Зап-ки сл-ля. Кн3. Горьк хлеб сл-ля. Ростов-на-Дон

Часть 5. Ростов-на-Дону
В Ростове-на-Дону я не задержался. И бытовые условия были не те (собственно, их не было), и взвалили на меня работу сверх моих должностных обязанностей.
Устал от бытовых неурядиц. Надоело быть дежурным следователем округа.
Дети росли, а я этого не видел. И отдыха полноценного не было (ни в командировке, ни дома). К тому времени я непрерывно проработал следователем около 15 лет. Казалось бы, и хватит. Теперь по своей работе я должен был надзирать за следствием, а не расследовать самому. Ситуация напрягала.

А тут ещё стали распространяться слухи об объединении Северо-Кавказского и Закавказского военных округов с центром в г.Тбилиси. Ехать туда откровенно не хотелось. Здесь свой, изученный и родной регион. Везде или служил, или был в командировках и знаешь хорошо обстановку. Там всё чужое, а с учётом парада суверенитетов то и опасное. И квартира там не нужна: бросишь всё и убежишь в Россию без ничего.

Страна стояла на пороге страшных потрясений. Развала Советского Союза и, чуть было не свершившегося развала России.
В одной из газет того времени я увидел очень интересную фотографию. На ней изображён (кажется, на борту транспортного самолёта) задумавшийся о чём-то генерал-лейтенант и прильнувшая к его плечу и, видимо, уснувшая, женщина – его жена. Под снимком надпись: «Служил Советскому Союзу».
 
Веками армия и государство связаны единой пуповиной. С древних времён известно: воин - государственный человек, армия и власть – близнецы. И если эта связка исчезает, исчезают и армия, и государство. Борясь за стабильность государства, армия борется не против кого-то, она борется за себя. Государство – форма её существования, предмет её службы. Но служить становилось некому.

Пустые полки магазинов, падение чувства ответственности, трудовой дисциплины, проституция, технологические катастрофы (взрывы и столкновения железнодорожных составов, кораблей, авария на Чернобыльской атомной электростанции). И как апофеоз деградации государства – посадка немецкого самолёта на Васильевском спуске Красной площади. Никто из военного руководства не отважился принимать решение, что же делать с этим самолётом.
Короче, приплыли… СССР «за бугром» стали называть «Верхняя Вольта с ракетами».

Приведу два стихотворения Владлена Прудовского на актуальные явления жизни того времени.
В первом («Стихи о прописке в советском паспорте», у В.Маяковского просто «Стихи о советском паспорте»), в подражание В.Маяковскому (пародируя его) поэт обратил внимание на новую функцию паспорта в СССР и о том, что территория СССР перестаёт быть единой страной.

По залу продмага,
           подобно ужу,
длинная очередь движется.
Все с паспортами.
               И я держу
мою пурпурную книжицу.
Ко всем паспортам
нет почтения тут,
ко всем отношение плёвое.
Видные люди сюда не идут,
для них есть спецмаг,
                спецстоловая.
И вдруг,
         как будто ожогом
                рот
продавщице скривило:
какой-то приезжий
                паспорт суёт.
Ну, есть же такие дебилы!
К нему повернув
               головы кочан,
с высот своего пьедестала
ему объясняет, что он –
                баран,
фея торгового зала.
И вот
      изучается паспорт мой,
так тщательно,
               будто в чека.
Порядок. Беру я
                дрожащей рукой
батон и пакет молока.
Я захожу королём
                в магазин,
паспорт держа
              на ладони…
Читайте, завидуйте,
                я – гражданин
с пропиской
            в данном районе.

А во втором о набирающем темп «обезмораливании» общества. Называется оно «Женщине, торгующей собой»

Аморален образ жизни твой...
Что же ты для общества пропала?
Все стоят на вахте трудовой-
Ты лежишь в постели с кем попало.

Услаждаешь крупное жулье,
Фирмачей, дельцов с большим доходом
Это поведение твое
И не пахнет классовым подходом!

Почему же ты не занята
Пролетарским иль крестьянским делом,
А в свои цветущие лета,
Позабыв про стыд, торгуешь телом?

