Забытый референдум

    Ещё  мой  перевод  с  украинского  исповеди  В. Н. Ушенко.  В  России  это  почти  недоступно.  Действия – во  время,  когда  КГБ  Украины  был  подразделением  общесоюзного.  Т. е.  нравы – одинаковы.  Так,  от  лица  ген.-лейт.  Лубянки  мне  дали  выбор:  пожизненное  или  до  срока  гроб.  Другой  ген.-лейт.  оттуда – отмазал.  Добрый  знакомый  п.-полк.  из  оперов  ушёл  в  архивисты:  стоп  карьере,  лишь  бы  не  война  с  Киевом.  Сюжет  Ушенко  напомнил  капитана  I-ого  ранга  (полковника)  гэбиста  Н. В. Марковцева:  он  звал  меня  в  “Яблоко”,  без  успеха.  И  т. д.
  В  квадратных  скобках – мои  пояснения.   Далее – текст  перевода.

                Забытый  референдум.

    Мы знаем  про  приснопамятный  референдум  1-ого  декабря  1991-ого  года.  Но  в  том  году  был  ещё  один,  который  должен  был  намертво  привязать  Украину  к  Москве,  и  состоялся  он  17-ого  апреля.
  Решение  о  проведении  его  было  принято  Съездом  народных  депутатов  СССР  27-ого  декабря  1990-ого  года.

    Однако  история,  о  которой  я  должен  рассказать,  началась  намного  раньше.  Ещё  в  апреле  1989-ого  года  меня  перевели  в  Бориспольское  районное  отделение  КГБ  на  должность  офицера-оперативника,  с  задачей  заниматься  активистами  новосозданного  объединения  “Рух”  [“Движение” ]  в  районе  Борисполя.

    Вообще-то  Борисполь  [главный  аэропорт  столицы] – всего  в  35-ти  километрах  от  Киева,  и  местные  активисты  варились  в среде  самых  громких  лидеров  тогдашней  оппозиции,  имели  с  ними  тесные  связи,  владели  ценной,  на  взглял  КГБ,  информацией  да  пользовались  незаурядным  влиянием  на  принятие  решений  Рухом - Народным  движением  Украины  за  перестройку.

    Я  сразу  же  окунулся  в  работу.  Немного  об  атмосфере  того  времени.  Если  вы  приравниваете  КГБ  времён  Сталина – Хрущёва  и  КГБ  времени  Горбачёва,  то  допускаете  серьёзную  ошибку.  В  последнем  были  уже  другие  люди,  другие  мотивы.
  Внутри  офицерской  среды,  так  же,  как  и  среди  всего  советского  общества,  кипели  бурные  дискуссии,  существовала  своя  “демократическая”  оппозиция.

  Всё  это  было  известно  генералитету;  однако,  на  уровень  руководства  страны,  по-моему,  такая  информация  не  выходила.  Генералы  этого  очень  боялись,  поэтому  верхи  власти  были  уверены  в  железобетонной  нерушимости  “чекистского”  плеча.  Оно,  мол,  в  самые  критические  для  страны  часы  не  подведёт!

  Наверх  шли  формально  “правильные”  протоколы  партийных  собраний;  терминология  в  секретнейших  внутренних  документах  не  менялась.
    Нас  обязывали  противодействовать  бандеровскому  движению  “отщепенцев”  с  идеологией  ОУН – УПА;  и  мы  исправно  отвечали  верхам  о  своей  стопроцентной  боеготовности.

    Всё  офицерство  госбезопасности  за  небольшим  исключением  было  политизировано,  активно  изучало  открытые  документы  “Руха”,  начиная  с  декларации  о  его  создании;  она  была  опубликована  в  газете  “Литературная  Украина”  ещё  в  конце  1988-ого  года.
    Наша  агентура  доносила  яркие  подробности;  однако,  команда  “фас”  не  звучала:  руководство  государства  и  Комитета  было  растеряно,  жило  представлениями  1950-60-тых  годов  и  само  ждало  команды.

    Инициатива    оперативных  “низов”  не  блокировалась,  но  и  не  стимулировалась.  А  последнее  важно,  так  как  любая активизация    деятельности  КГБ  по  определённому  направлению  работы  выражалась  в  выделении  денег,  сил  и  средств,  в  корректировании  действий  со  стороны  аналитических  подразделений.
   Да  и  другие,  как  будто  несущественные  и  малозаметные  шаги  по  организации  отсутствовали.  А  без  всего  этого  не  могло  быть  хоть  какого-нибудь  значимого  результата.

