Глава 17

Глава 17
Петля

Новогоднюю ночь я встретил в такси, развозя подвыпивших пассажиров по домам. На линии оставались только дежурные машины, поэтому заказов было очень много. Салон пропах алкоголем, мандаринами и женскими духами. От весёлых клиентов летели тёплые пожелания: «С наступающим! Счастья, удачи!», а иногда и щедрые чаевые. Из динамика рации непрерывно доносились вызовы диспетчера, которая не успевала распределять клиентов по машинам. Но вся эта праздничная суета меня совершенно не трогала.
 После разговора с Фомой я погрузился в таинственный и непонятный мир православия. Книга «Закон Божий», которую он мне дал, лежала теперь в бардачке «Волги», и в перерывах между поездками я раскрывал её, читая короткими урывками. Шрифт был дореволюционный, с твёрдыми знаками на конце некоторых слов и латинскими i, но постепенно я к нему привык. В дороге обдумывал прочитанное, запоминая странные слова и названия, звучавшие для меня первоначально как магические заклинания: всенощное бдение, ектенья, литургия. Это не было похоже на учебник — скорее на беседу, которую кто-то, облечённый властью и знанием, вёл со мной. Про грех и покаяние, про добро и зло, и почему прощение не зависит от того, заслужил ли ты его. Я не мог сказать, что понимал всё. Но что-то в этих строках отзывалось внутри — смутно, но настойчиво.
Я торопился. Мне необходимо было ознакомиться с книгой как можно быстрее, чтобы затем передать её Даше вместе с рекомендациями Фомы креститься в Отрадном 19-го января.
Я смотрел на украшенные гирляндами улицы, на радостный народ, устраивавший хороводы и танцы вокруг нарядных ёлок, на бенгальские огни, которые то и дело вспыхивали в людской суматохе яркими пятнышками, рассыпая вокруг звёздочки-лучики, и думал о Даше — о том, что уже третьего января я встречу её у училища и отдам книгу. О том, что у нас есть две с половиной недели до Крещения и что это, возможно, самое важное, что я могу сделать для неё сейчас.

Третьего января, когда праздничная суета улеглась и начались будни нового года, я, как обычно, встретил Дашу после учёбы. Она немного задержалась, и я подумал: «Наверное, ждала, чтобы остаться одной, без подружек».
Я помахал рукой из окна машины, Даша заметила и, улыбнувшись, помахала в ответ. Она уверенно села на переднее сиденье. Даша не выглядела уставшей — под глазами исчезли тени, и взгляд стал живым, почти беззаботным.
«Если это «Виндалакс», то профессор прав», — пронеслось в моей голове.
Мы обменялись новогодними приветствиями и краткими рассказами о том, кто и как встретил Новый год.
— Ну что? — спросила она, когда наступила пауза. — Твой знакомый что-то сказал?
Я кивнул, передал книгу, а затем осторожно изложил план:
— Даш, есть одно место на Волге. Село Отрадное. Там церковь, где служит отец Серафим. Мой знакомый, Фома, посоветовал креститься у него, а потом, здесь же, исповедаться и причаститься. Это важно, понимаешь? Не просто формальный обряд, а, чтобы ты… ну, чтобы это было по-настоящему. Вот здесь всё написано. Это он дал — «Закон Божий».
Она слушала, чуть прикусив губу и прижав книжку к груди так, словно чувствовала в ней что-то сокровенное.
— Отрадное, — медленно повторила она. — Красивое название.
— Это не близко. Я думаю, нам придётся уехать на пару дней.
— Вместе?
 — Да. Фома говорит, восемнадцатое и девятнадцатое — самое подходящее время. Это сочельник и праздник Богоявления, Крещение по простому. Четверг и пятница. Мне нужно отпроситься на работе, тебе — в училище. И… поговорить с родителями.
 Даша опустила глаза. Я видел, как она пытается справиться с чем-то внутри — не со страхом, а с чувством, которому не сразу найдёшь имя. Кажется, это была благодарность, смешанная с недоверием к собственному счастью: слишком много хорошего сразу. Правда, чуть погодя, её лицо вновь сделалось серьёзным, а в глазах отразилась знакомая решимость.
— Хорошо.
— Я поговорю с мамой. Она поймёт. А папе... Он слишком занят, чтобы вникать.
И по тому, как она это сказала — коротко, без подробностей, — я понял: всей правды она ему скорее всего не скажет.
Мы сидели в машине; за окном кружил редкий январский снег, а Даша ещё минут тридцать выборочно читала «Закон Божий» вслух. Иногда она переспрашивала, если что-то не понимала. Один раз спросила:
— А пост — это когда не едят? Зачем это?
Я попытался объяснить — как понял сам: не диета, а попытка усмирить плоть, чтобы дух стал яснее. Она кивнула задумчиво и сказала, что завтра же начнёт поститься. Я улыбнулся. Не рано?
Странное это было чтение. Я помнил себя в школе, на уроках обществознания, где нам рассказывали про «опиум для народа» и «религиозные пережитки». Помнил, как сам смеялся над однокурсником в институте, который вдруг начал ходить в церковь. А теперь я сидел и слушал простые, ясные слова о сотворении мира, о рождении Спасителя и Его смерти на кресте, о любви Божьей… И слова эти не вызывали протеста. Они ложились куда-то глубже ума — туда, где до сих пор оставалась память о Его Свете.

