1. Хельга

Анджей — агент, работающий на либертарианско-садистскую автократию, в которой свобода доведена до предела: рабство стало добровольным договором, а власть над другим человеком — обычным порядком вещей. Однажды ночью его привозят к всесильному и смертельно больному Мастеру Юстесу: тот собрал десять кандидатов, чтобы выбрать из них преемника. Условие Игры одно: за любую ошибку платишь жизнью — и не только своей, но и тех, кто тебе принадлежит, включая женщину, которую Анджей только что встретил и полюбил.

1. Хельга
Иду по Арбату в направлении клуба «Расщепленный бамбук». Клуб, мягко говоря, не дешевый, но зато администрация гарантирует безопасность, по крайней мере, в плане эпидемиологическом. Я и сама месяц сдавала анализы, чтобы получить клубную карточку.
Через всю улицу висит плакат: «Наслаждайтесь!» Прямо напротив входа — памятник маркизу де Саду. Французский философ изобра¬жен молодым и обаятельным аристократом со шпагой на боку и тросточкой в руке. Я повернулась к нему той частью тела, которую он предпочитал в женщинах, и поднялась по лестнице к дверям клуба.
Предъявила охране карточку и прошла в холл.
Тихо журчат струи фонтана, пряно пахнут цветы в античных вазах, и сияет мрамор пола. Справа от меня торгуют всякой всячиной: плагами, вагинальными шариками, фаллоимитаторами, книгами о приятном и здоровом сексе и «особых развлечениях», а также, конечно, как и везде, «Филосо¬фией в будуаре» с комментариями Мастера Юстеса.
За прилавком сидит симпатичный юноша, служитель клуба.
— Плаг поставить не желаете? — с улыбкой интересуется он.
— Нет уж! Это мы проходили. Тогда я кончу через пять минут с первым попавшимся кретином.
— У нас очень качественный товар, — соглашается продавец.
— Дайте парочку в упаковочке, — говорю я.
Парень предложил штук десять на выбор. Я не стала долго копаться, взяла два коротких и прямых с мелкими выступами.
— Не хотите заняться сексом? — вежливо спросил он.
Я задумалась. Парень, конечно, симпатичный, как все служители. Но не более того. Да, он доставит удовольствие, они это умеют. Но мне хо¬чется чего-нибудь этакого, неожиданного. К тому же я несколько на мели, а служителю придется платить. Гораздо приятнее найти просто посетителя и развлечься задарма. А, если повезет, немного и подзарабо¬тать. Правда, как правило, удовольствие обратно пропорционально зара¬ботку. А как знаменитой гетере мне все равно никто не заплатит. Стоит ли размениваться на гроши?
Пока я размышляла на эту тему, за моей спиной прозвучали шаги. Я обернулась.
Стеклянные двери впустили молодого человека в кожаной куртке. Он подошел к противо¬положной палатке со служительницей клуба, но ничего не купил, и под¬нялся по ступеням к огромному, во всю стену, окну в сад. Там и остано¬вился, словно собрался кого-то ждать.
Молодой человек заметил мой взгляд и обворожительно улыбнулся.
— Нет. Не с вами, — бросила я служителю и зашагала к человеку в кожаной куртке.
Заработок здесь явно не светил. Такие мужики бабам не платят, те сами им подносят все от ужина до наследства и бывают счастливы, если принял. «Главное не потерять голову!» — сказала я себе. Он еще отошьет десять раз! Хотя, я же его не в бой-френды приглашаю!
— Ждете кого-нибудь? — с улыбкой спросила я.
— Вас, — невозмутимо ответил он.
— Какое совпадение! Я тоже вас искала. Пойдемте!
Я взяла его за руку и потянула налево в раскрашенную розовым, го¬лубым и светло-зеленым часть клуба.
Не сдвинулся с места.
— Нет, девушка. Нам во-он туда!
Он показывал направо, в сторону темно-красного и черного.
Мне стало не по себе.
— Неужели ни разу не пробовали? — спросил он.
— Нет, ни разу.
— Так давно пора. Большая девочка. Да вы не бойтесь! Мы же не в Свободной Зоне — мы в хорошем клубе с доброй репутацией, в Зоне Зако¬на. Если вам что-то не понравится — тут же меня остановите. Да вам уже нравится!
Он погладил меня по бедрам, обтянутым белыми шелковыми брюками.
— И зачем на вас столько надето?
— Ладно. Ведите!
И мы повернули направо.
Идем по темному коридору со сводчатым по¬толком, освещенному свечами. Не иначе подвал средневекового замка! По обе стороны от коридора — ходы и ниши. В нишах, иногда закрытых занавесками, иногда нет, что-то происходит, но из-за слабого освеще¬ния невозможно разглядеть подробности. Зато слышны крики и стоны.
— Может, вернемся?
— Да не бойтесь вы!
Коридор кончился, и под сводом высветилась надпись: «Сад боли и наслаждения». За стеклянными дверьми были видны де¬ревья.
Двери разъехались в стороны — мы вышли в сад. Свежий ветер пах¬нул в лицо и донес крик.
— Это что ад? — спросила я.
— Это рай!
Он взял меня за руку и потянул за собой.