Как шальная тянешься к деньгам,
Знаешь лишь гулянки да попойки...
Отдаваясь классовым врагам,
Подрываешь дело перестройки.

Между тем, возможно, ты в ночи,
Не смыкая глаз, мечтаешь тайно
Как бы встать к мартеновской печи
Или сжать в руках штурвал комбайна.

Да как знать! И ты, не спя ночей,
Делаешь по-своему немало:
Обдирая подлых богачей,
Бьешь в больное место капитала.

Говорят, что в каждой шутке есть доля шутки, поэтому приведу опубликованный примерно в то время в «Литературной газете» рассказ Ефима Смолина «Светлое настоящее…», очень красочно описывавший существовавшее тогда положение дел в стране (21.05.1989 г., № 21(5243), стр. 16):
«Мы часто говорим про погибших на войне: «Они с нами, они среди нас…». Давайте представим, что было бы, если бы действительно воскрес кто-нибудь из них. Из тех, кто отдал жизнь за светлое будущее. И стало бы для него это будущее светлым настоящим…
*  *   *
Говорят, что медикам известны такие случаи, что это какой-то летаргический сон, но, в общем, сержант Степан Гудков, контуженный и потерявший сознание в боях под Москвой осенью сорок первого года, пришёл в себя сорок шесть лет спустя. Часть, конечно, ушла, решил Гудков, интересно, за кем осталась деревня? Гудков пополз к ближайшему дому.
Из дома доносилась русская речь, и сержант сначала обрадовался, даже чуть было не вскочил, когда вдруг понял, что это радио. Степан прислушался: «Сухогруз «Пётр Васёв» идёт на таран…» «Товарняк врезался в скорый»… «Под Арзамасом взлетел на воздух состав со взрывчаткой»…
«Немцы мозги пудрят» - догадался Гудков. – А говорят как чисто, собаки!» У них на фронте немцы тоже вот так подтаскивали репродукторы на передовую, предлагали сдаться, трепались, что Москва взята… Ребята стреляли по репродукторам, швыряли гранаты. И сейчас сержант отцепил с пояса «лимонку», прикинул расстояние до окна, потянулся к чеке. Но передумал: «лимонка» была одна, и хотелось продать жизнь подороже – может, танк попадётся или немецкий штаб.
Решив всё получше разведать, Гудков стал подбираться к дому с тыла. На огороде судачили две старушки.
- И почём сейчас клубника-то на рынке идёт?
- Рублёв по пятнадцать…
«Пятнадцать рублей! – ужаснулся, лежа в кустах, сержант – Эх, война-война…»
- Да, – вспомнила одна, - бывало, до войны-то клубничку с молоком…
- И-и, что вспомнила! Где оно, молочко-то? Коров-то ни у кого не осталось…
«Поотбирали скотину, сволочи!» - понял Степан.
- Ноне, говорят, опять разрешают скотинку-то…
- Ага! Чтоб опять отнять…
- Да-а, жисть-жисть, - вздохнула одна, - мясо по карточкам…
- И сахара-то, как нет, так нет, – сказала другая.
- В Москве-то, сказывают, ещё чего-то есть…
«В Москве! В Москве! Значит, держится Москва! Не «сдали»! – обрадовался Гудков.
- «В Москве»! – вторая старушка передразнила подругу. – Да у Федотова вон, - она махнула в сторону большого дома под железной крышей, - и без Москвы всё имеется.
«С властями сотрудничает, гад! - недобро подумал Гудков. – Полицай, небось, или староста…»
Степан решил перебраться в Москву. Но по пути посчитаться с полицаем. Подползя к федотовскому дому, схоронился в дальнем конце сада, за уборной, ожидая удобного момента.
- Хозяин! Комнату не сдадите?  - донеслось с дороги. У калитки стояла женщина с маленькой девочкой.
«Беженцы», - решил Гудков.
На крыльце появился грузный мужчина.
