Выхода нет

Человеческая мысль веками бьётся в тисках двух фундаментальных концепций счастья, и обе они при ближайшем рассмотрении оказываются изощрёнными формами экзистенциального насилия.
Первая досталась нам от античности. Её наиболее жёсткую формулировку вложил в уста хора Софокл в финале «Царя Эдипа»: не называй человека счастливым, пока не увидишь его последний день. Промежуточных итогов не существует. Ты можешь быть мудрецом, героем, законодателем, любимцем богов и завистью соседей, но если на последнем повороте судьба столкнёт тебя в пропасть, вся предыдущая жизнь будет пересчитана задним числом и признана ошибкой.
Счастье здесь существует только в прошедшем времени. Пока человек жив, его дело остаётся открытым. Он находится под следствием, а окончательный приговор будет вынесен лишь у самой могилы. Точнее, уже за ней.
Это мировоззрение порождает особую форму недоверия к настоящему. Любая радость оказывается предварительной. Любой успех временным. Любая гармония подозрительной. Над каждым счастливым мгновением уже нависает тень вопроса: а чем всё закончится?
Через две тысячи лет европейская культура создала прямо противоположную модель. Гёте заставил Фауста подписать договор, согласно которому гибель наступит не в момент страдания, а в момент удовлетворения. Стоит герою произнести: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно», и он проиграет.
На первый взгляд это полный разрыв с античностью. На деле перед нами та же камера, вид сбоку и с другой дверью.
Если Софокл запрещает человеку доверять настоящему из-за страха будущего, то Гёте запрещает ему доверять настоящему из-за культа будущего.
Здесь уже не рок караулит тебя в конце пути. Здесь сам покой объявляется подозрительным. Любая остановка становится деградацией. Любая завершённость воспринимается как смерть. Счастье превращается в вечный проект самого себя. Человек обязан непрерывно перерастать собственные достижения, разрушать достигнутое ради следующего шага и относиться к любой вершине как к временной стоянке.
Античность парализует человека недоверием к настоящему. Фаустианство обесценивает настоящее ради будущего. Но результат оказывается удивительно похожим.
В одном случае нельзя быть счастливым сейчас, потому что неизвестно, чем всё закончится.
В другом случае нельзя быть счастливым сейчас, потому что нельзя останавливаться.
Софокл и Гёте выглядят противниками только на расстоянии. Вблизи становится видно, что они охраняют разные стены одной и той же тюрьмы.
Когда это противоречие становится слишком очевидным, возникает соблазн найти третью дверь.
Обычно она выглядит весьма привлекательно: раз уж невозможно победить ни рок, ни бесконечную гонку прогресса, значит следует отказаться от великих систем вообще. Перестать думать о судьбе человечества, вечности и смысле истории. Зашторить окна. Налить бокал вина. Сесть на террасе с видом на море. Наслаждаться закатом. Жить здесь и сейчас.
Иными словами, совершить старую как мир операцию по локальному обезболиванию бытия.
Проблема лишь в том, что это не решение -это способ временно не смотреть на проблему.
Человек, однажды увидевший трагическую конструкцию собственного существования, уже не способен полностью раствориться в бытовом эпикуреизме.
Сидя на террасе, он всё равно возьмёт с собой самого себя.
Вместе с вопросами.
Вместе со страхами.
Вместе с пониманием конечности.
Он либо начнёт по-софокловски всматриваться в горизонт, задаваясь вопросом, как долго продлится этот покой и какую цену выставит за него судьба, либо через некоторое время ощутит знакомый фаустианский зуд и примется проектировать реконструкцию террасы, расширение винного погреба или новый смысл жизни.
Вопрос не исчезает. Он просто пересаживается за соседний столик.
Бокал вина оказывается не выходом из трагедии, а её временным декоративным оформлением.
Конечно, всё это не означает, что террасы, закаты и хорошие вина бесполезны. Они прекрасны. Просто они не решают задачу, к решению которой их иногда пытаются привлечь.
Молотком можно забить гвоздь. Им невозможно отменить собственную конечность. Но не ту конечность, которая нога, а ту, которая противоположность бесконечности.
Проблема возникает лишь тогда, когда человек начинает требовать от маленьких радостей того, для чего они никогда не предназначались.
В этот момент уют превращается в философию, а философия обычно оказывается значительно менее уютной, чем рассчитывали её создатели.
Постепенно становится очевидно, что тупик возник не из-за недостатка интеллектуальных усилий.
Мы не стоим перед задачей, которую человечество пока не сумело решить.
Мы стоим перед противоречием, которое, возможно, вообще не подлежит устранению.
Человек собран из несовместимых требований: он хочет безопасности и свободы одновременно. Жаждет покоя и новизны одновременно. Мечтает остановить прекрасное мгновение и в то же время требует, чтобы жизнь продолжала разворачиваться дальше. Он хочет окончательного смысла и одновременно не готов платить за него отказом от свободы.
Именно поэтому любая система счастья рано или поздно начинает ломаться.
Религии обещают примирить время с вечностью.
Философы пытаются согласовать свободу с гарантией.
Идеологи строят проекты окончательного будущего.
Гедонисты предлагают устроиться поудобнее и перестать задавать неудобные вопросы.
Но каждый из этих проектов в конечном итоге наталкивается на одну и ту же преграду - человеческая природа не желает становиться непротиворечивой. Она сопротивляется собственному спасению.
Поэтому выхода из противоречия действительно нет. Но есть нечто менее эффектное и, возможно, более честное.
Можно перестать искать окончательное решение. Можно отказаться от обязанности выигрывать спор между Софоклом и Гёте. Можно признать, что жизнь не является экзаменом на правильное счастье.
Она не требует идеального финала.
Не требует бесконечного движения.
Не требует окончательного ответа.
Трагизм никуда не исчезает после такого признания. Мир не становится добрее. Время не замедляется. Смерть не отменяется. Но исчезает необходимость бесконечно сверять собственное существование с абстрактными стандартами окончательной удачи или вечного развития.
Жизнь остаётся трагической. Софокл всё так же требует дождаться финала. Фауст всё так же запрещает останавливаться. А время, как и прежде, не проявляет особого интереса к их спору.