Деревья растут довольно густо, но справа от нас, вдали, на поляне, я увидела девушку, привязанную к дереву. Слышны звуки кнута, ве¬тер пахнет то ли свечами, то ли горящей плотью.
— Вы и меня привяжете к дереву?
— Неплохая мысль.
Вырываю руку.
— Счастливо оставаться!
И тут что-то грохнуло. Он повалил меня на землю. Я решила было сопротивляться, но загремело еще.
Пихнул меня под каменную ограду дорожки, и сам залег рядом.
— Лежите! Не шевелитесь!
Извлек из-за пояса пистолет и щелкнул предохранителем.
— Здесь же Зона Закона! — прошептала я.
— Помолчите! Если они стреляют — я тоже имею полное моральное право выстрелить.
Выстрелы повторяются. Над нами облетает несколько листочков. С поляны, где привязана девушка, раздался крик.
И тогда он ответил: хлопнуло так, что у меня заложило уши.
— А теперь пошли! Пригнитесь!
Пробежали метров десять, и снова раздались выстрелы. Он пихнул меня под скамью, и начал отстреливаться. До входа в следующий павильон осталось шагов пять.
— Ну, давайте! Добежим!
Бросились к дверям и еле успели вжаться в стену, когда они осыпались за нами стеклянным дождем.
— Сюда!
Он потянул меня в боковой коридор.
— Здесь должна быть станция пневмометро. Быстрее!
Мы промчались еще полкилометра и миновали штук пять поворотов, когда я почти задыхаясь, плюхнулась в кабину. Мой спутник вывел капсулу в туннель, и нас подхватил поток воздуха. Навстречу с бешеной скоростью понеслись огни, укрепленные на стенах, и слились в единую сияющую по¬лосу.
Туннель загибался вправо и вниз, когда мы снова услышали выстрелы.
— Ах, мать! — воскликнул мой спаситель. — Нашли сволочи!
Опять достал пистолет, но на этот раз медлил.
— Они же преследуют вас! Да? — закричала я. — Почему вы меня за собой тащите?
— Потому что они разбираться не будут, девочка!
Впереди засияла красная надпись: «Свободная Зона», а рядом зеленый указатель со стрелкой направо и такой же зеленой надписью: «Зона Зако¬на».
— Нам направо! — заорала я.
— Нет, милая, нам налево!
И мы влетели прямо под пылающие алые буквы.
Первой моей мыслью было, что он теперь имеет полное право меня изнасиловать, второй, что убить. Но первое меня, честно говоря, не особенно огорчало, поскольку я тщетно ждала этого уже час, а во второе я не верила (зачем тогда надо было меня спасать?) Зато теперь и преследователи могли нас убить, и любой полицейский, узнав об этом, только и сказал бы «они в своем праве, у нас нет к ним претензий». Но вышло иначе.
Мой спутник довольно улыбнулся и сказал:
— Ну, наконец-то я могу их снять.
Обернулся, поднял пистолет и выстрелил ровно дважды. После этого уже никто не стрелял, только грохотала позади капсула, потерпев¬шая крушение.
Мы свернули в боковой туннель, и капсула замедлила ход и поплыла в потоках теплого воздуха.
— Ох! — вздохнула я. — Вы меня до смерти напугали!
— Хотите сказать, что не получили удовольствия?
Я опешила от такого наглого предположения и промолчала.
Тогда он отложил пистолет и расстегнул мне брюки, залез рукой в трусики.
— Это она не получила удовольствия! Врунья!
Потянул брюки вниз.
— И кто делает такую узкую одежду! Эх! И ножа нет.
И тогда позади снова послышались выстрелы.
— А, блин! — выругался он. — Видно нам сегодня так и не дадут развлечься как добропорядочным гражданам!
Взял пистолет и нажал на педаль скорости.
Летим по бесконечным туннелям мимо узких полос огней под грохот выстрелов за спиною. Мой спутник отстреливается, но вот впере¬ди засияла зеленая надпись: «Зона Закона». За нею мы резко свернули налево и выплыли к станции.
— Вылезай! — скомандовал он. — Надеюсь, сюда они не сунутся. Это не те, первые, это другие. Здесь рядом пост полиции.
Мы поднялись наверх и вынырнули в город, действительно, рядом с полицейским постом. Служители Закона сидят в стеклянной будке метрах в трех над мостовой. Над постом горит фонарь, освещая улицу.
— Ну, наконец-то мы в безопасности.
Мой спутник прижал меня к стене и стянул-таки брюки.
— Кстати, а как тебя зовут? — поинтересовался он.
— Хельга.
— Очень приятно, Анджей.
Чуть приподнял меня и насадил на свой нефритовый жезл, пользу¬ясь терминологией, принятой в «Расщепленном бамбуке».
Я обняла его за шею и застонала. Он так и держал меня на весу, слегка покачивая, пока мне не стало совсем хорошо.
Наконец мы разомкнули объятия вполне довольные друг другом.
— Ты классная девчонка, Хельга, — сказал он. — Поедем ко мне.
— Ну-у...
— Тебе, что не понравилось?
— В конце понравилось, — призналась я. — Но можно было обойтись без полуторачасовой прелюдии со стрельбой.
— Ну, уж не обессудь, я этого не планировал. Поедем, поедем! Что ты здесь будешь мотаться по ночному городу, да еще рядом со Свободной Зоной! Они же вылезают оттуда иногда.