Дни полетели с пугающей скоростью. Один рабочий день сменялся другим. Я брал любые смены, любые заказы. Ведомость с моими заработками росла, но нужной суммы по-прежнему недоставало. Выручку за работу в «левые» дни, как и договаривались, я отдавал Анатолию Фёдоровичу. Третья часть была моя, но завгар забирал её в счёт долга, остальные он делил между теми, от кого зависела отлаженная работа этой схемы, включая себя. И его доля, похоже, была самая большая.
 В срок возврата, как ни крути, я не укладывался. Понимая это, я рассчитывал договориться об отсрочке со своими кредиторами.
Анатолий Фёдорович, оценив мою готовность работать без выходных и браться за любую «левую» работу, согласился на отсрочку по оставшейся части. Это был маленький успех, но вторая половина долга  — Виталию, пятьсот рублей под двадцать пять процентов, висела надо мной дамокловым мечом.

Близилось шестнадцатое января — день возврата кредита с процентами. Я собрал все деньги, которые удалось заработать: оклад, премия, аванс, чаевые и даже небольшой левак, оставленный мной на «жизнь» с общей выручки за дополнительные смены. Это был обман по отношению к завгару, но воспринимался мной сейчас как «ложь во спасение». Всего вышло почти 430 рублей. Надо признать, сумма немалая, но где взять недостающую?
11 января, раньше срока, приехал к Виталию.
Он сидел в своей каморке, перебирая какие-то бумаги, и, увидев меня, быстро отложил их в сторону. На его лице застыло выражение профессиональной готовности — той самой, которая появляется у торговца, когда он ждёт торга.
— Рановато пришёл. Неужели весь долг принёс? — спросил он, даже не здороваясь, слегка разочарованным голосом.
Я выложил на стол четыреста тридцать рублей — всё, что смог собрать. Бумажки пахли типографской краской и чужими руками.
— Пока только это, — сказал я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Виталий, я прошу отсрочку. Хотя бы на месяц. Я отдам. Заработаю и отдам, но сейчас просто больше нет.
— Эх, ненадёжный ты заёмщик Егоров, ненадёжный, или как там твоя настоящая фамилия? Что, дело не выгорело?
Виталий взял деньги, не спеша пересчитал их, будто взвешивая каждую купюру. Потом поднял на меня глаза — и я увидел в них то, чего боялся.
— Уговор есть уговор. Ты знал срок, когда брал, знал условие. Согласился. Вон, расписку даже написал. Показать? Я не благотворитель, ждать не могу.
— Всё так, но обстоятельства…
— Обстоятельства у всех, — знакомо перебил он. — Ты не один такой, кому деньги нужны. Но я своё слово держу. А ты — нет. Если не отдашь остаток вовремя — придётся поставить тебя на счётчик. Каждый день просрочки —  плюс 5% от того, что занял.
Я прикинул: с учётом «пени» Виталия отдать долг, рассчитывая только на имеющуюся работу, у меня не получится — в день я зарабатываю меньше, чем придётся отдавать. Да... математика получалась неутешительной…
Я сжал зубы.
— Я найду деньги, — сказал я, хотя голос прозвучал неубедительно.
Виталий хмыкнул. Откинулся на спинку стула, выдержал паузу, а потом сказал — спокойно, почти лениво:
— Ладно, Егоров. Есть один вариант. Можешь не искать, а отработать.
Я насторожился:
— Что за вариант?
— Помочь надо серьёзным людям «Жигуль» перегнать в соседнюю область. — Он мотнул головой в сторону, — Сделаешь — прощу тебе остаток долга. Идёт?
Я посмотрел на него. В его глазах не было ничего — только деловой расчёт. Он знал, что я загнан в угол, и пользовался этим. Вопрос был только в том: что за автомобиль?
— В угоне, что ли, или «заряжен» чем?
— Тебе не нужно знать, Егоров. Твоя забота — доставить машину. Хочешь — соглашайся, нет — ищи деньги.
Мы молча смотрели друг на друга, и в этой паузе я отчётливо осознавал, что он сейчас проверяет меня на прочность и что отказаться я не могу.
— Когда отвезти? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Срок у нас с тобой неделя. Но чем раньше, тем лучше.
Я понимал — двести рублей за простой перегон машины никто не даст. От этой работы пахло криминалом за версту. В памяти всплыли слова, которые говорил Даше в «Незабудке»: «Система гибкая, как проволока… Я не хотел становиться частью этой гибкости», а теперь стоял перед выбором и чувствовал, как сам превращаюсь в ту самую проволоку, которую когда-то презирал. Я ощутил холод во всём теле и странную заторможенность, словно попал под гипноз.
— Ну, что, Егоров? Берёшь заказ?
— Беру, — выдохнул я, удивляясь своему согласию.
Виталий улыбнулся — коротко, сухо, без тепла.
— Договорились. Завтра в шесть вечера дам адрес. Заходи.

 Ночью я не мог уснуть. За окном сквозь пелену облаков пробивался свет полной Луны, и в тишине комнаты было слышно, как тикают часы-ходики.  Я лежал на спине, глядя в тёмный потолок, и прокручивал в голове всё, что произошло за последние недели. Каждое слово, каждый обман, каждое обещание.
Я врал Даше — о том, кто я и откуда я, о том, что меня связывает с ней на самом деле. Я врал её матери, когда просил скрыть правду от мужа. Я врал её отцу, назвавшись чужим человеком. Я врал самому себе, когда думал, что всё это оправдано целью.
А теперь я собирался перегнать машину, не зная, что за всем этим стоит, но нутром чувствовал — это преступление.
Я встал, натянул куртку и вышел на улицу. Мороз обжёг лицо, и я на секунду зажмурился, вдыхая холодный воздух. Ноги сами повели меня по ночному городу — мимо спящих домов, мимо заснеженных дворов, к старой церкви на окраине.