Видел ли ты дождь?

                Одиноким женщинам, знающим, что счастье есть, но так его в полной мере и не пережившим.



Он вышел из метро. Но дальше идти не мог – пока находился под землёй, и наверху копилась духота, в том месте, куда он прибыл, начался дождь. Сейчас уже сильный. С брызгами, вздрагивающими от капель лужами, в которых дёргались отражённые огни, с людьми, бегущими под тёмно-серым, полным воды небом.
Стоять под козырьком станции, где жался, увеличиваясь в количестве, подобный ему народ без зонтов, он  не стал. Заметив образованную сомкнутыми кровлями ларьков нишу, рванул туда. Не далеко – не более двадцати метров, но когда он замер в одиночном укрытии, то почувствовал, что промокли ноги, спина, плечи. И, само собой, голова – с волос ещё долго сползали струйки за шиворот и на лицо.
Из-за дождя  недавний солнечный день без плавного сумеречного перехода  превратился  в  поздний вечер. Когда на проспекте перед станцией горят фонари, и сияют цветные электрические надписи и вывески.
Район, где он жил, был зелёным –  во дворах кусты, березы, и, где только можно, могучие обрубки тополей, ставших от экзекуции ещё гуще. Ими и пахло. Особый запах: терпкий от готовых лопнуть почек весной и прохладно-мятный в конце лета. Особенно сейчас, в дождь. Мягко шумящий в листве (ларьки поджимали линию густой сирени), дающий размыв троллейбусным и автомобильным фарам, чётко видимый возле ламповых шаров,  висящих  на проводах  и столбах. Косой, частый, блестящий.
Он стоял, слушал листву за спиной, вдыхал  тополиный запах детства, смотрел на  ползущие блестящие машины, мелькающие пред ними согнутые человеческие контуры и ничуть не жалел, что домой  попасть не может. Не хотелось. Хотя дома жена, дети, ужин, книга с которой после ужина и чая лечь – высшее наслаждение. Хотелось быть здесь. Стоять, вытирать лицо, точно он плачет, смотреть на вечерний, промываемый дождём  мир и вспоминать. Быть в том времени, когда он не жил возле этой станции, не был женат, а был совсем другим. Внешне, но главное внутренне.
В метро ему недолго пришлось стоять и качаться над женщиной. Немолодой, чуть полной, с короткими  тёмными волосами и карими, бросившими на него пару безразличных взглядов глазами. Эта случайная женщина, которую и попутчицей-то назвать нельзя (вышла через две станции после того, как он появился в вагоне) напомнила ему другую. Вот о ней он, любуясь дождём, вспоминал.
Её звали  коротким именем Оля. Короче лишь Ия. Оля, Ия. Оля и я. Оля и он. Вначале часто, позже эпизодически, совсем «позже» очень редко. Но с большим удовольствием – отдых от жены и детей, от образа жизни.
Познакомились они на свадьбе у его институтского друга-приятеля. Он – свидетель, Оля – одна из подруг невесты. Тоже подружка по институту. Учились в  Первом медицинском, чтобы потом ковыряться в зубах. Странный выбор. Но более оправданный, чем стать, например, урологом. Оля была  немного старше невесты и намного старше его. Уже после свадебного, всё более нетрезвого ужина, когда он и Оля поехали к нему, он узнал, что она поступала в медицинский несколько раз. А когда поступила и начала учёбу, то удосужилась видеть и слышать Розенбаума, поющего под гитару возле курилки.
Из этого следует, что погружённый в память безымянный герой зарисовки  дождливым вечером стоял у метро «Лесная»  четверть века назад.  Ориентация во времени важна.  «Тогда» (двойноё, тройное) совсем другая эпоха. Иные страхи, иные надежды. Иные возможности, интересы и цели…
Первые часы на свадьбе он не пил, делал вид, наливая вместо водки воду. Но, вызывая умиление родителей, толкал речи, желая «молодым» того, что после свадьбы обычно не случается. Он умел ораторствовать.  И умел знакомиться. Но так, чтобы после обойтись без свадебного банкета, на котором он главный персонаж.   Любовь на ночь. Или несколько, в зависимости от партнёрши.