    Мы  лично  внимательно  смотрели трансляции съезда,  оживлённо  обсуждали  позиции  депутатских  групп  и  фракций  и,  что  страшней  всего  для  действующей  спецслужбы,  “разлагались”,  сами  делились  на  тех,  кто  “за”  и  тех,  кто  “против”.
   Если  наш  начальник  был  идеологически  на  позиции  сторонников   “твёрдой  руки”,  то  преобладающая  часть  его подчинённых  была  на  другой  стороне.  Это выражалось  в  дискуссиях,  спорах  и  даже  в  поступках.

    Так вот,  весной  1989-ого  года   я  получил  тоненькие  папки  подборок  оперативных  документов,  касающихся  новосозданного  “Руха”,  принял  на  личную  связь  агентуру  по  этому  направлению  и  начал  входить  в  курс  дела.
  Среди  этой  груды  папок  была  лишь  одна  подборка  (даже  не  дело  оперативного  учёта)  на  одного  из  местных  активистов,  который действительно    мог  подозреваться  в  участии  в  активных  антикоммунистических   мероприятиях.  Всё  остальное  было  не  достойно  внимания  госбезопасности.

    Со всем  этим  я  пошёл  к  начальнику  и  убедил  его  сдать  в  архив всё,  кроме  подборки  на  врача  Никифорука  Романа  Ивановича.
  Решением  своего  шефа  я  перевёл  её  в  ДОП – дело  оперативной  проверки  “Пикетчик”.

  Однако,  дело-то  завели,  но  ни  я,  ни  мой  шеф  не видели  перспективы  реализации  этого  дела  как  криминального.
  Времена  были  уже совсем  другие,  и  никакие  генералы,  откровенно  дрожавшие  за  свои  шкуры,  не  могли  даже  теоретически  “благословить”  наши  низовые инициативы.
  Оставалась  только  одна  реализация – вербовка.

    Почему  я всё  это  делал,  будучи  уже  тогда  активным  “оппозиционером”?  А в  том  и  состояла  основная  результативная  работа,  так  как  только  предоставляя  результат,  я  имел  шанс  удержаться  в  должности.
   Мы,  и  тем  более  отравленное  импер-коммунизмом  наше  начальство,  никак  не  могли  выступить  инициаторами  смены  политики  государства.

    Заигрывания  Горбачёва  с  Западом  и  его  нерешительность  явились  определяющими  в  деятельности  всех  без  исключения  государственных  институций,  в  том  числе  и  КГБ.  И  за  это  ему  большое  истрическое спасибо.

    Всё  лето  я  заморачивался  с  “Пикетчиком”,   изучал  его.  Подводил  к  нему  новую,  только  что  завербованную  именно  под  него  агентуру;  два-три  раза  встречался  с  ним  лично  и  проводил  “душеспасительные”  беседы,  но  на  вербовочный  подход  не  отваживался.
  Моё  начальство  тоже  не  решалось  на  контрольную  встречу  с  “Пикетчиком” -  нет  бы  показать  молодому  оперу  высокий  класс  вербовки!

    Я  видел  тщетность  потуг  завербовать  “Пикетчика”  напрямую,  в  лоб,  и  потому  предлагал  начальству  провести  вербовочную  комбинацию  с  привлечением  областных  или  комитетских  асов;  и  желательно  ещё  и  “под  чужим  флагом”.  Обман,  постепенная  привязка,  а  потом  уже  шантаж – вербовка  под  давлением  неоспоримых  доказательств  сотрудничества  с  КГБ.

    Думаю,  что  с  этим  планом  моё  начальство  к  генералам  не  ходило;  а  если  и,  возможно,  ходило,  то  в  ответ  получило  “горбачёвскую”  нерешительность.
    Опять-таки,  почему  я  был  активным  в  работе  с  “Пикетчиком”?  А  потому,  что  это  был  мой  едва ли  не  единственный  шанс  показать    своё  оперативное  умение.  Для  этого  меня  и  готовили  во  всяких  вышках,  и  поэтому  каких-либо  моральных  угрызений  я  и  не  чувствовал.
  Вы  когда-нибудь  гнались  за  кабаном  или  косулею  с  ружьём?   Азарт  бывает  не  только  на  охоте  за  зверем,  но  и   на  охоте  за  людьми.

