Каникулы. Глава 2. Испытание на разрыв

Солнце в Старом Осколе вставало рано и било прямо в окно. Глеб открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Потолок был не общаговский — без трещины в левом углу и без рыжего пятна от протечки, которую они с Артёмом безуспешно мазали шпаклёвкой. Этот потолок был белый, ровный, с люстрой на три плафона — один из которых, как помнил Глеб с детства, не горел. Он перевёл взгляд на обои — те самые, в мелкий цветочек, которые мать выбирала ещё в середине десятых годов. Шкаф с наклейками «Союзмультфильм» на дверце — он сам их лепил в третьем классе, и они до сих пор держались, выцветшие, но цепкие.

Из кухни тянуло жареным луком и чем-то сладким — мать пекла оладьи. Глеб сел на кровати, опустил босые ноги на половицы. Пол был тёплым — лето, юг, нагретый за день дом ещё не остыл. Он оделся, вышел в коридор и столкнулся с матерью.

— Доброе утро, сынок! — Татьяна Ивановна уже хлопотала у плиты. — Садись, я сейчас. Оладушки со сметаной, как ты любишь. Чай чёрный или с мятой?

— Чёрный, мам. Давай помогу.

— Сиди, сиди. Ты с дороги, да ещё вчера поздно легли. Отдыхай.

— Я не устал, — Глеб сел за стол. — А батя где?

— Во дворе уже. Забор ваш хвалёный осматривает. Сказал, без тебя начинать не будет. — Мать поставила тарелку с оладьями, и Глеб заметил, как дрогнула её рука. То ли возраст, то ли нервы. — Ты, Глебушка, осторожнее там. Забор — дело хорошее, но не надрывайтесь. Отцу нельзя тяжести, а ты с непривычки тоже…

— Мам, я в Москве с физкультурой дружил,
не пренебрегал. И разгружать вагоны на подработке приходилось. Ты не переживай.

— Я всегда переживаю, — она села напротив, подпёрла щёку рукой. — Такая у меня работа.

Он ел, а она смотрела. И в этом взгляде смешивалось всё: радость, что сын рядом, и страх, что он здесь, в опасном месте. Глеб это чувствовал и отводил глаза.

Забор действительно был плох. Старый столб, подгнивший у основания, накренился градусов на пятнадцать, и две секции просели, грозя рухнуть при первом хорошем ветре. Отец стоял, уперев руки в бока, и смотрел на это с молчаливой досадой человека, который привык всё делать сам, но больше не может.

— Ну? — спросил он, когда Глеб вышел во двор.

— Ну, — ответил Глеб. — Будем менять.

Они работали до обеда. Сначала вытащили старый столб — он поддался не сразу, пришлось обкапывать, раскачивать, материться. Глеб орудовал ломом, чувствуя, как горят мышцы, как пот заливает глаза, как въедается под ногти земля пополам со ржавчиной. Отец держал уровень, подавал инструмент, давал советы. Работали молча, только короткие команды:

— Поддай ещё.

— Так?

— Давай левее. Левей, говорю. Ровно по уровню.

— Держи.

— Сам держи. У меня руки…

Глеб увидел, как отцовские руки дрожат, когда тот пытается ухватить тяжёлую кувалду. Ничего не сказал, просто взял кувалду сам. Забил арматуру в бетонное основание, залил раствор. Столб встал. Они перетянули прожилины, выровняли секции, и к полудню забор стоял как новенький — или почти. Глеб вытер лоб рукавом, оглядел результат. Хорошо. Надёжно. По-мужски.

— Сойдёт, — коротко оценил отец. — Передохни.

Они сели на лавочку у крыльца. Отец закурил, глубоко затянулся, выдохнул дым в сторону.

— Ты, когда в Москву уезжал, я думал — всё, оторвался пацан. Будет теперь только на Новый год приезжать, — сказал он негромко. — А ты вон как. По-нашему.

— А как иначе? — Глеб пожал плечами.

— Иначе тоже бывает. Вон, Серёга Кравцовых сын — в Белгороде квартира, машина иномарка. А родители здесь, как сычи в старом доме. Приедет раз в год, посидит час и обратно. А тут… — Отец затянулся ещё раз. — Кстати, про Кравцовых. Дядя Толя умер в марте.

— Как? — Глеб обернулся. Дядя Толя, сосед через дорогу, вечный балагур и рыбак, учивший его в детстве насаживать червя…

— Сердце. Ночью прилёт был, на окраине. Он проснулся от грохота, схватился за грудь — и всё. Скорая не доехала, потому что дорогу перекрывали. Вот так.

Повисла пауза. Где-то далеко проехала машина.

— А остальные как? — спросил Глеб.

