Рисование

Психушка в Сиэтле пахла стерильностью и тишиной. Белые стены, мягкие углы, расписание по минутам — всё это должно было успокаивать, но поначалу только усиливали гул в голове Кайуса. Однако была одна вещь, которая его спасала. Одна вещь, которую он любил с самого детства, и которая теперь стала его якорем.
Рисование.
Он всегда любил рисовать. Ещё в начальной школе он мог часами сидеть с карандашом, выводя линии, создавая миры на бумаге. Мать, Елена, хранила все его детские рисунки — кривые домики, солнца с лучиками, странных существ. Тогда Кайус рисовал, потому что это было легко. Потому что мир на бумаге подчинялся ему.
Теперь он рисовал, потому что это было единственное, что помогало ему дышать.
Ему разрешили принести альбом и карандаши. Сначала он просто штриховал — бессмысленные линии, круги, спирали. Но потом рука начала выводить знакомые черты.
Он рисовал Аро.
Он рисовал его профиль, его голубые глаза, которые всегда смотрели с такой болезненной нежностью, его улыбку, которую Кайус так часто разбивал. Он рисовал их вместе — на фоне итальянского заката, в Форксе под дождём, смеющимися, счастливыми, какими они больше не были. Кайус водил карандашом по бумаге и шептал:
— Прости. Прости. Прости.
Иногда он рисовал природу — деревья за окном, серое небо, птиц, которые прилетали на подоконник. Его рисунки становились всё более детальными, живыми. Он добавлял тени, отражения, игру света. Медсестра, заглядывая в его палату, говорила:
— У тебя талант, Кайус. Настоящий.
Он рисовал родителей. Елену — с её вечной усталостью в глазах, которую он сам туда поселил. Джейми — с его строгим, но растерянным лицом. На бумаге они выглядели живыми, и Кайус чувствовал, как между ним и этими рисунками возникает что-то важное — мост, который он сам сжёг, но теперь пытался построить заново.
А потом он решился на нечто большее.
Он начал рисовать портрет Майкла Шина, отца Аро.
Кайус никогда не был с ним особенно близок, но знал, как много этот человек значит для Аро. Он помнил, как Майкл смотрел на сына — с гордостью, с любовью, с той теплотой, которой Кайусу так не хватало в себе самом. Он рисовал его лицо по памяти — высокий лоб, внимательные голубые глаза, лёгкая улыбка. Кайус вкладывал в каждый штрих свою благодарность. За то, что Майкл забрал Аро в Лондон. За то, что спас его от Кайуса.
— Я подарю ему этот портрет, когда выйду, — сказал Кайус однажды Алеку по телефону. — Как только выпустят. Как только я стану человеком, которому можно доверять.
Алек молчал на том конце провода, а потом тихо сказал:
— Он будет счастлив, Кай. Они оба будут.

Именно тогда Кайус понял, чего он хочет на самом деле. Не просто рисовать для себя, не просто заполнять пустоту. Он хотел стать художником. Настоящим. Тем, кто создаёт миры, которые люди хотят видеть. Тем, кто может передать чувства так, как он не умел словами.
Когда в очередную субботу пришли родители — Елена и Джейми, с привычными, осторожными лицами, — Кайус сел напротив них и сказал:
— Я хочу поступать в художественный.
Елена замерла. Джейми, всегда немного отстранённый, посмотрел на сына внимательнее.
— В какой именно? — спросил он.
— Я хочу учиться искусству, — Кайус сглотнул. — Я хочу быть художником. Я знаю, это звучит глупо, но... это единственное, что я умею делать правильно. Единственное, что меня не разрушает.
Джейми молчал долго. Кайус уже приготовился к отказу, к скептическому взгляду, к вопросу: «А ты уверен, что сможешь этим заработать?» Но Джейми, к удивлению сына, кивнул.
— В Риме есть университет кино и искусства, — сказал он. — Один из лучших в Европе. Я слышал, что туда сложно поступить, но... если ты действительно хочешь, мы можем попробовать.
Кайус выдохнул, не веря своим ушам.
— Рим? — переспросил он.
— Италия, — Елена улыбнулась, и в её улыбке впервые за долгое время мелькнула надежда. — Ты ведь любишь Италию, Кай. Помнишь вашу свадьбу? Ты был таким счастливым...
Кайус опустил глаза. Свадьба. Вольтерра. Золотое солнце и Аро, стоящий рядом с ним у алтаря. Он помнил всё. Каждую секунду того дня, который разбился вдребезги в Форксе.
— Аро тоже хочет поступать в университет искусств, — тихо сказал он, глядя в стол. — В Лондоне. Отец сказал...
— Я знаю, — перебил Джейми. — Я говорил с Майклом. Он планирует, что Аро поедет в Рим в августе, после окончания колледжа. В тот же университет. Если, конечно, его примут.
Сердце Кайуса пропустило удар.
— В августе? — переспросил он. — В тот же?
— Да, — Джейми пожал плечами. — Мы подумали, что это... логично. Вы оба тянетесь к искусству. Может быть, второй шанс не будет таким же трагичным, как первый.
Кайус закрыл глаза. В груди разливалось что-то горячее и трепетное — почти забытое чувство надежды. Он представил Рим. Солнце, древние стены, узкие улочки. И Аро, стоящего рядом с ним, как тогда, в Вольтерре. Только теперь они будут другими. Он будет другим.
— Я хочу нарисовать портрет Аро, — сказал он, открывая глаза. — Самый лучший. Я хочу отдать ему его, когда мы встретимся. Чтобы он знал...
— Что ты его любишь? — закончила Елена.
Кайус кивнул, не в силах говорить.

С того дня он рисовал одержимо. Каждую свободную минуту он сидел за столом, перенося на бумагу образы, которые жили в его голове. Он рисовал Аро в разных ракурсах — смеющегося, задумчивого, грустного. Он рисовал их в Риме, на фоне Колизея, в маленькой уличной кафешке. Он рисовал своё будущее, которое больше не казалось пустым и тёмным.
Он закончил портрет Майкла Шина через месяц. Получилось так, что даже медсестра, заглянув, ахнула:
— Это настоящий человек? Как живой!
Кайус улыбнулся. Он улыбался всё чаще — пока ещё неуверенно, но с каждым днём всё легче.
— Когда я выйду отсюда, — сказал он себе, глядя на рисунок, — я отдам этот портрет Майклу. Я скажу ему спасибо. И я поеду в Рим. И если Аро будет там, если он захочет меня видеть... я скажу ему всё, что не сказал тогда.
В Лондоне, в своей комнате, Аро сидел над учебником по истории юриспруденции и не мог сосредоточиться. Телефон завибрировал. Сообщение от Алека:
«Кайус хочет поступать в Рим. В тот же университет, что и ты. В августе. Он говорит, что будет там ждать тебя».
Аро не сразу понял, что дышит — так замерло сердце. Он смотрел на текст, перечитывая его снова и снова, пока буквы не начали расплываться.
Рим. Август. Они снова встретятся там, где всё началось — в Италии, под жарким солнцем, в городе, который был старше их страхов.
Аро подошёл к окну. За стеклом шёл дождь, но в этот раз он не казался ему тяжёлым. Он открыл телефон, нашёл рисунок, который Кайус прислал ему через Алека на прошлой неделе — их портрет на фоне заката, сделанный в больнице. И тихо сказал, касаясь пальцами экрана:
— Я тоже буду ждать, Кай. В августе. В Риме. Мы начнём всё сначала.