«Ишь, ряшку наел, когда другие на фронте», - зло подумал Гудков.
- Комнату? – переспросил Федотов. – Триста рублей.
Женщина у калитки, похоже, потеряла дар речи и способность двигаться, а Федотов, не дожидаясь ответа, безразлично двинулся по дорожке прямо к уборной. Похоже, Гудкову улыбнулась редкая удача! Но он решил пока не кончать эту гниду: пусть сначала возьмёт на постой несчастную мать с ребёнком. Сержант потихоньку, сзади стал просовывать в щель между досками ствол своего ППШ…
Не берусь описать чувства человека, сидящего, казалось бы, в самом безопасном, укромном месте, когда он вдруг чувствует голым телом прикосновение металла и в ту же минуту летом 1987 года слышит сзади вкрадчивый шёпот: «Папаша! Кто в деревне – наши или немцы?»
- На…на… - попытался ответить Федотов.
- Наши? А что ж ты так дорого комнату сдаёшь?..
Женщина у калитки к этому моменту только-только стала приходить в себя, когда вид человека, вывалившегося из уборной без штанов с криком: «Даром! Даром отдам!..» - снова поверг её в столбнячное состояние…
А Гудков решил в Москву идти ночью, а пока схорониться и выспаться здесь, справедливо полагая, что у полицая или старосты, кем бы там ни был Федотов, немцы его икать не будут. Решив немного соснуть, он очнулся от какого-то интуитивного чувства страшной опасности. Было уже совсем темно, и всё-таки Гудков разглядел там, у дороги, несколько машин. На их светлых боках были хорошо видны тёмные кресты…
«Ах, гадина, - мелькнуло у Степана, – донёс всё-таки!..»
Из машин вышли человек десять, все в белых маскхалатах, двое были с носилками.
«Носилки тащат, - удовлетворённо подумал Гудков, – убитых своих подбирать, знают, что так просто не дамся…»
Отступив метров на триста, он вскарабкался на дерево и видел оттуда, как суетились белые фигурки, как кричал Федотов: «Да здесь он был, здесь! Кто, говорит, в деревне – наши или немцы?.. Сам я его, конечно, не видел, он сзади был… Поверьте, товарищи…»
Видимо, вот этим неосторожно сорвавшимся словом «товарищи» Федотов подписал себе приговор. Люди в белом связали его, бросили на носилки, и один произнёс: «Галлюцинации». Наверное, это означало «расстрелять» или «повесить» - Гудков не знал немецкого.
Когда моторы машин с крестами затихли вдали, Степан спустился и пошёл к Москве. На его счастье, машин на дороге не было, да и не могло быть – вся она была в рытвинах, ямах, воронках. Видимо, наши, отступая, наковыряли в ней дырок. Но как далеко отступили, вот вопрос? Согласно указателю, до Москвы было десять километров.
На рассвете Гудков залёг в придорожном кювете, чуть приподнялся, припав глазом к кромке дороги. Справа и слева тянулись поля. На поле ковырялись в земле несколько стариков и старух.
«Молодёжи-то нет совсем, - отметил Степан, - видно, всех в Германию фриц угнал…»
Старики, как и положено настоящим патриотам, оказавшимся под оккупантом, откровенно саботировали: они еле-еле махали граблями, по часу перекуривали, повсюду стояли сломанные – видно, нарочно – трактора и комбайны.
«Молодцы какие, тепло подумал о них Степан. – Тут, наверное, крепкая подпольная ячейка».
И он снова схоронился в кювете. А когда стемнело, Гудков поднялся, отмахал десять километров, в самом пригороде вдруг увидел яркие огни и пошёл на них.