    Всё  закончилось  в октябре  1989-ого  года,  когда  Кравчук  согласился  лично  принять участие  в  первом  съезде  Народного  Руха.
  Где-то  за  неделю  до  этого  события  наше  районное  отделение,  как  и  все  остальные в  Украине,  получило  чёткий  и  прямой  письменный  приказ  главы  КГБ  УССР  о  внесении  поправок  в  знаменитый классификатор  оперативной  деятельности  КГБ  и  исключении  оттуда  статьи  про  враждебность  действующей  законной   власти  и  государственному  строю  оппозиционнх  движений.
  В  числе  этих  движений  -  “Народный  Рух  Украины  за  перебудову  [перестройку]”.

    Рух  стал  легальной  политической  оппозицией;  все  дела,  касательно  его  функционеров,  прекращались,  сдавались  в  архив,  а  рабочие  дела  и   подборки  подлежали  уничтожению. 
    Таким  образом  “реализовалась”  моя  кипучая  деятельность:  я  получил  повышение  в  должности  и  весело  сжёг  в  печке  бумаги  дела  ДОП  “Пикетчик”.

    Других  дел   в  отделении  не  имелось,  и  аж  до  Нового  года  я  бегал  за  немецкими  специалистами,  работавшими  на  заводе  “Прометей”,  активно  искал  нелегалов  разведки  главного  противника  в   наших  местечках  и  сёлах,  комбинировал  с  агентурой  в  нашей бестолковой  милиции (там  всегда  было  работы  сверх  всякой  нормы).

    Однако,  после  решения  о  референдуме    нас,  всех  областных  оперативников,  собрал  в  большом  зале  управления  сам  генерал.
  - Наше время пришло, - огласил  он, - или  они  нас,  или  мы – их.  Мы  должны  сделать  результат референдума,  любой ценой,  применяя  все  известные  нам  формы  и  методы.

    Это означало,  что  госбюджет  открыл  нам  неограниченное  финансирование  для  фальсификации  результатов  того,  что  там  с   похмелья  придумали  народные  депутаты  в  Москве.
    По  дороге  домой  мы  оживлённо  обсуждали   услышанное.  Особенно  забеспокоились  “оппозиционеры”,  поскольку  оказывалось,  что  мы  собствеными руками  должны  будем  развернуть  страну  в  ином,  чем   нам  бы  хотелось,  направлении.
   Нам  тогда  казалось,  что  это  будет  действительно  исторический  момент;  это  событие  должно  будет  войти  в  учебники  истории  будущих  поколений.  Как  же мы  были  наивны!

    Тогда  ещё  не  было  такого  чёткого  и  принципиального  закона  о  выборах.  Тогда  можно  было  на  один  паспорт  получить  бюллетени  на  всех  своих  живых  и  даже  умерших  родственников.
  Тогда  тот  закон  сделали  под  нас,  под  спецслужбы,  и   работа  закипела.

    Кто  упирался,  а  кто  делал  вид,  что  всё  нормально,  однако  секретные  бумаги  с  инструктажами  агентуры  и  доверенных  лиц  были  в  ходу.
    Но  и   этого  было  мало:   нас  заставили  взяться  за  членов  разных  избирательных  комиссий.
  И  вот  тут,  как  гром  среди  ясного  неба,  оказалось,  что  мой  любимый  бывший  объект  “Пикетчик”,  то  есть  врач-психиатр  Рома  Никифорчук,  значится  не  где-нибудь,  а  в  списке  членов  областной  избирательной  комиссии.

    Сначала  было  несколько  бесед  с  моим  непосредственным  начальником;  он  поставил  мне  задачу  давить  на  “Пикетчика”.
   Однако...  стоп ,  товарищ  начальник,  ответил  я,  неужели  не  помните,  что  Рому  голыми   руками  не  возьмёшь?
   Неужто  мною  не  исписаны  десятки  тетрадок  с  планами  на  этот  счёт?   Даже  если  вывернусь  наизнанку – всё  равно,  Рома  даже  слушать  нас  не  будет,  а  не  то,  что  выполнять  наши  требования.  Его  можно  задушить,  но  заставить  нельзя.  Так что  выбираем?