— По-разному. Петровы уехали всей семьёй в Воронеж ещё в прошлом году. Дом продали задёшево. Кто побогаче — те в Москву подались. Молодёжь разъезжается. Кто остаётся — или такие, как мы, старики, или те, кому деваться некуда. Или те, кто принципиально.

— А ты, бать? Ты же мог уехать. Мать вон боится.

Отец долго молчал, глядя куда-то поверх забора.

— Я, сын, здесь родился. Здесь мой отец родился, твой дед. И дед его. Это наша земля. Если мы с неё побежим, кто тогда останется? Некому будет. — Он затушил окурок о подошву.

 — И мать боится, да. Но она сама не хочет уезжать. Говорит: «Лучше здесь, в своём, чем на чужбине по съёмным углам». Вот такие дела. Ладно, хватит. Пошли обедать, пока мать нас не загрызла. Обед уж готов.

За обедом позвонил Артём. Глеб вышел из-за стола, отошёл к окну.

— Ну что, старик, как там твой Старый Оскол? — голос Артёма был весёлым, а на заднем плане слышался шум прибоя и крики чаек. — Тут море, солнце, девушки в бикини. А у тебя как?

— У меня забор, — сказал Глеб. — Пот и грязь.

— Романтика! Слушай, ну ты даёшь. Реально приехал и забор ставишь? Не пожалел, что не с нами?

Глеб на секунду представил: море, песок, лёгкость. И сравнил с тем, что видел утром — дрожащие отцовские руки, воронка на газоне, лицо матери за завтраком.

— Нет, — сказал он. — Не пожалел. Ты отдыхай, Артём. Набирайся сил. А у меня тут свои дела. Встретимся, расскажу.

— Ну, как знаешь. Жму руку. Если что, звони!

Глеб сбросил звонок и вернулся к столу. Мать смотрела на него с каким-то новым выражением — будто увидела в нём что-то, чего раньше не замечала.

После обеда Глеб пошёл в город. Нужно было купить профлист для козырька над крыльцом и новый смеситель в ванную — старый, как выяснилось ещё утром, не просто подтекал, а почти рассыпался от накипи. Он вышел на улицу и зашагал к центру, решив не ждать маршрутку — хотелось пройтись, посмотреть город.

Год. Всего лишь год прошёл с его последнего приезда. Но город изменился так, будто минуло лет пять. Или десять. Дело было не в архитектуре — дома стояли те же, улицы шли так же. Дело было в людях и в воздухе. Воздух стал плотнее, тяжелее, он пах не только пылью и тополиным пухом, но и чем-то тревожным, невидимым, что висело над каждым перекрёстком.

На центральной улице он увидел военный патруль — трое ребят в полной выкладке, с автоматами. Они шли спокойно, даже лениво, но цепкий взгляд сканировал пространство. У аптеки стояла очередь — человек десять, в основном пожилые женщины. Они переговаривались тихими голосами, и когда Глеб проходил мимо, до него долетели обрывки фраз: «…вчера опять до трёх ночи не спали…», «…говорят, на этот раз в сторону аэродрома…», «…а мне врач выписал, а лекарства нет, приходится через день ходить…». Похоже, все новости теперь сводились к этому.

Строительный магазин нашёлся там же, где и был — на углу Советской и Ленина. За прилавком стоял пожилой мужик с седыми усами и выцветшей наколкой на предплечье — якорь и чайка, явно флотские.

— Добрый день, — поздоровался Глеб. — Мне профлист, два метра на полтора, и смеситель для ванной.

— Профлист есть, вон там, у стены, — мужик махнул рукой. — Смеситель… сейчас посмотрю. Завоз был, но разбирают быстро. Ремонтируются люди.

— Ремонтируются? — не понял Глеб.

— Ну а ты думал? Прилёты же. Окна выбивает, крыши повреждает. У кого шифер снесло, у кого забор повалило. Народ латается помаленьку. Не бросать же. — Продавец достал с полки коробку. — Вот, бери, хорошая вещь, корейская. Дороговато, но надёжно.

Глеб расплатился, попросил перевязать профлист бечёвкой. Мужик ловко обмотал лист, затянул узлы.

— Ты не местный? — спросил он, прищурившись.

— Местный. Год не был. У родителей тут.

— А, ну тогда понятно. Год — это срок. За год тут всё и изменилось. Привыкай.

Глеб взвалил лист на плечо и вышел. Солнце уже клонилось к вечеру, длинные тени ложились поперёк тротуаров. Он двинулся обратно, но не торопился. Что-то тянуло его пройти не прямым путём, а чуть в обход, через старый сквер, где когда-то гулял с друзьями после школы.

