Письмо 8

Драгоценная Ирина Михайловна,


я нарочно касаюсь Ваших чувств, пробую разбудить настроение, зажечь в Вас маленькое солнышко, и как же я бываю рад, когда крохотный лучик добродушия, обращённый к Вам, разгорается, и струны Вашей чуткой души откликаются весёлостью на его свет.

Не скрою, похвала приятна мне. Часто лишь она способна сотворить со мной чудо и заново пробудить интерес к сочинительству. Без скромного поощрения работа моя скучна и натужна. Увы, я тщеславен.

С другой же стороны, Вам известна моя осторожность в оценках собственной писанины. Да и как можно говорить всерьёз о тех немногих, и большей частью случайных моих литературных опытах, которые Вы так высоко цените.

Шепчу Вам на ушко: давайте притворимся и назовём Вашу похвалу благодарностью! Думаю, не погрешим.

Теперь позвольте от души поплакаться в Вашу видавшую виды литературную жилетку.

Вы считаете меня человеком благоразумным, а знаете, какую штуку выкинул я на этой неделе? Повздорил с Голубкой моей!

«Ерунда, — скажете, — дело-то житейское.»

А от меня такая «ерунда» всякий раз, как злая собака, хороший кусок жизни отхватывает. Вот как было.

Вздумал я проучить дружку мою способом самым неоригинальным, но решительным. Объявил ей бойкот. Решил молчать, пока не смирится под крепкую мою руку!

И, наверное, молчал бы, но скучно стало. Так скучно, что хоть в потолок плюй. Хожу из угла в угол, как зверь в клетке. Бормочу себе под нос всякую несуразицу.

— Угораздило меня жениться! В монастырь надо было идти, а не на девок заглядываться. Теперь — вот он, локоток! А в монастыре чем не жизнь? Да только ведь и там покоя не будет. И там найдётся дурак, и всё испортит.
 
Помню, в юности случай со мной был. В юности, как известно, есть только одно несчастье — безответная любовь. К тому же молодость — не старость, очень она чувствительна к неприятностям. Это я нынче хорошо понимаю, а тогда был я так расстроен, что понёс свою печаль к знакомому игумену.

Игумен меня выслушал, пожал плечами.

- Поживи у нас, если хочешь, день… два, а там поглядим.

- И в самом деле, — говорю, — что ж, с святыми-то людьми не пожить?

Игумен грустно усмехнулся.

- С святыми, говоришь? Что ж, я пришлю тебе в помощь одного божьего человечка. Только ты уж, братец, не обессудь…

Хотел он что-то ещё сказать, да не стал ничего говорить, а послал меня прямо на кухню, картошку чистить.

Я так это понял, что с неудачниками везде разговор короткий. Им и малого дела не доверят без присмотра. Пришёл таки помощник. Только ей-богу, он мне не нужен был! Вынашивая своё малюсенькое горе, я мечтал о тихом уголке, в котором можно было бы укрыться от посторонних глаз. Я верил, что несчастье моё само собой созреет в возвышенное чувство. И в деле этом наперсник мне был ни к чему. Так что, признаюсь, увидав неопрятного человечка, я расстроился пуще прежнего.

А напарник мой оказался первоклассным болтуном. Такие складывал небылицы, что просто — моё почтение! Монастырскую жизнь он в целом не жаловал. Игумена звал балбесом, а братию — сволочью. Долго распинал нескладный монастырский быт — в общем-то, по-своему привлекательный, — а, покончив с монастырём, взялся за собственное горемычное существование.

Из слов его выходило то, что сам он уж год как маялся в обители. О полулегальном своём в ней пребывании и вообще о своей жизни говорил равнодушно, как если бы ничего уже от судьбы и не ждал, кроме какого-нибудь конца — всё равно какого. Однако ж говорил складно, и я, признаюсь, заслушался, позабыв на время личные обстоятельства.

Оказался он страшно ленив. Долго скрёб одну картофелину, а когда она превращалась в горошину, пускал её в корыто с водой и смотрел, как она тонет. Нехотя рылся в мешке, перекладывая что-то с места на место. Наконец выбрав овощ почище, принимался изучать его со всех сторон, вероятно, думая, с какого края ловчее начать. И вот, однако ж, удивительно, как за всё это время он ни разу не смолк, ни сбился с повествования и к полудню так надоел мне своей болтовнёй, что я не раз уж хотел его прибить. Я всё чаще возвращался мыслями к самому себе, сетовал на чужое присутствие и с нетерпением ждал вечера.

