54. Чрезвычайная следственная комиссия

Александру Блоку выпало жить в трудное время, когда на протяжении короткого времени страну потрясали вселенские катаклизмы. Началось все с революции 1905 года и продолжилось в феврале и октябре 1917 года.

В первые дни Февральской революции он был далеко от Петрограда – в Порохонске, где служил табельщиком инженерно-строительной дружины. Устав от однообразия и скуки прифронтовой жизни, Блок подал заявление на отпуск и получил его в марте 1917 года. В родной город он попал спустя несколько дней после краха самодержавия. «Бродил по улицам, смотрел на единственное в мире и в истории зрелище, на веселых и подобревших людей, кишащих на нечищеных улицах без надзора. Необычайное сознание того, что все можно, грозное, захватывающее дух и страшно веселое. Может случиться очень многое, минута для страны, для государства, для всяких „собственностей“ – опасная, но все побеждается тем сознанием, что произошло чудо и, следовательно, будут еще чудеса. Никогда никто из нас не мог думать, что будет свидетелем таких простых чудес, совершающихся ежедневно».

Февральскую революцию Блок встречает с энтузиазмом. Он пишет: «Все происшедшее меня радует. Произошло то, чего еще никто оценить не может, ибо таких масштабов история еще не знала». Поэт ждал, что февраль 1917 года избавит общество от «невыносимых пошляков» - буржуазии. Поэтому «мировой пожар» становился для него «оркестром народной души». Блок в начале всех этих бурных событий был аполитичен, но со временем идея революции его захватила. Впрочем она захватила не только его, русская интеллигенция приветствовала февральскую революцию, все дружно нацепили красные банты, встречаясь, радовались и обнимались.

4-го марта создаётся Чрезвычайная Следственная Комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших царских чиновников (ЧСК). 
Буквально в первый день знакомый (сослуживец Идельсон) приглашает Блока на работу – секретарем создаваемой следственной комиссии, которая должна допросить всех арестованных первых лиц старого режима и разобраться в их преступлениях. Блока эта близость к истории очень притягивает. «Это значит сидеть в Зимнем дворце и быть в курсе всех дел», – объясняет он матери. И, конечно, соглашается. Его согласны взять в ЧСК в качестве редактора стенографических отчётов и протоколов комиссии для публикаций в печати. В состав Стенографической подкомиссии ЧСК, кроме Блока, вошли М.Н. Миклашевский, В.Н. Ивойлов, Л.Я. Гуревич. 

Блок, который никогда и нигде не служил находит теперь "свое дело". Он нуждался в живом деле, ведь еще в 1910 году, в письме к задушевному другу Евгению Иванову он писал: «Милый Женя..! Какая тупая боль от скуки бывает! И так постоянно – жизнь «следует» мимо, как поезд, в окнах торчат заспанные, пьяные, и веселые, и скучные, а я, зевая, смотрю вслед с «мокрой платформы». Или – так еще ждут счастья, как поезд ночью на открытой платформе, занесенной снегом..»

В Петропавловскую крепость тем временем свозят тех, кого новая власть подозревает в преступлениях: помимо Вырубовой, здесь глава Союза русского народа Дубровин, дворцовый комендант, бывший владелец Куваки Воейков, военный министр Сухомлинов с женой, экс-премьеры Штюрмер и Горемыкин, экс-глава МВД Протопопов и многие другие. В считанные дни после революции арестованы почти все бывшие министры, высокопоставленные сотрудники политической полиции и другие видные фигуры прежнего режима. Их содержат в ужасных условиях. Временное правительство поместило царских чиновников в Петропавловскую крепость для устрашения и дискредитации старого режима. Основной целью было не просто изолировать политических оппонентов, а провести тщательное расследование их деятельности, чтобы выявить и обнародовать факты предательства, злоупотреблений, коррупции и неспособности власти эффективно управлять страной в условиях войны.

