Глава 61. Горький и Блок

Впервые писатель и поэт встретились в январе 1906 года на башне у Вячеслава Иванова, на его творческих «средах». Но их личное знакомство тогда не состоялось, хотя Блок следил за творчеством Горького и даже высказывался о нем в статьях и рецензиях. Высказывался по большей мере негативно. Реализм Горького он считал грубым искажением духовного мира человека, хотя признавал талант и истинно русский дух его произведений.

Взаимопонимания между этими творческими личностями долгое время не возникало. Шумный, деятельный, общительный и бескомпромиссный Горький был непонятен замкнутому и молчаливому Блоку.  И, наоборот, такой Блок у Горького имел репутацию гордого и чванливого сноба.

Известно, что на русскую революцию Максим Горький поработал изрядно. И как пропагандист, и как спонсор большевистской партии. Это в юности он бедствовал, а когда добился успеха, стал человеком очень состоятельным, а потому в самые трудные для большевиков времена был одним из главных финансовых благодетелей ленинцев. Правда, когда взгляды Горького и Ленина временно расходились, а это случалось не раз, большевики тут же об этой помощи забывали.

После Февраля, чтобы иметь хоть какое-то влияние на революционные события, Горький создает газету "Новая жизнь", где и публикует статьи с критикой большевиков.

Эти статьи вошли затем в сборник "Несвоевременные мысли". После 1918 года эти "мысли" в СССР не издавались, так что многие поколения наших людей об истинном настрое Горького и не подозревают.

Но поначалу на критику в их адрес ленинцы ответили травлей Горького. Предлогом стало то, что на издание газеты он взял кредит у одного из банкиров, а, следовательно, по их логике, писатель "продался". В ответ Горький, обидевшись, писал: "За время с 1901 по 1917 год через мои руки прошли сотни тысяч рублей на дело российской социал-демократической партии, из них мой личный заработок исчисляется десятками тысяч, а все остальное черпалось из карманов "буржуазии". "Искра" издавалась на деньги Саввы Морозова, который, конечно, не в долг давал, а жертвовал. Я мог бы назвать добрый десяток почтенных людей —"буржуев", которые материально помогали росту социал-демократической партии. Это прекрасно знает В. И. Ленин и другие старые работники партии… В деле "Новой Жизни" "пожертвования" нет, а есть только мой заем. Ваши клеветнические и грязные выходки против "Новой Жизни" позорят не ее, а только вас". Кстати, в 1918 году газету Горького большевики все-таки закрыли.

Между словами "Буря! Скоро грянет буря!" и революцией 1917 года прошло 16 лет. За это время горьковский романтизм сильно истончал, а скептицизм, наоборот, вырос. А Февраль и Октябрь вовсе революционную романтику обнулили.

А в 1917-м он смотрел на происходящее вокруг очень пристально. В канун октябрьского переворота, под впечатлением от неприглядных картин февральских дней и июльского выступления анархистов и большевиков, Горький пишет: "Все настойчивее распространяются слухи, что предстоит "выступление большевиков" — иными словами: могут быть повторены отвратительные сцены 3-5 июля. Значит — снова грузовые автомобили, тесно набитые людьми с винтовками и револьверами в дрожащих от страха руках, и эти винтовки будут стрелять в стекла магазинов, в людей — куда попало! Будут стрелять только потому, что люди, вооруженные ими, захотят убить свой страх. Вспыхнут и начнут чадить, отравляя злобой, ненавистью, местью, все темные инстинкты толпы…"

А после Октября Горький, думая о Ленине, вспоминает черную тень террориста Сергея Нечаева. Вот некоторые фрагменты этих, конечно же, весьма своевременных "Несвоевременных мыслей":
"Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились гнилым ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась демократия. Слепые фанатики и бессовестные авантюристы сломя голову мчатся якобы по пути "социальной революции"…

Владимир Ленин вводит в России социалистический строй по методу Нечаева — "на всех парах через болото". И Ленин, и Троцкий, и все другие, кто сопровождает их к гибели в трясине действительности, очевидно убеждены вместе с Нечаевым, что "правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно", и вот они хладнокровно бесчестят революцию, бесчестят рабочий класс, заставляя его устраивать кровавые бойни, понукая к погромам, к арестам ни в чем не повинных людей… Рабочий класс не может не понять, что Ленин на его шкуре, на его крови производит только некий опыт, стремится довести революционное настроение пролетариата до последней крайности и посмотреть — что из этого выйдет?

Сам Ленин, конечно, человек исключительной силы; двадцать пять лет он стоял в первых рядах борцов за торжество социализма, он является одною из наиболее крупных и ярких фигур международной социал-демократии; человек талантливый, он обладает всеми свойствами "вождя", а также и необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс. Неизбежная трагедия не смущает Ленина, раба догмы, и его приспешников — его рабов. Жизнь, во всей ее сложности, не ведома Ленину, он не знает народной массы, не жил с ней, но он — по книжкам — узнал, чем можно поднять эту массу на дыбы, чем всего легче  разъярить ее инстинкты".