«Если костры для приёмки диверсантов – гранату швырну», - решил он. Но оказалось – не костры, оказалось – загородный ресторан. У дверей стоял человек в форме, с генеральскими лампасами на штанах и кому-то объяснял: «Русских не пускаем, сегодня у нас немцы гуляют…»
«Немцы! У самой Москвы! И генерала в плен взяли! Унизили, у дверей шавкой поставили…» - от всего этого Гудкову хотелось разрыдаться. Он в эту минуту не думал о себе, одна мысль жгла ему мозг: спасти генерала! План его был прост, как проста бывает смерть в бою: незаметно подползти, поменяться с генералом одеждой, встать вместо него, а там будь что будет! И сержант пополз…
Он был уже у самых дверей, когда к генералу подошла девушка. Немка? Наша? Девушка заговорила по-русски:
- Привет, папаша…
«Куда ж ты, милая? – в отчаянье подумал Степан. – Куда ж ты в самое логово?! Эх, надо ж предупредить…»
- Есть ценные кадры, – вдруг сказал генерал.
«Разведчица!  - понял гудков. – Ах ты, мать честная, ребёнок же почти, а такой герой. Не-ет, такой народ на колени не поставишь…»
Девушка что-то сунула генералу в руку, видимо, шифровку, и смело шагнула внутрь… Гудков перевёл дух. Только что он, решив спасти генерала, чуть было не разрушил хорошо законспирированную сеть советских чекистов!.. Решив больше ни во что не вмешиваться, сержант двинул в Москву. А в том, что Москва наша, живёт и сражается, он теперь не сомневался.
Было ещё не так поздно, двадцать три ноль-ноль, но Москва, как и положено прифронтовому городу, была погружена в темноту… Он ходил, разглядывал вывески и недоумевал: министерство… министерство… министерство – зачем их столько? Он видел на магазине вывеску «Мясо», прижимался к витрине, но там была только туша из папье-маше, а мясом в буквальном смысле даже не пахло. А из магазина «Овощи» пахло, но только не овощами, и запах этот напомнил Гудкову, что пора, кстати, перемотать портянки…
И вдруг его осенило, он понял! Конечно же, это были ложные министерства и ложные магазины! Гудков вспомнил, как командир роты приказывал им строить ложные батареи и ложные аэродромы. Прилетали фашисты, усердно бомбили фальшивые объекты, а настоящие батареи и аэродромы, спрятанные в укромном месте, оставались целёхоньки… Так и здесь, конечно! Настоящие министерства, настоящие магазины с настоящими продуктами спрятаны в укромном местечке, вместе с настоящими министрами. А эти так, для блезира! Пусть бомбят, не жалко! И придумал эту хитрость, решил Гудков, конечно, сам товарищ Сталин! И выходит, что он не только отец всех народов, но и отец всех фальшивых министерств, фальшивого мяса и фальшивых овощей…
Ему стало радостно и захотелось оделить радостью всех. Но никого не было. Только одинокая старушка брела с полной авоськой спичек и детского мыла. Гудков подскочил к ней, хлопнул по плечу и гаркнул: «Погоди, бабуся, всё будет! Нам бы только до Берлина дойти!..»
От мысли, что всё нормально, что ни о чём думать не надо, когда за тебя думает самый мудрый из людей, Степану стало легко и покойно. Он лёг на лавочку, свернулся калачиком…
«Сосну до утра, – счастливо подумал он, – а утречком на Красную площадь, к Кремлю – хоть издали глянуть, где он там сидит и за всех думает…»
Гудков проснулся с тем же ощущением счастья, с той же мыслью идти к Кремлю. Он шагал, ничего не замечая вокруг, и думал о том, что Москва наша и никогда её не отдадим… Он шагнул на Красную площадь, и вдруг его зашатало и нечем стало дышать – на Красную площадь садился немецкий самолёт…