Блок с воодушевлением взялся за эту работу, считая ее крайне интересной. Он надеялся, что здесь он точно узнает «тайну» краха царизма. Теперь он присутствовал на многих допросах царских сановников в Зимнем дворце, Петропавловской крепости и старом Комендантском доме. Всего комиссия завела 700 дел и провела 88 допросов. Этого вполне хватило автору «Стихов о Прекрасной Даме», чтобы понять «картину разложения старого строя». И еще один важный момент: работа была не общественной, за нее полагалось хорошее жалованье - 600 рублей в месяц.

Это были месяцы колоссального духовного и душевного напряжения: "Очень, очень тяжело. Вчера царскосельский комендант рассказывал подробно все, что делает сейчас царская семья. И это тяжело. Вообще все правы – и кадеты правы, и Горький с „двумя душами“ прав, и в большевизме есть страшная правда. Ничего впереди не вижу, хотя оптимизм теряю не всегда. Все, все они, „старые“ и „новые“, сидят в нас самих; во мне по крайней мере. Я же – вишу, в воздухе; ни земли сейчас нет, ни неба».

Записных книжек у Блока в это время было две: одна из них постоянно находилась в Петропавловской крепости, другая – в Зимнем дворце, где также велись допросы. Это было связано с обстановкой секретности, о которой Блок сообщал матери в письме от 12 мая: «Сообщать содержание всего этого я не имею права, но о впечатлениях говорить все-таки могу».

Радость «причастности», легкое головокружение от неожиданно свалившейся власти чувствуется и в письме Блока матери 8 мая: «Сейчас взял себе Маклакова и прошу потом Вырубову, а в пятницу хочу присутствовать на допросе Горемыкина. Жалование мое 600 рублей в месяц. Сейчас читал собственноручную записку Николая II к Воейкову о том, что Он требует, чтобы газеты перестали писать “о покойном Р[аспутине]”. Почерк довольно женский – слабый; писано в декабре. Его же – телеграмма, чтобы прекратить дело Манасевича-Мануйлова. Скучный господин».

ЧСК разместилась в Зимнем дворце, где все еще напоминало бывших хозяев.  Допрашивались царские министры, сенаторы, генералы, директора Департамента полиции, а также представители так называемых «темных сил». К последними относили тех, кто входил в ближайшее окружение царской семьи и был связан с Григорием Распутиным. Блока поначалу прежде всего интересовали те, кого причисляли к «дворцовой камарилье», поэтому он сразу же попросил поручить ему редактирование допроса подруги Григория Распутина, конфидентки императрицы Анны Вырубовой. Очевидно личность Григория Распутина и Вырубовой его особенно интересовала, ведь он когда-то мечтал попасть к великому старцу в качестве пациента.

Работа шла интенсивно, что видно по записям из блоковских дневников:
(18.5.1917): «А у меня все время “большие дни”, т. е. я продолжаю погружаться в историю этого безконечного рода русских Ругон-Маккаров, или Карамазовых, что ли. Это увлекательный роман с тысячью действующих лиц и фантастических комбинаций, в духе более всего Достоевского (которого Мережковский так неожиданно верно назвал “пророком русской революции”), называется историей русского самодержавия ХХ века.
В субботу я присутствовал на приеме “прессы”, которую комиссия осведомляла о своих работах […]
(7.6.1917): «…Сегодня я получил за 3 недели 460 р. жалованья, так что я получаю в месяц министерские деньги. Работа ответственная. Сегодня Муравьев, прогнав одного из редакторов (за леность), поручил мне привести в известность и порядок все отчеты, что будет нелегко при безпорядке, которого в комиссии много. У следователей трудно выцарапать допросы, не говоря о важных документах» (А. Блок «Собр. соч. в 8 томах». Т. 8. С. 499).
(11.6.1917): «Сегодня я весь день работал во дворце, стараясь привести в приблизительный порядок тот хаос, который там господствовал. Постепенно это удается» (Там же. С. 500).
(13.6.1917): «С 18 марта было 48 допросов 33-х лиц. Черновики стенографических отчетов занимают около 2150 страниц. Совсем не тронуто около 520 страниц, что требует моей работы 26 дней полных (считая 7 часов в день, всего 182 часа)» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920». С. 359). 

