тянула деньги, как бездонная яма. Жена — ещё быстрее. Рестораны, платья, выезды, картины местных художников, винные курсы, новая коллекция сумок.
Раньше это было частью пакета: успешный ведущий, молодая жена, карта без лимита. Теперь ведущего не было. Привычки остались.

Однажды вечером села напротив. Не с чашкой чая, как тогда. С бокалом вина. Молчала долго.

— Деньги кончаются.
— Знаю.
— И что ты собираешься делать?
— Пока не знаю.

Она посмотрела на него — не на стакан, а в лицо.

— Ты вообще что-нибудь собираешься? Или так и будешь сидеть у моря?

— Ты же сама хотела уехать.

— Я хотела уехать с успешным мужчиной. А не со стариком с видом на море.

Молчал.

— Я не для того выходила за тебя. Ты был звездой. Ты был будущим. А теперь ты никто. Ошибка. Моя ошибка.

Посмотрел на неё. Вспомнил гримёрку, три лампы, убедительное лицо. Вспомнил студию, тысячи зрителей, аплодисменты. Вспомнил продюсера: «Ты зажигалка. Чиркаешь, но не горишь».

— Я что-нибудь придумаю.

— Придумай. Только быстрее. Ещё пара месяцев — и нам не на что будет жить.  Она смотрела на море — не на него. Руки дрожали. Впервые он заметил это.
— Я не хочу обратно, — сказала она тихо. — Ты понимаешь? Я не хочу, чтобы всё это кончилось. Чтобы мы стали… никем.

Вышла.

Сидел на террасе, смотрел на море. Тёплое, спокойное, равнодушное. Где-то там, за горизонтом, осталась студия. Молодой всё ещё сидел в его кресле. Улыбался. Говорил без крика. Рейтинг рос.

Она была права. Не насчёт денег. Насчёт «никого».

Взял телефон. Пролистал контакты. Нашёл номер бывшего редактора — того, что уволили года три назад. Тот ушёл на другую сторону, звал с собой. Тогда отказался...

— Слушаю, — без удивления, будто ждал.

— Это я. Мне нужна работа.

Пауза.

— Завтра. Полдень. Адрес пришлю.

Гудки.

5.

Студия меньше. Беднее. Никакого хрома и стекла — белые стены, стол, камера. Но свет тот же — яркий, тёплый, почти солнечный. И красная лампочка зажигалась так же. И в ухе так же шуршало: «Готовность тридцать. Тишина в студии».

Сидел за столом. Пиджак, галстук, убедительное лицо. Гримёрша другая, но работала так же молча. Пудра. Корректор. Растушёвка. Закрыл глаза — можно представить, что ничего не изменилось.

Заглянул редактор — тот самый. Зашёл спокойно, без папки, без наушника. Улыбнулся:

— Тема — продажная система. Вступление — три минуты. Пафос, напор, без шуток. Потом спокойный разбор. Хронометраж — полчаса. Гонорар — как договаривались.

— Хорошо.

Редактор кивнул и вышел. Здесь никто не бегал.

В ухе: «Готовность десять. Пять. Четыре. Три».

Красная лампочка.

— Добрый вечер. Сегодня без цифр. Без сводок. Без аналитики. Сегодня о главном. О том, как единство, о котором кричат, стало пустым звуком.

Пауза. Камера крупно.

— Единство. Слышите? Они повторяют это слово каждый день. Как заклинание. Но спросите себя: вы его чувствуете? Нет. Его выпотрошили. Высушили. Превратили в лозунг. Им не нужно ваше единство. Им нужно, чтобы вы стояли плечом к плечу — и молчали. Одно тело. Без головы. Без воли.

Встал. Медленно.

— Они говорят: не продаётся. А сами проданы. Они говорят: мы одно. А сами делят. Они тратят миллионы — вы считаете центы.

Набрал воздух. Взорвался:

— Они не единство! Они — страх! Слабость! Гниль! Труха! Изнутри! Как всё, что держится на лжи!

Перевёл дыхание. Сел. Отпил воды. Галстук поправил. И снова голос пошёл вверх — но теперь жёстче, без пафоса.

— А они — они ждут. Ждут, когда вы устанете. Перестанете думать. Забудете. Поверите. Разойдётесь по одному — так ведь легче? Проще? Безопаснее? Не дождутся! — Кулаком по столу. — Хватит! Хватит слушать! Хватит верить! Думайте сами! Сами!

Выдохнул. Почти шёпотом:

— Вот о чём сегодня. О единстве, которое украли. Кто украл. И как вернуть. Поехали.

Заставка.

Отстегнул микрофон. Ноги не затекли — полчаса, не час пятьдесят. В ушах знакомый звон. Прошёл в гримёрку — маленькую, без трёх лампочек, без старого дерева. Просто комната с зеркалом.

Сел. Посмотрел на себя. Лицо то же — усталое, серое, с потёками грима. Привычное. Чужое. Рабочее. Как раньше...

Достал из ящика стакан. Плеснул коньяку. Выпил.

— Хорошо, — сказал он зеркалу.

Зеркало не ответило. Теперь было всё равно.

6.

Возвращался с эфира по набережной. Море шумело слева, справа горели окна ресторанов. Жена прислала: «Устрицы? Значит, всё хорошо». Не ответил.

Дома встретила в новом платье. Коротком. Дорогом. Не спросил, сколько стоит. Не сказала. Налил коньяку. Она — вина.

— Завтра эфир?
— Завтра.
— Хорошо. — Она подошла, поправила ему воротник. — Только не кричи слишком долго. У тебя голос садится.

Улыбнулась. Поправил галстук — машинально, хотя галстука уже не было. Просто привычка. Просто жест.

Завтра снова сядет перед камерой. Снова сделает убедительное лицо. Снова будет кричать. О системе. О гнили. О лжи. Слова те же — только вектор другой. Но это неважно. Важно, что платят. Важно, что жена снова улыбается. Важно, что море шумит.

Допил коньяк. Посмотрел на себя в тёмное окно. Оттуда смотрел мужчина пятидесяти двух лет. Усталое лицо. Убедительное лицо. Не своё. Давно не своё.

— Работаем.

Стекло не ответило.

Налил ещё.