Арал...

Привычный мир вокруг осыпался, как сухая штукатурка. Все куда-то рвались, что-то продавали, перепрятывали, делили. Не избежал этого поветрия и Рашид.

До Муйнака он добирался на попутках, развлекая себя и других магнитофоном «Романтика». Отцовский гараж Рашид нашёл не сразу — пришлось поплутать. Старик оказался запасливым и приберёг пару канистр к стоявшей там же пыльной «Победе». Скончался он десять лет назад, с тех пор её никто не трогал.

Рашид заправил машину и погнал на север. Туда, где время умерло и больше никуда не спешило, — на высохшее дно Арала. Моря уже не было, но оно по-прежнему влекло.

«Победа» летела по белой соляной корке на третьей передаче, стрелка спидометра дрожала на отметке «девяносто». Скорость давала иллюзию свободы. Решётка радиатора быстро забилась пылью, мотор натужно ревел, а приборная панель под лобовым стеклом раскалилась так, что к ней нельзя было прикоснуться.

На пассажирском сиденье тяжело вздыхала «Романтика». Кассета крутилась с трудом, батарейки уже садились, отчего лёгкая ритмичная песня напоминала загробный марш.

Рашид активно крутил тяжёлый руль, объезжая коварные соляные промоины. Вокруг не было ни души. Только раскалённый корпус «Победы» и глухая, тупая обида на то, что мир, в котором он вырос, исчезает так же стремительно, как когда-то ушло это море.

Стрелка спидометра резко упала с девяноста до нуля. Перегретый мотор захлебнулся и смолк. Рашид вжался в кресло. Вокруг сомкнулась тишина. Только было слышно, как щелчками остывает глушитель.

Воздух за лобовым стеклом пошёл тяжёлыми, жирными волнами, словно кто-то плеснул бензин на раскалённый асфальт. Горизонт качнулся и вдруг налился сочной, свежей синевой. По барханам покатилась настоящая, тяжёлая морская волна. Она была такой плотной и настоящей, что Рашид зажмурился, ожидая удара.

— Солнце, — прошептал он, кусая сухие губы. — Перегрелся. Просто тепловой удар. Сейчас отпустит.

Когда он открыл глаза, волны уже лизали бока «Победы». Вода поднималась стремительно, затапливая колёса. А из синего марева прямо к капоту машины шла старая деревянная плоскодонка. На корме, лениво держась за мотор, сидел человек в брезентовой штормовке.

Отец!

Он выглядел точно так же, как на старых фото. Молодой, крепкий, с выгоревшей на солнце чёлкой. На запястье поблёскивала «амфибия», а в углу рта дымилась папироса, дым от которой уносило свежим, шальным ветром.

Чёрный куб «Романтики» на соседнем сиденье ожил. Из динамика полился чистый, хрустальный гитарный перебор из далёкого и одновременно близкого прошлого.

В приоткрытое окно ворвался солёный, прохладный ветер. Он пах арбузной коркой, йодом и портовой соляркой. Под днищем автомобиля зашумела вода.

Лодка мягко ткнулась носом в радиатор «Победы», пустив по воде мелкую рябь. Отец не шевелился, не тянул к Рашиду руки. Он просто смотрел на сына своими светлыми, живыми глазами и тихонько, едва заметно, улыбался.

Рашид почувствовал, как к горлу подступает ком. Он потянулся кручке двери. Ему очень хотелось выйти, шагнуть в эту прохладную морскую воду, обнять отца и остаться в этом залитом солнцем дне навсегда, спрятавшись от стремительно наступавшего нового мира.

Отец отрицательно качнул головой и подмигнул:

— Пора сниматься с якоря, юнга!

Он не звал за собой. Появившись только, чтобы вытолкнуть сына обратно — в его собственное время.

Рашид выдохнул, вытер слёзы рукавом, повернул ключ зажигания и до упора вжал педаль газа.

Мотор взревел, задние колёса бешено завертелись, выбрасывая из-под подкрылков фонтаны брызг. «Победа» завыла, качнулась с боку на бок и рванула вперёд.

Казалось, что кузов машины превратился в скоростной катер «Ракета». Салон залило чистым золотым полуденным светом, а сквозь лобовое стекло Рашид увидел, как авто на полной скорости рассекает морскую гладь. Он успел заметить, как отец, смеясь, пригнул голову, прячась от летящих брызг, и как шарахнулись в стороны испуганные чайки. В ушах стоял пронзительный, счастливый шум ветра, заглушавший рёв мотора.

Рашид закричал от этой пронзительной, чистой радости — так кричат мальчишки, прыгая с причала в тёплую воду.

А потом всё смолкло. Движок «Победы» чихнул и заглох. Машина стояла на жёсткой, растрескавшейся от жары глине старого тракта.

На горизонте высились ржавые скелеты брошенных баркасов и одинокий портовый кран, похожий на застывшего аиста.

Сердце колотилось в груди, как пойманная рыба. По лобовому стеклу, быстро испаряясь под знойным солнцем, медленно сползали крупные, тяжёлые капли.

Выйдя из машины, Рашид подошёл к капоту. Он провёл по одному из влажных потёков пальцем и слизнул прозрачную каплю. Солёная. Как слеза или море.

Воздух всё ещё был сухим и горячим, но тяжёлый, удушливый камень, который он носил в груди, растворился. Прошлое не хотело брать его с собой. Оно пришло напомнить, что всё было не зря — и это высохшее море, и его ушедшее детство. И что нужно ехать дальше, возвращаться к живым.

Рашид улыбнулся. Он закинул, окончательно севший, маг на заднее сиденье и сел за руль. «Победа» завелась с полуоборота, послушно и мягко заурчав всеми четырьмя цилиндрами.

Рашид развернул машину и поехал обратно на юг, к Нукусу. Он вёл машину одной рукой, подставив лицо встречному ветру, и тихонько, фальшивя, насвистывал приставшую с утра мелодию. Море ушло, мир вокруг рушился и строился заново, но жизнь — огромная, непонятная и всё ещё прекрасная — продолжалась.