Глава 9 Дворец

Дворец открылся за поворотом дороги — и Милана невольно остановилась.

Она видела храм — он был великолепен по-своему, суров и торжественен. Но дворец был другим — не торжественным памятником власти, а огромным миром, в котором каждую секунду что-то происходило. Белые стены, расписанные охрой, лазуритом и золотом. Колонны в форме связанных стеблей папируса, раскрашенные так ярко, что казались только что нарисованными. Сады с прудами, в которых плавали лотосы и рыбы, с пальмами и тамариском, отбрасывающими резкую, благодатную тень.

И люди.

Их было много — слуги, носильщики, придворные в тонких одеждах, музыканты с систрами и арфами, дети, бегающие между колоннами. Дворец жил, гудел, дышал — со своим особым ритмом, в котором церемония смешивалась с обычной человеческой суетой.

— Держись рядом, — сказал Хоремхеб, не оборачиваясь. — И не показывай удивления. Здесь это считают слабостью.

— Я учительница, а не дипломат, — пробормотала Милана.

— Сегодня ты жрица Хатхор, — ответил он. — Постарайся соответствовать хотя бы внешне.

Тронный зал поражал размерами — высокий потолок, расписанный звёздами на синем фоне, колонны, уходящие вверх и теряющиеся в полумраке, ряды придворных вдоль стен, замерших в почтительном молчании.

В конце зала, на возвышении, стоял трон.

Фараон оказался не таким, как представляла Милана по фильмам и книжкам — не величественным гигантом, а пожилым, худым человеком с усталым лицом и тяжёлыми, мудрыми глазами. Корона на его голове казалась слишком большой для исхудавшей шеи. Болезнь — Милана поняла это сразу, как понимает любой, кто хоть раз видел тяжело больного человека, — была написана на его лице яснее любых иероглифов.

Но взгляд оставался острым.

— Подойди, — сказал фараон, и голос его, хотя слабый, всё ещё хранил привычку повелевать.

Милана подошла, остановилась на расстоянии, которое подсказал ей лёгкий жест Небвера, стоявшего у трона. Поклонилась — не низко, инстинктивно сохраняя достоинство, которое требовалось её роли.

Фараон смотрел на неё долго.

— Небвер говорит, ты говоришь на нашем языке, — сказал он наконец.

— Да, мой повелитель, — ответила Милана.

— И ты пришла из воды.

— Я не помню, как пришла, — сказала она честно. — Только что оказалась на берегу Нила.

В зале прошёл тихий гул — придворные не ожидали такой прямоты. Фараон чуть наклонил голову, и в его глазах появилось что-то похожее на интерес — не благоговейный, а человеческий.

— Честность, — сказал он. — Редкая гостья при дворе. — Он посмотрел на Небвера. — Она прошла испытание?

— Прошла, мой повелитель. Видение было настоящим.

Фараон снова посмотрел на Милану.

— Тогда добро пожаловать, дочь Хатхор, — сказал он. — Египет нуждается в твоей помощи больше, чем ты можешь представить.

После приёма был пир — не такой грандиозный, как, наверное, бывал при настоящих торжествах, но обильный: блюда с мясом, рыбой, фруктами, кувшины с пивом и вином, музыканты, играющие что-то тягучее и завораживающее на арфах и систрах.

Милана сидела за отдельным столом — почётным, но немного в стороне, как и положено гостье, чей статус ещё не до конца определён в дворцовой иерархии. Хоремхеб сидел недалеко, занятый разговором с группой военных — судя по жестам, что-то связанное с продвижением войск или укреплениями.

Именно там она впервые увидела Аменхотепа.

Он подошёл сам — высокий мужчина средних лет, в дорогих одеждах, с тяжёлыми золотыми браслетами и тем особым выражением лица, которое отличает людей, давно привыкших, что их слово имеет вес. Улыбка у него была безупречной — отточенной, как у политика, который улыбается чаще, чем чувствует.

— Дочь Хатхор, — сказал он, садясь напротив без приглашения, что само по себе было заявлением. — Какая честь видеть вас при дворе.

— Благодарю, — сказала Милана осторожно.

— Аменхотеп, главный советник фараона. — Он сделал лёгкий жест рукой, словно представление было не более чем формальностью. — Позвольте сказать прямо, без церемоний: я очень внимательно слежу за всем, что касается благополучия Египта. И ваше появление — событие, требующее... тщательного изучения.