Затянулась моя прелюдия, а я ведь всего-навсего хотел подвести к своему решению перевестись на службу в Махачкалу, где как раз вместе с должностью помощника военного прокурора гарнизона освобождалась и четырёхкомнатная квартира в жилом доме на двух хозяев в самом центре города рядом с городским парком.
Я ехал в Махачкалу, по-существу, на пенсию. С понижением (с подполковничьей должности на майорскую) и без особых видов на дальнейшее повышение по службе. А попал «из огня, да в полымя». Но кто тогда знал?! Правду говорят: судьбу конём не объедешь. Не получилось у меня отдыха в приморском городе.

Сложным и драматичным стал этот период моей службы (Махачкала- вторая), завершившийся переводом по службе в Главную военную прокуратуру России.
Здесь продолжил формироваться мой характер, способность мобилизовать все свои силы (мужество, ум, находчивость, настойчивость) и противостоять неудачам. Я ещё тогда назвал этот этап жизни и службы «хождением по мукам». Здесь сформировались те качества, которые позволят мне выстоять следующие семь лет службы в ГВП и преодолеть «второе хождение по мукам».  После Махачкалы-второй я был битый, но из тех, за которого двух небитых дают. Именно там мне как бы стала предметно понятна религиозная поговорка, что «если Бог закрывает перед тобой двери, он где-то открывает форточку», то есть что безвыходных ситуаций не бывает. Надо только эту «форточку» в любой, даже кажущейся безвыходной, ситуации найти. Не потерять веры и настойчивости.
В этот махачкалинский период я, по-существу, потерял свою семью. Официально она распалась уже в Москве, но развалилась именно здесь, в Махачкале. Не выдержала испытания трудностями и лишениями.
Я схлестнулся с властными правоохранительными структурами (военной прокуратурой округа и военным судом округа), и мне было доказано, что не то, что кого-то - я сам себя защитить не могу от государственной машины, и все разглагольствования о верховенстве Закона о правах человека – туфта, если кому-то они (законы) будут мешать.
Как созвучны мне слова Владимира Соколова (журнал «Юность», 1997 г., № 3, стр. 3), обращённые к Валентину Никулину

Я устал от двадцатого века,
От его окровавленных рек.
И не надо мне прав человека,
Я давно уже не человек.
Я давно уже ангел, наверно,
Потому что печалью томим.
Не прошу, чтоб меня легковерно
От земли, что так выглядит скверно,
Шестикрылый унёс Серафим.

Тяжело давалась мне эта новая реальность.
Впрочем, эти три периода моей службы (ВП СКВО, ВП Махачкалинского гарнизона и ГВП) я описал в своих повестях «ВрАчу, исцели себя сам!» и «Опять на те же грабли». Нет необходимости что-то дополнять.

Таким образом летопись о моём жизненном пути закончена.
Я мысленно побывал в тех местах, где был по службе или в связи со службой.
И теперь весь мой жизненный путь лежит передо мной, как в песне Татьяны Булановой «Карта»:

Вот моя жизнь - цветная карта мира,
Вся жизнь лежит передо мной.
Что не сбылось - нанесено пунктиром,
Все, что сбылось - сплошной чертой.

Только нет на карте этой
Точного ответа -
Где теперь мой дом.
Где ты, не найти ответа,
Мир на карте этой
Весь покрылся льдом,
Я сама себя нашла с трудом.

Вот моя жизнь, под снегом все дороги,
Правды и лжи не различить.
Вот я стою над картою в тревоге,
Там на краю тропинки нить.

Только нет на карте этой
Точного ответа -
Где теперь мой дом.
Где ты, не найти ответа,
Мир на карте этой
Весь покрылся льдом,
Я сама себя нашла с трудом.

Вот моя жизнь, но ты её покинул,
Карта лежит, она нема.
Вот моя жизнь,
Холодный ветер в спину,
Вот моя жизнь и я сама.

Только нет на карте этой
Точного ответа -
Где теперь мой дом.
Где ты, не найти ответа,
Мир на карте этой
Весь покрылся льдом,
Я сама себя нашла с трудом. 

Философ В.В. Розанов сказал как-то: «…есть странные люди (таинственные), не оставляющие следа от себя, физического впечатления, как бы неосязаемые, бесплотные, а только «звенящие», «говорящие», спорящие и почти всегда очень талантливые. Люди «без запаха в себе» - допущу выражение. «Был», а когда ушёл - то «им не пахнет». Пожал руку – а пота его на вашей руке не оставил…»
Так вот, я оставлю после себя что-то, что позволит «обонять», «осязать» меня.
Завершить хочу словами всё того же Розанова В.В.:
«Если мой ум и не будет помниться (м.б., и не стоит) – мой порыв будет помниться. История «моего сердца» не пройдёт в литературе русской: а сердце-то я и хотел сохранить, для сердца и работал».
(В.В. Розанов, «Сахарна»)
Я, действительно, всю жизнь куда-то стремился.
16.06.2024 г.