В конце июля 1918 большевики прикрыли горьковскую газету «Новая жизнь». Ленин при этом утверждал: «Горький — наш человек и, безусловно, вернется к нам..». Однако Горький к Ленину так и не вернулся..

***
В голодные годы (1919 г.) Алексей Максимович организовал в Питере издательство «Всемирная литература», выпускавшее лучшие сочинения всех времен и народов. К сотрудничеству Горький привлек известных писателей, ученых и переводчиков, среди которых были: Блок, Гумилев, Замятин, Чуковский, Лозинский. Планировалось выпустить 1500 томов, получилось всего 200 книг (в семь раз меньше запланированного), и все равно издание книг во время, когда измученные люди не видели хлеба, стало настоящим подвигом.

В ноябре 1919 по инициативе Горького был открыт занявший целый квартал Дом искусств. Литераторы не только работали тут, но и столовались, и жили. Годом позже возникло знаменитое Цекубу (Центральная комиссия по улучшению быта ученых). Под свое крыло Алексей Максимович взял и «Серапионовых братьев»: Зощенко, Тихонова, Каверина, Федина. Чуковский впоследствии утверждал: «Мы пережили те тифозные, бесхлебные годы, и этим в значительной степени обязаны «родству» с Горьким, для которого все, и маленькие, и большие, стали как родная семья».

Осенью 1921 г. по настоянию Ленина Горький уехал из советской России (фактически был выслан). За границей Горький продолжал осмысление уроков Октября. 3 января 1922 г. он писал Роллану: «Ошибочно думать, что русская революция есть результат активности всей массы русского народа.. Революции всегда совершались – Вы это знаете – волею немногих безумцев..» Писатель утверждал, что Октябрьский переворот совершили сорок человек интеллигентов, которых он знал лично.

Подозревая о наличии тайных сил, управляющих событиями, Горький активно критиковал большевиков за попытку осуществления «перманентной» мировой революции. Как доказано в наше время, средства на Октябрьский переворот давали и Якоб Шифф, и Вениамин Свердлов, и Чарльз Крейн, и скандинавские банкиры, и немецкое правительство. Однако сегодня уже мало кто знает, что Горький был противником и разоблачителем зверств и беззаконий Ленина и Троцкого.

***
Горький, долгое время, не принимал излишней чувственности и духовных исканий в поэзии Блока. Однако признавал поэта, как выдающуюся личность. Они оставались на разных позициях и по отношению к своему народу и его образованию. Блок был убеждён, что «цивилизовать массу и невозможно, и не нужно». Он опасался, что попытка привить массам цивилизационные начала (образование, культуру, грамотность) приведёт к негативным последствиям: совращению умов, утрате обществом духовности и падению нравственности. Поэт видел в этом угрозу подлинной, «музыкальной» природе народа, его самобытному, «стихийному» началу.
Несмотря на все старания дореволюционных «народников» грамотой тогда владели около 20% рабочих и лишь 7% крестьян.  В основном, вместо подписи неграмотные люди ставили +.
В противовес Блоку, Горький неустанно ратовал за всеобщее образование и просвещение народа. Он считал, что цивилизация и культура — это то, чем необходимо и возможно «цивилизовать» массу, поднять её до себя. Для Горького идея о принципиальной невозможности и ненужности цивилизации для русского народа была, по его собственным словам, проявлением «скифства» — уступки «органической антигосударственности» масс.

В 1919 году состоялась знаменательная встреча Горького с Блоком в Петербурге, в Летнем саду, о которой Горький оставил воспоминания. Они прогуливались и  неторопливо беседовали. Разговор шел о самом главном – о боге, о России, о культуре, о будущем человечества. Однако собеседники понимали друг друга плохо.
Блок настойчиво, с несвойственным ему возбуждением, допытывался: «Что думаете вы о бессмертии, о возможности бессмертия?»
Горький же ссылался на не слишком убедительную теорию Ламенне о бесконечном кругообращении материи в бесконечности времени:
"С этой точки зрения возможно, что через несколько миллионов лет, в хмурый вечер петербургской весны, Блок и Горький снова будут говорить о бессмертии, сидя на скамейке в Летнем саду".
– Ну, а вы, вы лично, как думаете?- продолжал допытываться Блок.
Горький нарисовал картину неизмеримо далекого будущего, когда человечество превратит материю в единую психическую энергию и когда ничего, кроме чистой мысли, не будет.
- Мрачная фантазия, – усмехнулся Блок. – Приятно вспомнить, что закон сохранения вещества против нее.