— Ну, ладно.
— Отлично! Хоть чаем меня напоишь, а то у меня раб нерадивый, пи¬шет, небось.
— У тебя есть раб?
— Угу! По полной программе, с полной передачей прав. Пойдем к по¬лисменам, мне надо уладить еще одно дело.
— А что он пишет?
— Картины. Художник он.
Мы поднялись в «аквариум» к полицейским.
— Приветствую служителей закона! — сказал Анджей. — Дело такое. Мы с Хельгой сейчас из Свободной Зоны. Я там убил двоих и, кажется, од¬ного ранил. Я хочу подтвердить свое право, на случай, если мои враги перетащат трупы и попытаются утверждать, что я стрелял в Зоне Закона.
Полицейский повыше и потолще кивнул.
— Сейчас сделаем. Садитесь, пожалуйста.
Его более тощий напарник уселся за компьютер.
— Где вы вошли в Зону и примерно, в какое время?
— В районе Семеновской, в пневмометро, думаю, около десяти. Вос¬точная Свободная Зона.
Тощий набрал что-то на клавиатуре. На мониторе появилась картин¬ка, потом еще одна и, наконец, выплыла наша с Анджеем фотография в кап¬суле пневмометро. Я с отвращением посмотрела на свои расширенные от ужаса глаза и искаженное страхом лицо.
— Так, вход в Зону в двадцать один пятьдесят. Номер ворот — пят¬надцатый. Да. Ну, когда вышли, мы видели.
Он внес в память и эту информацию. Появилась наша фотог¬рафия, сделанная на последней станции.
— Где примерно произошло убийство?
— Практически сразу после входа в Зону.
— Ага! Нашел.
На экране стал раскручиваться фильм о наших приключениях: улетающая капсула и капсула преследователей.
— Ого! За вами гнались! Ну, тогда вообще без вопросов! Вы вдвойне в своем праве.
— Всегда лучше подтвердить право, — заметил Анджей.
— Это конечно! Приятно иметь дело с законопослушным гражданином! Все! Все готово. Сейчас сделаем копию.
— Там была еще одна капсула. Посмотрите дальше.
— Да, есть. Но они не пострадали.
— Жаль.
— Ну, уж ничем не можем помочь. Возьмите!
Полисмен выдал Анджею два лазерных диска.
— Здесь запись. Одну копию оставьте себе, другую отдадите вашему доверенному лицу. Хотя вряд ли к вам будут претензии. Еще одну копию мы отправили в банк данных.
— Спасибо.
— Рады были послужить. Вам спасибо за приятное зрелище.
Полисмен указал взглядом на место под фонарем, где мы с Анджеем занимались любовью.
— А это! — рассмеялся он. — Всегда рады. Пойдем, Хельга!
Свободные Зоны явились следствием последовательного проведения в жизнь философии маркиза де Сада. Как считал великий француз, каждый должен иметь право самореализоваться и получить от жизни долю кайфа.
И если человек получает оный кайф от убийств, краж или грабежей, он тоже не должен быть обделен. Сложность заключалась в том, как совместить право на убийство и воровство с правом мирных обывате-лей наслаждаться жизнью и имуществом.
Последнее, впрочем, не особенно волновало теоретика эпохи Просвещения, поскольку де Сад делил людей на Юпитеров и их жертвы, и обыватели, как правило, попадали в последнюю ка¬тегорию.
Но Мастер Юстес был практиком, к тому же любящим порядок, и как практик понимал, что даже Юпитера можно задавить достаточно большим числом быков. А потому заботился о правах меньшинств.
Пусть есть люди, ненавидящие запах роз, которым восхищаются восемьдесят про¬центов населения. Да, для них нет лучшего удовольствия, чем выкорчевы¬вать ненавистные цветы и погружать их в грязь.
Пожалуйста! Но не в чужих садах, а в специально отведенных для этого местах. Так воз¬никли Свободные Зоны. Это основной способ реализовать право на убийство, хотя и не единственный.
Анджей жил в районе Коломенской, в одной из продуваемых всеми ветрами башен на берегу Москвы-реки. Мы поднялись на семнадцатый этаж и позвонили.
Дверь открыл щуплый молодой человек с пышной гривой каштановых волос, одетый в замызганную рубашку и джинсы с пятнами краски. Богема! На лбу написано. Крупными красными буквами. И продублировано на всех частях тела.
Человек опустился на колени, совершил земной поклон и произнес:
— Здравствуйте, господин!
— Привет, Венька. Пойди чаю поставь.
— Это твой раб? — поинтересовалась я.
— Угу, Венька. По совместительству знаменитый художник Венедикт Трифоновский. Заходи!
Садимся за стол в гостиной, ждём чай. Комната обс¬тавлена в стиле модерн с некоторыми восточными закидонами. Интерес к востоку выдает катана на стене, пара китайских пейзажей по обе сто¬роны от нее и статуя Будды на телевизоре.
— Извини за нескромный вопрос... — начала я. — Ты буддист?
— Да. Не зря же я здесь поселился. Монастырь в двух шагах. Честно говоря, я не часто бываю в храме. Но все равно ломы ехать на другой конец Москвы. Нас же мало. Имеем право на один монастырь и три храма. Индуистам и то легче. Вон они на ходынке какой комплекс отгрохали!