— Изучения чего? — спросила Милана.

Аменхотеп улыбнулся шире.

— Не обижайтесь на старого слугу престола за осторожность, — сказал он. — Пророчества — вещь хрупкая. Иногда за ними скрывается рука богов. А иногда — рука врагов, которые знают, как обратить веру народа против самого народа.

— Вы намекаете, что я обманщица?

— Я ничего не намекаю. — Он развёл руками с видом оскорблённой невинности. — Я просто наблюдаю. Это моя работа. — Он помолчал, глядя на неё с той внимательностью, с которой смотрят на дорогую и не до конца понятую вещь. — Скажите, дочь Хатхор: вы знаете, чем заканчиваются для Египта периоды, когда жрецы получают больше власти, чем советники фараона?

— Не знаю, — сказала Милана прямо.

— Беспорядком, — сказал Аменхотеп тихо. — Хаосом. Каждый раз. — Он встал, отвесил безупречный поклон. — Берегите себя, дочь Хатхор. Двор фараона — место, где даже благие намерения иногда заканчиваются плохо.

Он ушёл, оставив после себя ощущение, похожее на холодок от внезапного сквозняка в жаркой комнате.

— Не обращай внимания, — сказал Хоремхеб, садясь на освободившееся место. Он, видимо, наблюдал разговор издалека. — Аменхотеп говорит так со всеми, кто может потеснить его влияние.

— А я могу его потеснить?

— Жрецы получают власть фараона, если пророчество подтверждено окончательно, — сказал Хоремхеб. — Это значит, что советники получают её меньше. Аменхотеп тридцать лет строил своё положение при дворе. Он не отдаст его без борьбы.

— Это опасно для меня?

Хоремхеб посмотрел на неё прямо.

— Всё, что касается власти, опасно, — сказал он. — Но да. Будь осторожна с тем, что ешь, с кем говоришь, и не оставайся одна в незнакомых частях дворца.

— Звучит обнадёживающе.

— Я не обещал тебе спокойной жизни жрицы, — сказал он, и в его голосе было что-то похожее на улыбку, хотя лицо оставалось серьёзным. — Я обещал, что приду на испытание. Я пришёл.

Они помолчали. Музыка играла где-то поблизости — медленная, тягучая мелодия, в которой угадывалась тоска по чему-то, что трудно назвать.

— Расскажи мне о войне, — сказала Милана. — Небвер упоминал. Враги с севера.

Лицо Хоремхеба изменилось — стало жёстче, серьёзнее, без следа лёгкости.

— Хетты, — сказал он. — Старые враги. В последние годы их армия растёт, а наши границы на севере держатся на исчерпывающихся силах. Отец стар и болен. Когда он умрёт, начнётся борьба за трон — и хетты выберут этот момент для удара. Они умеют ждать слабости.

— А пророчество говорит, что я должна помочь это остановить?

— Пророчество говорит про равновесие между мирами, — сказал Хоремхеб. — Что это значит на самом деле — не знает никто, даже Небвер. Может, твоё присутствие даёт народу веру, в которой он нуждается перед войной. Может, что-то большее. — Он посмотрел на неё. — А может, ничего из этого, и ты просто женщина, которую вынесло на наш берег странной волей судьбы.

— Утешительная мысль, — сказала Милана с лёгкой иронией.

— Я не привык утешать, — сказал он просто. — Я привык говорить, что есть.

Что-то в этой прямоте — резкой, неприкрашенной, лишённой и придворной лести, и жреческого благоговения — трогало Милану сильнее, чем она готова была признать.

— Знаешь, — сказала она, — ты первый человек здесь, который разговаривает со мной как с человеком, а не как с символом.

Хоремхеб посмотрел на неё долго.

— Может, потому что я не уверен, что разница между этими двумя вещами так уж велика, — сказал он тихо. — Может, ты и то, и другое.

Он встал, прежде чем она успела ответить.

— Идём, — сказал он. — Я провожу тебя в покои. Во дворце по ночам опасно бродить — особенно тем, у кого слишком много завистников.

Они пошли через зал, и Милана чувствовала на спине взгляды — десятки взглядов: восхищённые, любопытные, и среди них — один, холодный и расчётливый, принадлежавший человеку, который улыбался слишком часто, чтобы этой улыбке можно было верить.

Аменхотеп смотрел им вслед из дальнего угла зала, и на его лице, когда никто не видел, не было ни тени улыбки.