59. Горький и Блок

Впервые писатель и поэт встретились в январе 1906 года на башне у Вячеслава Иванова, на его творческих «средах». Но их личное знакомство тогда не состоялось, хотя Блок следил за творчеством Горького и даже высказывался о нем в статьях и рецензиях. Высказывался по большей мере негативно. Реализм Горького он считал грубым искажением духовного мира человека, хотя признавал талант и истинно русский дух его произведений.

И всё же взаимопонимания между этими творческими личностями долгое время не возникало. Шумный, деятельный, общительный и бескомпромиссный Горький был непонятен замкнутому и молчаливому Блоку.  И наоборот, такой Блок у Горького имел репутацию сноба, гордого и чванливого.

Окончательно примирила их, как ни странно, одна женщина очень лёгкого поведения.
Горький часто наведывался в рестораны, изучал «дно» жизни. Он вспоминает о встрече в ресторане «Пекарь» с барышней с Невского, которая рассказала ему о встрече с Блоком. Здесь надо уточнить, кого имел в виду Горький: барышня с Невского – это проститутка, обслуживающая клиентов индивидуально. Пролетарский писатель и декадентский поэт часто пользовались услугами этих девиц, что сближало их со своим «народом». Так они расслаблялись в женских объятиях, для новых творческих достижений. Встреча барышни и Горького произошла, по-видимому, ещё при царском режиме, где-то в 1915-16-х годах, в первые послереволюционные годы практически все рестораны закрылись.

Теперь вернемся к  рассказу Горького: … «Это у вас книжечка того Блока, известного? Я его тоже знала… Как-то осенью, очень поздно и, знаете, слякоть, туман, уже на думских часах около полуночи, я страшно устала и собиралась идти домой, - вдруг, на углу Итальянской, меня пригласил прилично одетый, красивый такой, очень гордое лицо, я даже подумала: иностранец. Пошли пешком, - тут, недалеко, по Караванной 10, комнаты для свиданий…
Пришли, я попросила чаю; позвонил он, а слуга – не идёт, тогда он сам пошёл в коридор, а я так, знаете, устала, озябла и уснула, сидя на диване. Потом вдруг проснулась, вижу: он сидит напротив, держит голову в руках, облокотясь на стол, и смотрит на меня так строго – ужасные глаза!..
«Ах, извините, говорю, я сейчас разденусь». А он улыбнулся вежливо и отвечает: «Не надо, не беспокойтесь». Пересел на диван ко мне, посадил меня на колени и говорит, гладя волосы: «Ну, подремлите ещё». И – представьте ж себе – я опять заснула, - скандал!.. Он так нежно покачивает меня и так уютно с ним, открою глаза, улыбнусь, и он улыбнётся.
Кажется, я даже и совсем спала, когда он встряхнул меня осторожно и сказал: «Ну, прощайте, мне надо идти». И кладёт на стол 25 рублей. «Послушайте, говорю, как же это?». Конечно, очень сконфузилась, извиняюсь, - так смешно всё это вышло, необыкновенно как-то.
А он засмеялся тихонько, пожал мне руку и – даже поцеловал.
Ушёл, а когда я уходила, слуга говорит: «Знаешь, кто с тобой был? Блок, поэт – смотри!». И показал мне портрет в журнале, - вижу: верно, это он самый.
«Боже мой, думаю, как глупо вышло».   
И действительно, на её курносом, задорном лице, в плутоватых глазах бездомной собачонки мелькнуло отражение сердечной печали и обиды".
Отдал Горький барышне все деньги, какие были с ним, и с того часа почувствовал Блока очень понятным и близким». Так пролетарий и дворянин соединились в теле барышни с Невского.

Горький, долгое время, не принимал излишней чувственности и духовных исканий в поэзии Блока. Однако признавал поэта, как выдающуюся личность.
Знакомому стихотворцу он так рекомендовал своего идейного противника: «Блоку – верьте, это настоящий, волею божией – поэт и человек бесстрашной искренности».

Они оставались на разных позициях и по отношению к своему народу. Блок был уверен, что «цивилизовать массу и невозможно, и не нужно». Это приведёт к совращению умов, утрате обществом духовности, падению нравственности.
Несмотря на все старания дореволюционных «народников» грамотой тогда владели около 20% рабочих и лишь 7% крестьян.  В основном, вместо подписи неграмотные люди ставили +. Горький же беспрестанно ратовал за всеобщее образование и просвещение для народа.

В 1919 году состоялась знаменательная встреча Горького с Блоком в Петербурге, в Летнем саду, о которой Горький оставил воспоминания. Они прогуливались и  неторопливо беседовали. Разговор шел о самом главном – о боге, о России, о культуре, о будущем человечества. Однако собеседники понимали друг друга плохо.
Блок настойчиво, с несвойственным ему возбуждением, допытывался: «Что думаете вы о бессмертии, о возможности бессмертия?»
Горький же ссылался на не слишком убедительную теорию Ламенне о бесконечном кругообращении материи в бесконечности времени.
– С этой точки зрения возможно, что через несколько миллионов лет, в хмурый вечер петербургской весны, Блок и Горький снова будут говорить о бессмертии, сидя на скамейке в Летнем саду.
– Ну, а вы, вы лично, как думаете?- продолжал допытываться Блок.
Горький нарисовал картину неизмеримо далекого будущего, когда человечество превратит материю в единую психическую энергию и когда ничего, кроме чистой мысли, не будет.
- Мрачная фантазия, – усмехнулся Блок. – Приятно вспомнить, что закон сохранения вещества против нее.