— Но один, — улыбнулась я. — Все же хорошо, что Мастер Юстес отошел от принципов маркиза де Сада и не стал насаждать атеизм. Не люблю пустого неба!
Честно говоря, у Великого Француза были на сей счет и очень ра¬зумные соображения. Всякая религия рождает фанатизм, а он более чем опасен. Поэтому лучше запретить все религии. Террористов меньше будет.
Хотя... Загнанная вглубь болезнь опаснее. Так и до гангре¬ны довести можно.
— Маркиз де Сад был глубоко верующим человеком, — заметил Анджей.
— Более того, он был экспериментатором от религии. Зачем запихивать облатки в задний проход или плевать на распятие, если эти символы для вас ничего не значат? Нет! Он жаждал молнии с небес, как полного и окончательного доказательства бытия Божия.
— Угу! Еще матросы-анархисты любили плевать в небо. Молний не стяжали, зато плевки эффективно возвращались обратно. И далась маркизу эта молния! А Венсенн? А Бастилия? А Шарантон? Думаю, Господь сказал ему на последнем суде: «Ну, я ж тебя сажал и туда, и туда, и туда, ду¬мал, покаешься. Делать мне больше нечего, как метать молнии в каждого богохульника!»
Между прочим, идея абсолютно равного отношения ко всем религиям тоже принадлежит Великому Французу. Все же Мастер Юстес смог подняться над своим православием и принять эту идею. А иначе, какой бы он был садист?
Хотя это не единственное отступление от классического садизма в Кодексе Юстеса. Я припомнила университетский курс юриспруденции... Сразу бросалось в глаза иное отношение к смертной казни. Как известно де Сад был противником оной, а у Юстеса она считается одной из семи форм законного убийства.
Пришел чай. То есть Венедикт поставил перед нами чашки, налил ту¬да кипятку и сунул пакетики «Дилмы». Я подумала, что для того, чтобы пить чай из пакетиков не надо иметь раба.
— Веня, ты работал? — почти ласково спросил мой новый знакомый.
— Нет, что вы, господин. Поздно. При электрическом освещении, какая работа!
Анджей кивнул.
— Да, конечно. Тогда переоденься и дуй в магазин. Купи для дамы чего-нибудь сладкого.
— Слушаюсь, господин.
Анджей достал бумажник и выдал ему банкноту.
— Не заблудись. Магазин «двадцать четыре часа» у метро. Все понял?
— Да, господин.
— Это я так, — сказал Анджей, когда он ушел. — Венька — очень хо¬роший раб. Я им доволен.
Я выразительно посмотрела на истекающий коричневым соком чайный пакетик у меня на блюдце.
— Да, — согласился Анджей. — Чай заваривать не умеет, готовить тоже. Полы моет из рук вон плохо, посуду бьет. Зато за его картины я такие бабки загребаю, что это все сущая ерунда. Я бы давно слугу на-нял, но так не хочется вводить в дом чужого человека... Да, тяжело в наше время с одним рабом...
— Больше нет претендентов?
— Ну, да! Этого добра хватает. Но абы кого брать не хочется. Мо¬им рабом стать не так-то просто. Знаешь, я бы хотел, как мастер Юстес с гордостью сказать: «У меня нет недостойных рабов».
Я мысленно, ну просто так, примерила на себя шкуру рабыни Анджея. Я, конечно, не знаменитость. Всего лишь высшее юридическое. И готовить не так чтобы очень люблю. Хотя, если привлечь Венедикта в качестве подсобной рабочей силы и осуществлять общее руководство на кухне — это меня не слишком обременит. Но при мысли о передаче прав, тем более пол¬ной, у меня, признаться, по позвоночнику пробежал холодок. Для этого меня надо очень впечатлить. Впрочем, Анджею, это, пожалуй, удалось. Хо¬тя, я о нем почти ничего не знаю.
Мой знакомый смотрит на меня с многозначительной улыбкой. Словно знает, о чем я думаю. Но мастерская этика запрещает склонять к передаче прав. Должна быть инициатива снизу. Он, конечно, ничего не скажет.
— Хорошо иметь достойных рабов, — заметила я. — Можно больше ни¬чего не делать.
— Вовсе нет, — усмехнулся он. — У бездельников достойные рабы не заводятся. Не беспокойтесь, я не только Венькиными картинами торгую. У меня есть еще одна работа...
Я с интересом ждала продолжения, но оно меня разочаровало.
— В свое время узнаете, — сказал он.
Часа в два ночи меня разбудил телефонный звонок. Я с трудом ра¬зодрала веки и приподняла голову.
— Да, буду! — сказал Анджей в трубку совершенно бодрым голосом, словно и не спал.
Я залюбовалась в свете ночника его обнаженным тренированным те¬лом, но долго наслаждаться он мне не дал, поскольку накинул рубашку, чистую, дорогую и явно свежевыглаженную.
— Ты что на прием? — сонно спросила я.
Он усмехнулся.
— Да вроде того. Ты завтра занята?
— Завтра суббота.
— Тогда дождись меня, ладно. Будь, как дома. Венька тебе все по¬кажет.
Я зевнула.
— Хорошо.