«Он не испытывал никаких неудобств, – пишет в очерке, посвященном работе Блока в ЧСК историк А.Н. Боханов, – когда завтракал в чужом (Царском) доме, на чужой (Царской) посуде, рассматривал (без приглашения) спальню и ванную комнату; его не мучили сомнения, когда читал интимную корреспонденцию Николая II и Александры Феодоровны, самые сокровенные признания любящих мужчины и женщины. Моральных неудобств не возникало» (А.Н. Боханов «Когда перегорит жизнь», «Родина». 1996. № 9). Зинаида Гиппиус, писала об издании интимной переписки царя и царицы в следующих выражениях: «Само по себе – такое обнародование чудовищно. Средний культурный человек, особенно до войны, не поверил бы, что это возможно» (З.Н. Гиппиус «Живые лица. Воспоминания»).

Когда Вырубову приводят в ее камеру, солдаты забирают тюфяк с кровати и лишнюю подушку, с нее срывают золотую цепочку, на которой висит крест, отнимают образки и золотые кольца. «Крест и несколько образков упали мне на колени. От боли я вскрикнула; тогда один из солдат ударил меня кулаком, и, плюнув мне в лицо, они ушли, захлопнув за собой железную дверь», – так описывает Вырубова свои первые минуты в камере.

В камеры заключенных время от времени заходят следователи, в том числе и секретарь следственной комиссии Александр Блок. Утонченный романтик, «лунный поэт», как называет его подруга Зинаида Гиппиус, Блок не испытывает никакого сострадания к заключенным. «Эта блаженная потаскушка и дура сидела со своими костылями на кровати, – пишет Блок матери про Вырубову. – Ей 32 года, она могла бы быть даже красивой, но есть в ней что-то ужасное…» Очевидно, на Блока повлияли широко распространённые в то время в обществе клеветнические слухи о близости Вырубовой с Распутиным. Как известно, в марте 1917 года, когда Вырубова была арестована и подвергалась обвинениям в интимной связи с Григорием Распутиным, она настояла на гинекологическом обследовании, чтобы доказать свою невиновность. Результаты освидетельствования шокировали следователей: Вырубова оказалась девственницей, она никогда не вступала в интимную связь не только с Распутиным, но и с собственным мужем.

В письмах и дневниках Блока этого периода поражает не просто недоброжелательность по отношению к подсудимым, а прямо-таки неприкрытая ненависть к ним. А ведь это все были заслуженные лица, которые много лет служили царю и Отечеству. Почти все заключенные вызывают у Блока омерзение: «ничтожное довольно существо» (это о Воейкове); «мерзость, сальная морда, пухлый животик, новый пиджачок» (о князе Андроникове); «жалкая больная обезьяна» (о жандарме Собещанском); «поганые глаза у Дубровина». Словом, Блок – настоящий революционный следователь: «Мадам Сухомлинову я бы повесил, хотя смертная казнь и отменена. Это его [бывшего военного министра Сухомлинова] авантюристка-жена окончательно погубила его репутацию, и за ее взятки он страдает», – пишет поэт матери.

А вот как он описывает в письме к матери свои впечатления от допроса бывшего премьер-министра И.Л. Горемыкина: «В понедельник во дворце допрашивали Горемыкина, барственную развалину; глаза у старика смотрят в смерть, а он всё ещё лжёт своим мягким, заплетающимся, грассирующим языком; набежит на лицо тень улыбки — смесь стариковского добродушия (дети, семья, дом, усталость) и железного лукавства (венецианская фреска, порфирная колонна, ступени трона, государственное рулевое колесо), — и опять глаза уставятся в смерть» (18 мая 1917 г.)