Не в пример Горькому, Блок ни в грош не ставил безграничные возможности «чистой мысли»: «Если б мы могли совершенно перестать думать хоть на десять лет. Погасить этот обманчивый, болотный огонек, влекущий нас все глубже в ночь мира, и прислушаться к мировой гармонии сердцем… Остановить бы движение, пусть прекратится время…»

На следующий день Горький записал этот разговор, а несколько лет спустя дополнил запись впечатлениями о самом Блоке, о его личности. Интересна его характеристика Блока в 1919 году: «Глаза Блока почти безумны. По блеску их, по дрожи его холодного, но измученного лица я видел, что он жадно хочет говорить, спрашивать. Растирая ногою солнечный узор на земле, он упрекнул меня:
– Вы прячетесь. Прячете ваши мысли о духе, об истине. Зачем?..
Говорить с ним – трудно: мне кажется, что он презирает всех, кому чужд и непонятен его мир, а мне этот мир – непонятен».

В своем рассказе Горький охарактеризовал Блока как человека, «чувствующего очень глубоко и разрушительно», как «человека декаданса» (поясняет Горький). Глубина и разрушительность мысли – это собственно блоковское, целиком ему принадлежащее, сама субстанция его мировоззрения и творчества. Совершенно очевидно, что словечко «декаданс» для Горького в данном случае – не наклейка, не ярлык. Речь идет об определенном строе чувства, свойственном художнику, который с особенно обостренной, трагической силой переживает противоречия и конфликты, обнажившиеся в эпоху крушения целого миропорядка.

Всем своим существом Блок почувствовал, что «порвалась связь времен», что мир сдвинулся со своей оси и что человек, вовлеченный в вихри и водовороты катастрофической эпохи, потерял привычную точку опоры и пока что еще не обрел новой.

8 марта 1919 года Блок был утвержден членом коллегии издательства "Всемирная литература". Теперь Горький и Блок встречались повседневно и присматривались друг к другу с большим интересом. 30 марта, во «Всемирной литературе», в тесном кругу (сотрудники, их семьи, типографские рабочие), в высшей степени скромно, с чаем и лепешками, отпраздновали полвека жизни Горького. (На самом деле это была пятьдесят первая годовщина). Блок выступил с приветствием Горькому, дал этому дню высочайшую оценку, какая только была в его языке: «Сегодняшний юбилейный день Алексея Максимовича светел и очень значителен – не пустой день, а музыкальный».
И высказал пожелания Горькому, на свой "музыкальный" манер: :
«Судьба возложила на Максима Горького, как на величайшего художника наших дней, великое бремя. Она поставила его посредником между народом и интеллигенцией, между двумя станами, которые оба еще не знают ни себя, ни друг друга. Так случилось недаром: чего не сделает в наши дни никакая политика, ни наука, то может сделать музыка. Позвольте пожелать Алексею Максимовичу сил, чтобы не оставлял его суровый, гневный, стихийный, но и милостивый дух музыки, которому, как художник, он верен»

Тогда же Блок, сообща с К.И.Чуковским, взял на себя составление биографической книги о Горьком (для издательства Гржебина). Он обдумывал план книги и своей собственной статьи для нее, перечитал ранние вещи Горького, изучал материалы его архива, уговорил Шаляпина написать воспоминания о Горьком. Этот замысел остался неосуществленным, так как Горький счел издание книги неуместным, поскольку он сам руководил издательством Гржебина.

А у Горького ко времени личного знакомства его с Блоком уже не осталось ничего от прежнего предубеждения, которое он высказывал иногда, как мы знаем, в крайне резком тоне. Теперь он «слушал Блока, как никого» и отзывался о нем с восхищением: «Вот – это человек! Да! Покорнейше прошу!» Одному начинающему поэту он писал: «Блоку – верьте, это настоящий – волею божией – поэт и человек бесстрашной искренности».

И все же личное взаимопритяжение, при всех знаках внимания, не могло стереть черту, разделявшую двух этих людей. Горький не раз повторял: «Блок изумительно красив как поэт и как личность, – завидно красив». Но также и признавался, что не может принять блоковской «мизантропии и пессимизма».

Блок, в свою очередь, не скрывал, что ему бывает «тяжело с Горьким», что его угнетает горьковская императивность. «Я продолжаю его любить, несмотря на то, что знаком с ним вот уже несколько лет. Плохо только, что у него всегда – надо, надо, надо». Надо – чтобы все русские писатели работали, засели за переводы и за сочинение «исторических картин», надо – чтобы была переведена вся мировая литература, надо – чтобы все в стране прочитали эти переводы и посмотрели эти картины.


***
Открывая в том же августе 1920 года вечер Рейснер и Городецкого в только что образованном Союзе поэтов, Блок говорил: «Мы давно их не слыхали и не знаем еще, какие они теперь, но хотим верить, что они не бьются беспомощно на поверхности жизни, где столько пестрого, бестолкового и темного, а что они прислушиваются к самому сердцу жизни, где бьется – пусть трудное, но стихийное, великое и живое, то есть что они связаны с жизнью, а современная русская жизнь есть революционная стихия».

Какие мудрые, весомые и прямые слова!
Он призывал слушателей «с трепетом и верой в величие эпохи» приникнуть ближе к сердцу «бурной стихии», призывал жадно дышать «воздухом современности, этим разреженным воздухом, пахнущим морем и будущим».

Однако тут же добавил: «.. настоящим и дышать почти невозможно, можно дышать только этим будущим».