И там, на скамейке у фонтана (давно не работающего, засохшего), он её увидел. Девушка в голубой медицинской шапочке сидела, устало откинувшись на спинку, и ела мороженое. Что-то в ней показалось знакомым — поворот головы, рыжеватый оттенок волос. Он подошёл ближе.

— Лена?

Она обернулась, моргнула, узнала.

— Глеб? Попов? Ничего себе! Ты какими судьбами?

Лена Кузнецова, одноклассница. Они сидели за соседними партами в девятом и десятом, вместе сдавали ЕГЭ, вместе праздновали выпускной. Потом она ушла в медицинский, он — в МИФИ, и связь как-то сама собой оборвалась.

— Я домой приехал. К родителям. На каникулы, — он опустил профлист на землю, присел рядом. — А ты? Всё здесь?

— Как видишь. — Она доела мороженое, бросила обёртку в урну. — Я в городской больнице, медсестрой. После колледжа распределилась сюда. Думала — временно, пока стаж наработаю. А вот уже второй год…

— Трудно?

— Трудно. — Она посмотрела на него прямо, без жеманства. — У нас тут почти каждый день — то скорая с ранениями, то с нервными срывами. Бабушки с давлением, дети с испугом. А врачей не хватает — кто уехал, кто сам на фронте. Мы крутимся.

Они помолчали.

— Слушай, Лен, — Глеб вдруг вспомнил. — Я вчера в поезде ехал с девочкой. Катя, лет восемь. Белобрысая такая. Она к маме в больницу ехала, маму поранило стеклом. Ты ничего о ней не слышала?

Лена оживилась.

— Катя? Да, знаю. Поступила вчера, мы её маму оперировали. Состояние стабильное, всё нормально будет. Девочка с бабушкой, каждый день приходят. Маленькая такая, в кулачке ракету зажимает. Говорит, дядя в поезде подарил.

— Значок ракеты? — Глеб улыбнулся. — Это я.

— Ты? — Лена посмотрела на него с интересом. — Ну, значит, не зря ты приехал.

Они поговорили ещё немного. Лена рассказала о городе: как справляются, как помогают друг другу, как волонтёры плетут сети и собирают помощь. Глеб слушал и чувствовал, как внутри растёт что-то, чему он пока не мог подобрать названия. Не гордость. Не жалость. Скорее, уважение — к ней, к отцу, к продавцу в магазине, ко всем, кто остался и тянет.

Домой он вернулся уже к ужину. Мать накрыла стол: варёная картошка, квашеная капуста, котлеты. Простая, настоящая еда. Он ел и чувствовал, как усталость дня наливает тело свинцом — но это была хорошая усталость, правильная.

Вечером, когда стемнело, они с отцом снова вышли во двор. Отец курил, Глеб просто стоял, дышал воздухом, который к ночи стал прохладнее и чище. Где-то далеко-далеко, почти на границе слышимости, бахнуло. Потом ещё раз. И ещё. Не громко, а так — будто великан где-то за горизонтом ворочался во сне.

— Что это? — спросил Глеб.

— Работает, — спокойно ответил отец. — ПВО. Ты не дёргайся. Если близко — сирена взвоет. А это далеко.

— И часто так?

— Почти каждую ночь. Привыкаешь.

Глеб подумал, что к такому привыкнуть невозможно. Но спорить не стал.

— Завтра крыльцом займусь, — сказал он вместо этого. — И смеситель поменяю.

— Добро. Я тебе помогу. Чем смогу.

Они разошлись. Глеб лёг в кровать, уставился в белый потолок с люстрой на три плафона. День прокручивался в голове снова и снова. Забор. Разговор с отцом о дяде Толе. Очередь у аптеки. Продавец с наколкой. Лена. Девочка Катя, зажимающая в кулачке ракету. Гул ПВО за горизонтом.

Предчувствие, что мучило его в поезде, теперь не просто висело в воздухе — оно обретало форму. Не катастрофы, нет. Скорее, приближающегося выбора. Как будто вся его жизнь до этого была подготовкой, разгоном. А теперь приближалось что-то, что требовало не формул и не курсовых. Требовало поступка.

Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. Крыльцо. Смеситель. Может быть, он найдёт время зайти в больницу — проведать Катю и её маму. Может быть, ещё что-то.

Вспомнилась и Лена, но почему-то из того, прошлого, когда они учились в девятом классе. Вспомнилась школа и их класс. Какое время было! Это была не только учеба, это было время мечтаний и даже планов. Прекрасных, высоких, не всегда достижимых, но — все это было и мы этим жили!

Каникулы только начинались, но он уже чувствовал, что это будет не просто отдых. Это будет испытание. На разрыв. И он должен его пройти.