Часов в шесть я услышала возню в студии Венедикта, но значения не придала и завалилась спать дальше.
Около десяти меня разбудил солнечный луч, обосновавшийся рядом, на подушке, и начавший захватывать соседнюю территорию, коей являлась моя физиономия.
Из Венькиной мастерской доносится некая мелодия, сви¬детельствующая о полном отсутствии у исполнителя музыкального слуха.
Лениво одеваюсь и иду на звук.
— Доброе утро!
Венедикт стоит у мольберта и напевает эту самую несообразность. Рядом на столике, вместе с красками, кистями и иным непонятным мне хламом стоят три пустых кофейных чашечки, и лежит обнаженный уполови¬ненный батон с боком, испачканным в зеленой краске, нож и отчаянно та¬ющее масло на развернутой фольге.
— Доброе утро, госпожа! — сказал Венедикт и сдержанно поклонился.
Бухаться на колени, как перед Анджеем, не стал. Не своя же госпо¬жа — просто абстрактная, и госпожа только потому, что знакомая госпо¬дина.
— Я не помешала?
— Да нет. У меня тут как раз затык. Не идет что-то. Надо кофе вы¬пить. Пойдемте!
Идет к двери, начисто забыв про грязные чашки, масло и хлеб.
— А это? — спросила я.
— Посуда? Да там еще есть.
Я вздохнула, поставила две чашки одну на другую и подхватила третью.
— Возьмите хоть остальное!
— Что вы! Что вы! — воскликнул Венедикт. — Ко мне нельзя на «вы»! Я же раб.
Вздохнула еще раз.
Хлеб, масло и нож он, однако, взял и, придя на кухню, кучей вывалил на стол. Я с отвращением посмотрела на зеленый бок батона.
— А еще хлеб есть?
Венедикт наморщил лоб. Мой вопрос для него явно слиш¬ком труден.
— А-а! — наконец сообразил он. — Можно в холодильнике посмотреть.
Посмотрели: там царит девственная чистота, нарушаемая только ос¬татками вчерашнего торта, подобного одинокой горе посреди пустыни.
Я извлекла торт. Вздохнула в третий раз и отрезала от хлеба зеле¬ную корку. Сделала бутерброды себе и Венедикту. Посуду мыть не стала (на что здесь, в конце концов, раб?). В витрине кухонного гарнитура об¬наружилось еще полтора кофейных сервиза.
— Садись, Веня, — сказала я. — Кофе налить?
— Что вы, госпожа, я сам! А то, куда же это годится!
Я порадовалась тому, что у Веньки, наконец, проснулась рабская со¬весть и принялась за завтрак.
Кофе растворимый, но и я, честно говоря, нормального не варю. Хуже я переношу отсутствие молока. Ладно, и это переживем!
— Веня, а кем работает твой господин? — спрашиваю я.
— Я не могу сказать...
— Не знаешь?
Отводит глаза.
— Не могу сказать! Его работа связана со Свободными Зонами.
— Грабежом подрабатывает? Или убийствами по найму?
— Н-н-ет! Не думаю. Ему бы это не понравилось. Скорее наоборот.
— Жертвой? — улыбаюсь я. — И какой с этого доход?
— Нет, не жертвой! — смотрит умоляюще. — Поймите же, я не хочу потерять расположение господина оттого, что сболтнул лишнего!
— Ладно, — опечалилась я. — Все, тема закрыта.
Но любопытство мое только разгорелось. Я подумала, что лучший способ добиться чего-то от творческого человека — это похвалить его произведения.
— А в какой манере вы пишете? — поинтересовалась я.
Он дико обрадовался, что тема действительно сменилась, да еще в таком правильном направлении, и гордо заявил:
— У меня своя манера!
— Вы авангардист, сюрреалист, примитивист? Кто еще бывает?
— Еще бывает море-окиян! Пойдемте, сами увидите! Не мое дело меня классифицировать!
И он потащил меня в мастерскую.
Больше всего я боялась увидеть нечто написанное грязно-серыми красками и начисто лишенное энергетики. Но картины Венедикта не имеют ничего общего с этим убожеством, по недоразумению именуемым современ¬ным искусством. Он напоминает сразу четырех моих любимых художников: Босха, Ренуара, Ван Гога и Дали, но отличается, куда меньшим реализмом, чем любой из них. Его картины эротичны и вполне понятны. Они повествуют о связи боли, наслаждения и стремления к запредельному. Боль переплавляется в неземную радость и несется в высь к престолу Всевышнего. В этом драйв.
Еще какой! От Венькиных картин тащит.
— Здорово! — сказала я.
— Вам, правда, понравилось? Я, к сожалению, не имею права ими распо¬ряжаться, но обязательно попрошу господина что-нибудь вам подарить.
— Ты никогда не жалел, что передал права?
— Нет, что вы! Я стал тем, что я есть, только после этого. Если бы я распоряжался своими картинами, я бы думал, как написать так, что¬бы купили. А теперь меня господин кормит. И вроде пока голодом не мо-рил. И никогда не наказывает, если вдруг новая картина не продается. Если чашку разбил — это сразу, а за неудачную работу — никогда. Хотя всегда скажет, если не нравится. У него отличный вкус. Говорит, надо бы тебя выпороть, но обойдемся, потому что тогда ты будешь бояться пи¬сать. Господин Лещинский замечательный!