Бог знает, как бы сложилась моя судьба, останься я на ночь в монастыре: может, и в самом деле стал бы я чернецом и духу бабьего не узнал бы, но именно тогда случилось в моей голове просветление. Понял я, что был вполне счастлив до сегодняшнего вечера, что вся моя грусть-кручина была самой настоящей ерундой, без воображаемой широты и долготы, без придуманных мною глубин и высот. Понял я это благодаря моему мучителю, болтовня которого, вначале терпимая, сделалась мне к концу дня ненавистна!

Пару раз я поднимался с койки, чтобы открыть окно, но всякий раз слышал от соседа одно и то же: что его просквозит, что сырой воздух ему вреден, что я напущу в комнату комаров и они не дадут ему спать. Тут же принимался рассказывать про чертей, которых он очень боялся. Говорил, что они могут прийти открытым окном.
И я снова ложился и глядел с коечки на донимавшего меня весь день идиота. На его сальные вихры, на его грязные штаны, думая, что он и есть самый настоящий чёрт и что в монастыре он не просто так. И как это я раньше не догадался? И что же мне теперь остаётся? Дышать с ним одним воздухом? Просыпаться ночами от его гортанных трелей? Подстраиваться под его привычки, но, главное, круглые сутки страдать от его неотвязного присутствия? А для чего? С какой это стати моя жизнь должна пропитаться насквозь этим человеком?

Мне стало нехорошо. Ещё полчаса назад можно было бы встать и спокойно уйти, но теперь… теперь я не мог уйти, не попрощавшись.
Уперевшись локтями в скрипучее ложе, я скинул ноги на пол, схватил стоявший тут табурет и с лёгким сердцем запустил им в соседа! Конечно промахнулся! Табурет грохнулся о стену и развалился на части.
Ирина Михайловна, Вы и представить себе не можете, каким прытким бывает лентяй, когда дело доходит до табурета.
В одно мгновение скатился лентяй с кровати, крикнул мне на прощанье: «Сволоч!» —  и, ударившись в дверь, исчез.

В келье стало тихо. Впервые за целый день я остался один. Открыл окно, а за окном — луга, луга — до самой реки — и за рекой — луга. Стояли хорошие летние сумерки. Со скошенной луговины дул тёплый ветерок, приятно пахло травами. И, конечно, не было никакого комарья.

«Вот оно как. — думалось мне. — Табурет — чепуха и сосед — чепуха и вообще, всё — чепуха! Обидно, что не сделал этого раньше, когда картошку чистили. Надо было окунуть его головой в корыто».
Я ушёл из монастыря в ту же ночь и до сих пор не жалел об этом.      
Монастырь — для отчаянных. Для монастыря нужно родиться, чтобы не сойти в нём с ума.   

Пока я так думал, пока вспоминал всё это и многое другое, прошло немало времени. Уж ясно видел я, что сержусь на Голубку мою не за дело, не за обиду, а за проклятое одиночество и скуку. Сержусь за то, что худо мне без неё.
И две мысли — два чертёнка — один другого гаже — сводят меня с ума. Первый сулит одинокую старость, другой — отчаянье. Кто знает, не в том ли самом каялся злосчастный эгоист Ю. Н., когда оставлял запись в своём дневнике: «Воздух чёрен. А на душе печаль и незначительность».

«Чёрен воздух сиротства, печально одиночество. Где ты, Голубка моя? Зачем весь этот белый свет, если я не вижу лица твоего? Ах, как незначителен этот мир без тебя, и как ничтожен я в таком мире! Очень прочная нить между нами натянута крепко и больно. Тоньше эфира она, крепче железа…»

Я сидел за столом и мял в пальцах хлебный мякиш. Чай в стакане остыл, подёрнувшись тоненькой мозаичной плёнкой, а я так и не сделал ни одного глотка.
Это ведь для неё я был старикашкой-брюзгой — до обеда, а после — шкодливым старикашкой. Гремел посудой, шумел стульями, скрипел дверью… Понимает ли она это?
И вообще, чем она так занята, что ни разу обо мне не вспомнила?
Вышел я на улицу, стал под окошком и тихонько заглянул к ней в спаленку. 
Вот тебе на! Книжку читает! Я места себе не нахожу, а она — книжку читает.

И тут вспомнил я Бога! Именно, что вспомнил! Полдня душа моя томилась. Полдня было в ней сыро и холодно. А как вспомнил Бога, то такая радость меня взяла, что прямо пошёл я к Голубке моей и поцеловал её.

Ирина Михайловна, мы так мало живём, что нет у нас никакого права тратить время на обиды и ссоры с теми, кто нас больше всех любит.