К себе домой (жил с мамой в комнате) Олю он мог и не пригласить. Мог кого-то другого. Но вышло, что её. После танцев и водки, которой он начал пьянить себя под занавес мероприятия. Такси, бутылкой вина в её сумке и ночь, поделенная на две неравные части. Первая, длящаяся не более часа, – совокупление; вторая, почти до рассвета, -  их разговоры о себе. Обнявшись, лёжа и куря на наспех разобранном диване, в эти часы самые близкие на земле друг другу люди. Говорил больше он. Оля слушала и его жалела – он был жалости достоин: живёт в коммуналке, недавно у него от рака умер отец, учится там, где ему не интересно. Олино положение иное – мама, её обожающая, трудяга-папаша, добывающий деньги вождением грузовика, двухкомнатная квартира. И работа, дающая помимо зарплаты  неплохие деньги и от которой вопреки запаху не тошнит.
-И ты приходи. Буду лечить и тебя. Наверняка найдётся, что лечить.
И он сподличал. Повёлся на зубоврачебную халяву. А так бы с Олей встречаться не стал – не в его вкусе. Ему нравятся стройные и помоложе.
После первой плотской ночи были ещё. Иногда у него, иногда приглашала Оля. Не домой – там родители, а куда-то, где можно запереться, и это никого не удивит. Но каждый раз после не доставляющего ему удовольствия  соития откровенные разговоры. О своей прежней жизни. Готовясь к очередному поступлению в медицинский, она работала операционной медсестрой. Весёлые после операций доктора, флирт, с одним из них страстный роман. Обернувшийся из-за аборта бесплодием. Настояла мама – Олин соблазнитель женат. Он видел его на фотографиях – халаты, колпаки, многоглазая лампа над ними. Красивый мужик, ничего не скажешь.
Потом у Оли был однокурсник «Вовчик», который тоже женился. Протезист, любящий выпить богач, с которым она по старой памяти иногда встречается, чтобы напиться. А теперь вот он. Без намёков, но с надеждой, что они будут вместе дольше одной эпизодической ночи. Оля его полюбила. И он об этом знал. Но не исчезал из её жизни, надежд не крушил. Не из-за возможности получать бесплатные световые пломбы, а  потому что с ней было хорошо, как с другом – прийти в гости, попить кофе, порыться и взять книгу. Книг полно – «Всемирная библиотека», «Большая медицинская энциклопедия», в которой он читал о половых извращениях и «синдроме Марфана». Но это позже. И по необходимости.
Он был знаком с Олиными родителями. Имел неосторожность перед ними предстать в качестве самого себя – то есть, не ясно, кто, и что он от Оли хочет. Мама взирала с надеждой, хотя смущалась опасной разницы в годах. Батя - зверем. Ко всякому себе подобному папаша-пролетарий  страшно ревновал. Не хотел отдавать свою дочь другому, не догадываясь (как мама), что  никто брать её не хочет. Уже много лет.
Постепенно секс в отношениях исчез. Осталась дружба, осталась радость встреч, начинающихся у Оли в поликлинике и завершающихся у неё дома. Летом, когда родители на даче. Ели, курили, слушали музыку. На проигрывателе – «Криденс», Юрий Антонов – «вот как бывает…» Коробка не с пластинками, а записанной на них Олиной беспечной молодостью. Когда она была попрыгуньей-стрекозой. Была и перестала. Мама, папа и он. Друг, которого любишь, как  любят  отнюдь не друзей.
Потом он на несколько лет из Олиной жизни исчез. Женился, родил детей, уезжал в порыве богоискательства в провинцию на Волгу. Бога не найдя, вернулся и позвонил.