Я отметила про себя, что наконец услышала фамилию моего нового знакомого.
Венедикт блаженно улыбнулся.
— А послезавтра у меня открытие персональной выставки!
Тут я поняла, что он у меня в руках, его надо поздравить и брать тепленьким — все расскажет.
Но ни поздравить, ни расспросить я не успела, потому что раздался звонок в дверь.
— Господин! — обрадовался Венька и поспешил к двери.
Я тоже вышла в коридор, надеясь, что это Анджей.
— Кто там? — спросил художник, прильнув к глазку.
— Это квартира Анджея Лещинского?
— Да. Но его нет дома.
— Читайте! — раздалось за дверью.
— Понятия не имею, что вы там показываете!
— Это Служба Охраны Свободы!
— Э-хе-хе, СОС и есть SOS, — вздохнул Венедикт и оглянулся на меня.
Я пожала плечами.
— Я здесь только гость.
— С нами гвардия Юстеса! — раздалось за дверью.
— Неужели вся? — усмехнулась я.
— Немедленно откройте! — орали СОСовцы.
Венька беспомощно смотрел на меня.
— Веня, у меня слишком мало информации для того, чтобы принять решение.
Он чуть не застонал, словно процесс принятия решений причинял ему физическую боль. Брать на себя ответственность он не умел ни в малей¬шей степени.
— Ладно, открывай, — сказала я. — По-моему, у нас нет другого вы¬хода.
Венька облегченно вздохнул и открыл дверь.
В квартиру ворвались штук десять гвардейцев в черных комбинезонах и с автоматами. Встали по обе стороны от двери, заглянули в ком¬наты, оккупировали коридор. Вслед за ними возник лоще¬ный мужчина лет сорока и предъявил удостоверение. Действительно, СОС. Полковник Стеценко. Полковник? Кто такой Анджей? Он что наследный принц, чтобы его полковник арестовывал? Или террорист мирового масшта¬ба?
— Предъявите документы! — приказал полковник.
Протянула паспорт.
— Так, госпожа Берг, кем вы приходитесь Лещинскому?
— Никем. Просто знакомая.
— Ладно, просто знакомая, разберемся. Ваш паспорт пока останется у нас.
Я попыталась припомнить из университетского курса, не является ли это нарушением моих гражданских прав, но так и не вспомнила ничего подходящего.
— А где второй? — спросил господин Стеценко.
— Здесь он! — ответил гвардеец, дежуривший возле двери в студию.
Из мастерской показалась вихрастая голова Веньки.
— Я сейчас, сейчас! Он вечно заваливается куда-то! Сейчас найду!
Полковник подошел к двери.
— Что вы ищите?
— Как что? Паспорт.
— Имя! Фамилия! — гаркнул Стеценко.
Венедикт поднялся на ноги и растерянно посмотрел на него.
— Венедикт Трифоновский...
— Кем вам приходится Лещинский?
— Господином.
— Понятно. Передача прав нотариально оформлена?
— Конечно.
— Где документы?
— На меня?
— А на кого же?
— У господина. То есть, наверное, где-то здесь, но я не знаю, где он их хранит. Может быть, в своем кабинете.
Вдруг его лицо просияло.
— Вот он!
Венька бросился на пол и поймал зеленый хвостик паспорта, прочно погребенного под грудой разнообразного хлама. Хлам дрогнул и рассыпался по полу в радиусе полутора метров.
Художник, как ни в чем не бывало, протянул раскопанный документ полковнику.
— Пожалуйста!
На первой странице, над именем и фамилией, стояла похожая на клеймо черная печать «Собственность Анджея Лещинского».
Полковник не стал смотреть дальше и опустил Венькин паспорт в ту же папочку, что и мой.
Кабинет Анджея перевернули вверх дном, но документы на Веньку нашли. Стеценко сунул ему в нос Договор о передаче прав.
— Это?
— Да.
— Все, ребята! — бросил Стеценко гвардейцам. — Поехали! — обер¬нулся ко мне и Веньке, — Вы поедите с нами.
Везут куда-то за город по пижонскому шоссе, окруженному пи¬жонскими особняками. В особенно пижонском месте сворачиваем на боковую дорогу, она ведёт в тупик, который упирается во что-то и вовсе грандиозное, окруженное километ¬ровым кирпичным забором с частыми глазами видеокамер. За забором, впрочем, не угадывается ничего, кроме леса.
Ворота охраняют те же черные гвардейцы. Полковник предъявил про¬пуск, и ворота отъехали в стороны. Еще минут пять едем по лесу, пока перед нами не вырастает здоровый особняк, построенный во французском стиле времен Великого Маркиза.
Я гадаю, кто же такой Анджей. Судя по тому, что мы встретились в дорогом клубе, а также здоровой и неплохо обставленной квартире в при¬личном месте, он как бы не беден. Но на VIP-персону явно не тянет.
— Чей это особняк? — попыталась я спросить у охранника, но он только вежливо улыбнулся.
Провели нас не в подземную тюрьму (чего я, признаться, ожидала), а в шикарные апартаменты. Однако заперли на ключ.
От скуки и безысходности я включила телевизор: идут новости.