Работа в этой комиссии несколько не соответствовала поэтичной и лирической натуре А. Блока. Уже тогда, было ясно, что судьба всех последственных представляется тяжелой. После того как арестованные были отпущены после проведенного следствия, то некоторые из них смогли покинуть Россию, например, Коковцев. Из тех же, кто остался, уже в 1918 году многие были арестованы, и расстреляны. Некоторые были расстреляны в последующие годы, например князь Н.Д. Голицын в 1925 году. 

Об убийстве Царственных Мучеников Блок не догадывался – он это определенно знал. «…Трагедия еще не началась, – читаем запись в его записной книжке за 25 мая, – она или вовсе не начнется, или будет ужасна, когда Они встанут лицом к лицу с разъяренным народом (не скажу – с “большевиками”, потому что это неверное название; это – группа, действующая на поверхности, за ней скрывается многое, что еще не проявилось)» (А. Блок «Записные книжки, 1901-1920).

Уже в августе 1917 года Блок работает над рукописью, которую считал частью отчета Чрезвычайной следственной комиссии и которую опубликовали в журнале «Былое» в 1919 году. В 1921 году эта работа появилась в виде книги «Последние дни императорской власти».

В предисловии Александра Блока к этой книге стоит: "Вся деловая часть предлагаемой книжки основана на подлинных документах, в большинстве своем до сих пор не опубликованных  и собранных учрежденной Временным правительством Чрезвычайной комиссией для расследования противозаконных по должности действий бывших министров. Книжка в несколько сокращенном виде (читатель найдет здесь семь новых документов) была напечатана в журнале «Былое» № 15 (помечено 1919 годом, вышла в 1921 году) под заглавием «Последние дни старого режима» (А.Б. июль 1921).

Александр Блок как то небрежно называет написанное им «книжкой», и дважды повторяет это слово в маленьком предисловии. При этом А.А. Блок нигде не упоминает, что он был  главным редактором «стенографических отчетов», которые готовила Чрезвычайная комиссия временного правительства. Даже это название комиссии – Чрезвычайна комиссия приживется в России, и будет внушать на протяжении последующих десятков лет страх и ужас. И арестованные этой комиссией уже после октября 1917 года опять столкнуться с Чрезвычайной комиссией, но только в ее новом жестоком обличье, в большевистском. 

ЧСК не успела завершить работу до Октябрьской революции. Часть стенограмм опубликовали позже — в 1924–1927 годах в семи томах под названием «Падение царского режима» (редактор — П. Е. Щеголев). Для современных историков это очень ценный труд, где документальный материал соседствует с тонкими психологическими наблюдениями.

Блок присутствовал на 1-м съезде Советов рабочих и солдатских депутатов 16 июня 1917 года, но никаких политических оценок увиденного в своём дневнике не оставил.

Постепенно энтузиазм Блока начинает остывать. Запись в дневнике от 29 июля 1917 года: «Усталость моя дошла до какого-то предела, я разбит. Ленивое занятие стенограммами. Досадую на Любу, зачем она сидит там (в Пскове – П.Р.) и не едет, когда уже поздно».
1 августа: «Люба приехала утром. Зной и ветер, парк и купанье. Весь вечер – разговор с Любой.
30 августа: «Именины. Еда. Л.А. Дельмас прислала мне цветы и письмо. Люба нарядилась, угощала, болтала, купила мне розовых астр…».

В августе 1917 года Блок заканчивает написание книги «Последние дни Императорской власти», где очень эмоционально раскрывает подробности жизни и «деятельности» лиц, приближённых к власти.
«Как я устал от государства, от его бедных перспектив, от этого отбывания воинской повинности в разных видах. Неужели долго или уже никогда не вернуться к искусству?» - восклицает Блок в своём дневнике.

Стихов он не пишет. Со слов самого поэта: «Писать стихи я сейчас не могу, не позволяет профессионализм. Ведь теперь пишут только Сологубы, Настасьи Чеботаревские, «Биржевка». Больше никто не пишет и не будет писать ещё долго».