Не в пример Горькому, Блок ни в грош не ставил безграничные возможности «чистой мысли»: «Если б мы могли совершенно перестать думать хоть на десять лет. Погасить этот обманчивый, болотный огонек, влекущий нас все глубже в ночь мира, и прислушаться к мировой гармонии сердцем… Остановить бы движение, пусть прекратится время…»

На следующий день Горький записал этот разговор, а несколько лет спустя дополнил запись впечатлениями о самом Блоке, о его личности. Интересна его характеристика Блока в 1919 году: «Глаза Блока почти безумны. По блеску их, по дрожи его холодного, но измученного лица я видел, что он жадно хочет говорить, спрашивать. Растирая ногою солнечный узор на земле, он упрекнул меня:
– Вы прячетесь. Прячете ваши мысли о духе, об истине. Зачем?..
Говорить с ним – трудно: мне кажется, что он презирает всех, кому чужд и непонятен его мир, а мне этот мир – непонятен».

В своем рассказе Горький охарактеризовал Блока как человека, «чувствующего очень глубоко и разрушительно», как «человека декаданса». Глубина и разрушительность мысли – это собственно блоковское, целиком ему принадлежащее, сама субстанция его мировоззрения и творчества. Совершенно очевидно, что словечко «декаданс» для Горького в данном случае – не наклейка, не ярлык. Речь идет об определенном строе чувства, свойственном художнику, который с особенно обостренной, трагической силой переживает противоречия и конфликты, обнажившиеся в эпоху крушения целого миропорядка.

***
8 марта 1919 года Блок был утвержден членом коллегии издательства "Всемирная литература". Теперь Горький и Блок встречались повседневно и присматривались друг к другу с большим интересом. 30 марта, во «Всемирной литературе», в тесном кругу (сотрудники, их семьи, типографские рабочие), в высшей степени скромно, с чаем и лепешками, отпраздновали полвека жизни Горького. (На самом деле это была пятьдесят первая годовщина). Блок выступил с приветствием Горькому, дал этому дню высочайшую оценку, какая только была в его языке: «Сегодняшний юбилейный день Алексея Максимовича светел и очень значителен – не пустой день, а музыкальный».
И высказал пожелания Горькому, на свой "музыкальный" манер: :
«Судьба возложила на Максима Горького, как на величайшего художника наших дней, великое бремя. Она поставила его посредником между народом и интеллигенцией, между двумя станами, которые оба еще не знают ни себя, ни друг друга. Так случилось недаром: чего не сделает в наши дни никакая политика, ни наука, то может сделать музыка. Позвольте пожелать Алексею Максимовичу сил, чтобы не оставлял его суровый, гневный, стихийный, но и милостивый дух музыки, которому, как художник, он верен»

Тогда же Блок, сообща с К.И.Чуковским, взял на себя составление биографической книги о Горьком (для издательства Гржебина). Он обдумывал план книги и своей собственной статьи для нее, перечитал ранние вещи Горького, изучал материалы его архива, уговорил Шаляпина написать воспоминания о Горьком. Этот замысел остался неосуществленным, так как Горький счел издание книги неуместным, поскольку он сам руководил издательством Гржебина.

А у Горького ко времени личного знакомства его с Блоком уже не осталось ничего от прежнего предубеждения, которое он высказывал иногда, как мы знаем, в крайне резком тоне. Теперь он «слушал Блока, как никого» и отзывался о нем с восхищением: «Вот – это человек! Да! Покорнейше прошу!» Одному начинающему поэту он писал: «Блоку – верьте, это настоящий – волею божией – поэт и человек бесстрашной искренности».

И все же личное взаимопритяжение, при всех знаках внимания, не могло стереть черту, разделявшую двух этих людей. Горький не раз повторял: «Блок изумительно красив как поэт и как личность, – завидно красив». Но также и признавался, что не может принять блоковской «мизантропии и пессимизма».

Блок, в свою очередь, не скрывал, что ему бывает «тяжело с Горьким», что его угнетает горьковская императивность. «Я продолжаю его любить, несмотря на то, что знаком с ним вот уже несколько лет. Плохо только, что у него всегда – надо, надо, надо». Надо – чтобы все русские писатели работали, засели за переводы и за сочинение «исторических картин», надо – чтобы была переведена вся мировая литература, надо – чтобы все в стране прочитали эти переводы и посмотрели эти картины.


***
Открывая в том же августе 1920 года вечер Рейснер и Городецкого в только что образованном Союзе поэтов, Блок говорил: «Мы давно их не слыхали и не знаем еще, какие они теперь, но хотим верить, что они не бьются беспомощно на поверхности жизни, где столько пестрого, бестолкового и темного, а что они прислушиваются к самому сердцу жизни, где бьется – пусть трудное, но стихийное, великое и живое, то есть что они связаны с жизнью, а современная русская жизнь есть революционная стихия».

Какие мудрые, весомые и прямые слова!
Он призывал слушателей «с трепетом и верой в величие эпохи» приникнуть ближе к сердцу «бурной стихии», призывал жадно дышать «воздухом современности, этим разреженным воздухом, пахнущим морем и будущим».

Однако тут же добавил: «.. настоящим и дышать почти невозможно, можно дышать только этим будущим».