— Возвращаемся к главной теме нашего выпуска. Причины взрыва на Коломенской набережной пока не установлены. По последним сведениям, полностью разрушены две квартиры на семнадцатом этаже. Взрыв произошел около половины двенадцатого...
Смотрю на часы: пять минут первого.
На экране появляется картинка. Башня на набережной очень похожая на ту, где жил Анджей. Где-то на середине выжжены несколько окон.
И тут я слышу стон.
— Мои картины! — Венедикт уронил голову на руки и бьет кулаками по столу.
— Ты уверен? — спросила я. — Там же три таких дома.
Застонал снова.
— Я пять лет там живу!
И тут до меня дошло, что взрыв произошел минут через десять после нашего отъезда. Мне стало нехорошо. Я подумала об успокоительном. В первую очередь, конечно, для Вени, но и мне бы не помешало.
— Успокойся! Сейчас я что-нибудь придумаю. У тебя ведь послезавт¬ра выставка?
— Какая теперь выставка!
— Но ведь большинство картин наверняка там?
— Большинство, но не лучшие, — он всхлипнул. — Лучшие были у Анджея.
— Ладно, подожди.
Аптечки я не обнаружила, зато в соседней комнате имеется бар с на¬бором вин и кое-чего покрепче. Я решила, что эффективность сейчас важ¬нее изысканности, но до банальной водки не унизилась и плеснула себе коньяку «Гастон». Чуть не закашлялась.
Ничаво! Пили и перцовку!
Однако полегчало. Налила рюмку Веньке.
Сидит с видом побитой собаки и отрешенно смотрит вдаль.
— Выпей! — приказала я. — Лекарство.
Скривился.
— Коньяк?
— Он самый. Давай пей!
Он вздохнул, но выпил, закашлявшись, как школьник на выпускном балу, впервые отведавший спиртное.
По телевизору показывают какую-то демонстрацию. Люди с факелами, хоругвями и крестами медленно текут по Тверской.
 — Традиционалисты, — бесцветным голосом прокомментировал Венька.
 В объектив телекамеры попал лозунг «Наслаждайтесь = грешите!», и за ним «Долой рабство!» В обычном состоянии я бы прошлась по этим иди¬отикам, но сейчас я не в форме. Мне требуется, по крайней мере, ча¬са два, чтобы прийти в себя.
Два часа нам предоставили. Даже больше. Наконец, двери апартаментов открылись, впустив двоих гвардейцев, которые встали по сторонам от входа. Третий ввез сервировочный столик с обедом, выдававшем прист¬растие хозяина к украинской кухне.
Я подумала, что последний либо традиционалист, либо оригинал. С такими деньгами можно питаться одними устрицами.
Я попыталась спросить у гвардейцев, кто же хозяин дома, но снова напоролась на ту же вежливую улыбку.
После обеда доблестные воины удалились и не показывались до ужи¬на. К этому времени я, наконец, успокоилась, поскольку решила, что если нас собрались убивать — незачем было кормить галушками.
Около половины одиннадцатого я услышала звук ключа, повора¬чиваемого в замке. Убавила звук телевизора и прошептала:
— Веня, слышишь?
Он поднял голову.
Дверь открылась, и в комнату вошел Анджей: чудовищно бле¬ден, но улыбается, в глазах — искорки азарта. Словно его посадили на трон, одновременно сообщив, что под ним на¬ходится бочка с порохом.
— Здравствуйте, дорогие мои!
И в эту минуту я вдруг поняла, что никогда его не покину.
Венька просиял, вскочил с места, бросился перед ним на колени, схватил за руку и прижал ее к губам. На руке у Анджея сиял незнакомый мне серебряный браслет.
— Господин! — прошептал художник.
Я оказалась посдержаннее. Просто подошла и повисла у него на шее.
— Ну, живы, слава Богу! — сказал Анджей.
— Что случилось? Где мы? — спросила я.
— Ладно, все по порядку. Боюсь, что вас сюда доставили не совсем по своей воле и не слишком куртуазно. Увы, не я руководил операцией. Но вас надо было срочно увести с Коломенской. Думаю, понимаете, почему.
— Это гвардейцы Юстеса устроили взрыв?
— Вряд ли. Практически исключено.
— СОС?
— Почему ты склонна обвинять в терроризме тех, кто тебя спас?
— Я пожала плечами. Тогда кто же?
— В этом деле замешены еще, по крайней мере, две силы.
Мы с Веней вопросительно посмотрели на него.
— Традиционалисты и группировки Свободных Зон. Возможно, есть еще.
— И все по нашу душу? — ужаснулась я.
— В том числе и по вашу, — усмехнулся он. — Хотя, прежде всего по мою. Чтобы добраться до меня, вас могли захватить в заложники, или вы могли попасть под удар, мне предназначенный, как чуть было не произошло. Поэтому наш гостеприимный хозяин приказал эвакуировать мою семью в бе¬зопасное место. Хельга... Не знаю, как ты расцениваешь то, что тебя причислили к моей семье, но ты была со мною в последние сутки, и тебя тоже могли похитить, не разобравшись.
— Неплохо расцениваю, — сказала я. — По крайней мере, я сижу на мягком диване, а не валяюсь где-нибудь в реанимации с девяностопро¬центными ожогами или, хуже того, в морге. Кстати, а кто наш гостепри¬имный хозяин?