За это время Оля получила несколько сильнейших ударов от судьбы. Теперь из близких никого. Друг «Вовчик», которому она изливала душу, погиб в жуткой аварии. Мама простудилась на даче и умерла от воспаления лёгких. «Осталась одна Таня…»
Папаша злостно и постоянно пил. Ругался с Олей. Но на дачу  она его по-прежнему вывозила. Иначе хоть вешайся.
…Он  стоял в закутке, мёрз от этого не страдая, дышал пахнущей тополями влагой и смотрел на дождь. На окутывающие фонари косые капли. И думал, что это не небесная вода, а время. Секунды уходящих жизней. Когда перестанет его собственный дождь? Или этого, не знающего, как обойти лужу, человека?
Вернувшись с Волги, он сел за руль. Не свой (иметь машину он никогда не стремился),  микроавтобуса, принадлежащего полезной человечеству общественной организации. Поэтому он помог Оле сплавить папашу в зарастающее сорняками  садоводство, с глаз долой хотя бы на лето.
На той же «Каравелле»  - какой символ! – он заезжал за Олей в поликлинику. Не ради зубов, а чтобы  через магазин отвезти её домой и с нею посидеть.
В магазине (через площадь) её знают, знают марку и объём покупаемого Олей коньяка. Кроме коньяка и сигарет брали всякой снеди для обеда, которой будет готовить он: салат, яичница с помидорами, сыром и петрушкой, свежий лаваш, мороженое, сок.
 Он резал и жарил, Оля курила и пила коньяк.  Поэтому ел только он, она не хотела. После его еды, они говорили. В комнате в это время  играла музыка: традиционный «Криденс», Филя Киркоров – «не родятся наши дети, не подарят нам цветы…»
Да, дети у Оли не родятся. Ни от кого и никогда – возраст. Ей уже сорок девять. Дети её подруг уже взрослые, и это терзает  - ведь у меня мог бы быть такой, если бы я тогда…
А сегодня у неё самый счастливый день – пятница с выходом в вечер. Потому что можно пить и в воскресенье. Можно и по будням после работы. Но не коньяк, а пиво, сидя возле дома на лавочке. Она об этом ему говорила.
Пить и плакать. О маме, «Вовчике», о себе, ненавидящей людей, которым она лечит гнилые пасти. О себе, страдающей от отца, от плохого самочувствия, от всего. Рыдать, тяжело пьянея, ругая жизнь и желая смерти.
Когда Оля окончательно «набиралась», он помогал ей добраться до дивана. Потом убирал стол и уходил, боясь, как бы Оля ничего с собой не сотворила. Остаться не мог – дома ждет жена, дети. Дома – дом.
С собой Оля «ничего не сотворила». С ней сотворил Бог. Или кто-то, кто слушает наши стоны и жалобы. Не хочешь жить? Ладно, устрою.
У него с Олей была договорённость. Как с личным дантистом – он должен был привести к ней своего младшего сына с дыркой в зубе. Накануне позвонил, желая удостоверится, что договор остаётся  в силе:
-Извините, Олю можно?
В трубке возник не Олин голос:
-Нет. Оля умерла.
-Как умерла?! Мы же с ней на прошлой неделе… Или я не туда попал?
-Туда. Вчера утром  Олю нашли мёртвой на скамейке возле подъезда. Пока ничего толком не ясно. Сумка пустая, документов нет. Похороны через два дня…
Смерь ужасная – Оля подавилась сухариком и задохнулась. Сидела вечером, булькала, грызла сухарики. Под скамейкой, возле которой лежали её тело и выпотрошенная сумка, нашли недоеденную пачку и две бутылки. Одна пустая, во второй остатки, недопитого Олей пива. Её унылый дождь прекратился…
Прекратился дождь  и у Лесной, оставив после себя стуки падающих повсюду капель. 
Ему показалось, что стало светлей, хотя конечно, только показалось – вечером светлее не становится. Когда лужи стали гладкими, он пошёл домой. Там первым делом залезть под горячий душ. Смыть тоску и «радиацию». Говорят, что в городе дождь радиоактивен. Чушь, безусловно, но избавиться от печали необходимо.


24.06