  - Надо! – мудро  сказал  мой  начальник.
  - Надо! – сказали начальники  направления  и  линии.
  - Надо! – сказал  мне  наш  тогдашний  начальник  5-ого,  идеологического,  отдела  управления  подполковник  Коля  Маломуж.
    Лет  через  20  с  лишком  он  станет  знаменитым  генералом  и  ещё  более  знаменитым  публичным  политологом.
  Кажется,  тогда  была  наша  единственная  личная  встреча.  Он  меня убеждал,  умолял,  обещал,  льстил  самолюбию.
  Однако  не  осмелился  угрожать.  Почему?  Потому,  что  “Пикетчика”  мы  должны  были  сломать...  без  санкций  генералов,  так  как,  согласно  приказам  тех  же  генералов,  у  нас  в  стране  уже  действовала  легальная  оппозиция,  и  мы  не  имели  права  работать  против  неё.

  - Если  сделаешь – твоё  будущее  обеспечено.  Это  твой  шанс! – в  заключение  сказал  Коля.
  - А  если не  выйдет – сидеть  кто  будет? – прямо  в  лоб ему  осмелился  сказать  я.
    Не  уверен,  что уважаемый  и  заслуженный  ныне  генерал  Маломуж  вспомнит  мою  фамилию,  так  как  подобные  беседы  он  вёл  не  только  со  мной,  а  ещё  с  десятками  мне  подобных.
  И  все мы  должны  были  сделать  откровенно  незаконную  работу  лишь  под  обещания  что  нас  “прикроют”.

    В  конце  концов,  раз  на  то  пошло,  вся  оперативная  деятельность  любой  спецслужбы  любой  страны – это  сплошное  нарушение  законов.
  В  первую  очередь  законов  божьих:  не  убей,  не  укради,  не  обманывай,  не  прелюбодействуй...
  Но  и  все  так  называемые  знаменитые  “формы  и  методы”  работы  спецслужб  противозаконны.  И  не  только  тоталитарных,  но  и  стран  устоявшихся  демократий.

    Тогда  же  однажды  мы,  оперативники,  без  начальства,  обсуждали  эту  ситуацию,  и  мой  “сокамерник”  (оба  сидели  в  одном  кабинете)  майор  Гена  Сухомлин  как-то  сказал:
  - А  почему  бы  тебе  не  договориться  с  Романом?  Парняга  он  смекалистый.  Пусть  сделает  вид,  поводит  нас  за  нос.
  Главное – это  контрольная встреча  с  начальством.
  Он  же  может  подать  им  надежду,  а  сделать  по-своему?  Может.  Бумажек  не  будет,  подслушки  с  записью – тоже:  генералы  не  опера:  они  так  перед  пенсией  не  рискуют  [следов  не  оставляют].  А  ты  получишь  честно заработанный  бонус  за  старания.

    И,  знаете,  я  купился.  Где-то  с  неделю  я искал  встречи  с  Романом.  Вы  скажете,  ну  что  это  за  опер,  если  он  неделю  ищет  своего  объекта.  Да,  согласен.   Первые  дни  казалось,  ну  куда  же  он  денется,  а  потом  горячая  текучка,  спешка   и   невезуха.
   Роман  той  зимой  надумал  женихаться,  дома  не  ночевал,  а  на  работу  ездил  каждый  раз  в  другой  район  области.   Навести  справку,  спросить – это  значит  раскрыться.

   А  колёс  [ транспорта]  мне в  те  дни  не  давали.  Это   же  не  индюков  на  президентский  борт  [опер  поставлял  копчёных  индюков  и  гусей  к  самолётам:  они  только  за  ними  садились  в  Борисполе],  а  какой-то  там  объект,  да  ещё  и  властью  прощённый.

    Докладывать  было  нечего.   А  тут  ещё  мой  шеф,  импер-коммунист,  решил  меня   топить...   Наконец,  слово  за  слово,  поскандалили.
   После  референдума  я  получил  “неполное  служебное  соответствие”  в  приказе.   Коллеги  начали  от   меня  шарахаться,  как  от  чумного.
  Мечты  про  карьеру,  большие  звёзды    и  лампасы  потихоньку  исчезали.  В  этой  конторе  я  был  лишним.
     Но  оказалось,  что  и  сама  контора  стала  лишней  для  молодой  новорождённой  демократии.

[После  Майдана  В.  Наливайченко  уговорил  Ушенко  вернуться  на  службу  при  некотором  условии].