Анджей улыбнулся той самой улыбкой приговоренного короля, которая так напугала и одновременно покорила меня, когда он вошел.
— Прошу встать! Мы имеем честь быть гостями Мастера Юстеса!
— Мать! — сказал Венька, пока я ловила падавшую на грудь челюсть. И это был первый раз, когда я услышала от него что-то похожее на брань.
— Анджей! — воскликнула я. — На кой хрен мы Великому Мастеру? Ты сам-то хоть что-нибудь понимаешь? Кто ты, в конце концов?
Он усмехнулся.
— Радуйся, на последний вопрос я теперь могу ответить. Это больше не государственная тайна. Сегодня ночью я назначен одним из помощников Великого Мастера. Курирую несколько министерств. Блок слабенький, культура (не иначе из-за Веньки), но и с этого можно начинать.
— Ни хрена себе! — сказал Венька, и это был второй и последний раз, когда он ругался. Я же просто открыла рот.
Анджей позвонил по телефону и заказал зеленый чай. Я повниматель¬нее присмотрелась к привезшему заказ гвардейцу. Часть гвардии Юстеса состоит из его личных рабов. Всего таковых около тысячи.
Гово¬рят, Великий Мастер каждый день получает сотни писем с предложениями о передаче прав. Сам он их, конечно, не просматривает, на то есть секре¬тари. К нему на стол попадает малая толика резюме желающих, из которых он отсеивает еще девяносто процентов.
Но есть и счастливчики, которые добиваются своего. Счастье, правда, сомнительное. Юстес слывет кру-тым господином. Его рабы хоть и живут как у Христа за пазухой, но толь¬ко пока не вызывают недовольства Мастера. Провинившихся он наказывает, ис¬пользуя в личных целях весь арсенал средств, предоставляемых государс¬твенной машиной, вплоть до различных методов казней.
Гвардеец, доставивший чай в наши апартаменты, ошейника не носит. Что еще ни о чем не говорит. Венька тоже ошейника не носит. Я об¬ратила внимание на руки вошедшего. Да, конечно! На безымянном пальце правой руки — железное кольцо со вторым маленьким кольцом вместо камня, сде¬ланным, словно для того, чтобы пропустить туда веревку. Рабское кольцо!
— Раб, — сказала я Анджею, когда он ушел.
— Кто гвардеец? Конечно раб. В особняке работают исключительно рабы Великого Мастера.
— Слушай, а ты ему, часом, права не передал? — спросила я.
— Ну что ты! Я же за Веньку отвечаю.
У меня в голове всплыл соответствующий абзац Кодекса: «Каждый со¬вершеннолетний гражданин обладает полным и безраздельным правом на свое тело и свою душу. Он может частично или полностью передать это право другому лицу в случае, если не связан ответственностью перед третьими лицами. Частичная передача прав (без передачи права на жизнь и имущество) в некоторых случаях допускается и при наличии ответствен¬ности». «Некоторые случаи» были прописаны в отдельном параграфе. Его я помнила плохо.
— Есть частичная передача, — сказала я.
— Нет, Хельга, успокойся, не было передачи. Министры обычно прав не передают. Им нужно уметь принимать самостоятельные решения... Лад¬но, хватит трепаться! Давайте чай пить. Хельга, вруби-ка ящик погромче.
Я увеличила звук телевизора. Идут полуночные новости. Показывают ту же демонстрацию традиционалистов, которой мы с Венькой уже имели несчастье полюбоваться утром.
Анджей поморщился.
— Терпеть не могу лицемеров, делящих эндорфины на плохие и хоро¬шие. И то эндорфины, и то эндорфины! Поститесь, молитесь, добивайтесь экстаза и умиления — и получайте свою долю кайфа. Кто вам мешает? Но не мешайте и другим получать удовольствие так, как хотят они. Рабство им не нравится! Между прочим, в православии тоже есть форма передачи прав. Называется «духовное наставничество». Когда один человек стано¬вится «духовным сыном» другого, и «духовный отец» все за него решает. Только это не оформляют юридически. А зря!
— Угу! — сказала я. — Когда реальность не совпадает с юридическим статусом — это вообще опасно, причем для обеих сторон, и для господина, и для подопечного. С раба по-прежнему спрашивают, как со свободного человека, хотя по закону за него бы уже должен нести ответственность господин, а мастер рискует попасть под суд, если рабу не понравит¬ся наложенное наказание. Был прецедент лет пятнадцать назад. Мастер Юстес пытался заставить оформлять духовное наставничество (причем во всех конфессиях) как передачу прав. Кое-кто даже послушался, но, к со¬жалению, это не превратилось в систему.
— Хельга, ты юрист? — спросил Анджей.
— Да. Очень заметно?
— Угу, — он задумался. — У тебя полезная профессия. А ты, Венька, что об этом думаешь? — и он кивнул в экран.
Венедикт сидит у ног Анджея и попивает чай.
— Я думаю, что не всем нужна свобода. Есть люди, которым она, как камень на шее. Если ты из них, найди как честный человек себе господи¬на и передай права, но на права других не покушайся и не призывай к крестовому походу за всеобщее рабство.
— У тебя умный раб, Анджей, — заметила я.
— Других не держим, — гордо улыбнулся он.