Д. Часть пятая. Глава пятая. 2

     Вернувшись домой, Татьяна автоматически заперла дверь и с минуту стояла, прислушиваясь. Было тихо, но она не сомневалась, что Леонид здесь, он ждёт её, не спит. И то, что она должна была ему сказать, сейчас уже не казалось ей ужасным, не виделось концом света. После того, что ей довелось пережить сегодня в студии, странно было бы бояться откровенного разговора с супругом.
     В гостиной горел свет. Леонид сидел в кресле, том самом, которое она выбирала для него три года назад в дорогом мебельном салоне, уверяя, что оно создано именно для его спины, для его привычки читать по вечерам. Он сидел, не включая телевизор, не читая, не листая телефон, сидел и смотрел в одну точку на стене. Когда она вошла, Леонид поднял голову, и Татьяна увидела в его глазах нечто необычное – не злость, не обиду и даже не подозрение, а тревогу – глубокую, почти отчаянную тревогу человека, который несколько часов не знал, вернётся его жена или нет.
     – Таня, – сказал он, и голос его дрогнул. – С тобой всё в порядке? Я звонил, но ты не брала трубку. А по телевизору... я видел, что там было. Ты сидела в зале, совсем близко от него…
     Он запнулся, не находя слов.
     – Со мной всё хорошо, – ответила Татьяна и вдруг поняла, что лжёт. С ней было далеко не всё хорошо, с ней вообще непонятно что было.
     Она села на диван напротив мужа, и расстояние между ними – три шага, не больше – показалось ей непреодолимым. Сколько раз она сидела здесь, на этом диване, и смотрела, как он читает в своём кресле, а думала о Н.? Сколько раз её мысли улетали в мастерскую художника, к запаху красок и скипидара, к его рукам, измазанным углём, к его голосу, читающему стихи, которые она не всегда понимала, но от которых у неё по коже бегали мурашки?
     – Лёня, – начала она отстранённым голосом. – Мне нужно тебе кое-что сказать.
     Он напрягся, выпрямился, скрестил руки на груди.
     – Все эти месяцы я была не одна, – сказала Татьяна. – У меня есть другой мужчина.
     Тишина после этих слов стала звенящей, почти осязаемой. Леонид смотрел на неё, и лицо его менялось на глазах – сначала непонимание, потом осознание, потом боль, такая острая, что Татьяна ощутила её сама.
     – Что? – переспросил он, хотя прекрасно расслышал. – Что ты сказала?
     – У меня роман, Лёня. Давно. С художником. Ты его не знаешь.
     Леонид медленно поднялся из кресла, и это было движением старого человека – тяжелое, неуверенное. Он подошёл к окну, повернулся спиной.
     – Зачем ты мне это говоришь? – спросил он. – После всего, что сегодня случилось… Ты могла бы промолчать и… я бы никогда не узнал.
     – Могла, – согласилась Татьяна. – Но тогда бы я продолжила врать: себе, тебе, всем. А я так больше не могу, это разрушает меня изнутри. Сегодня, когда я сидела в том зале и смотрела в глаза человеку, который хотел меня убить, я вдруг поняла одну вещь.
     Она помедлила, собираясь с мыслями.
     – Я поняла, что всю жизнь только и делала, что боялась. Боялась, что ты узнаешь. Боялась, что он уйдёт. Боялась остаться одна, боялась, что меня осудят. Этот страх жил во мне всегда, сколько себя помню. И Анастас… он каким-то образом чувствовал мой страх, он питался им. Маргарита сказала, что я стала его мишенью, потому что нарушила седьмую заповедь: не прелюбодействуй. Возможно, так и есть, а может быть, всё проще и хуже: я жила во лжи, и эта ложь сделала меня уязвимой.
     Леонид не оборачивался. Она видела только его спину – неподвижную линию плеч, напряжённую шею. Он тяжело дышал, как после долгого забега.
     Они стояли в нескольких шагах друг от друга, разделённые ровным равнодушным светом торшера. Татьяна не ощущала своих слёз, тихо скатывавшихся по щекам. Леонид молчал, и она чувствовала, что в этот момент решается судьба всего, что они строили столько лет.
     – Я не прошу прощения, – сказала она наконец низким сухим голосом. – Я не имею права просить. Сделанного не воротишь… Но я хочу, чтобы ты знал: это случилось не потому, что ты плохой муж. Ты дал мне всё: дом, достаток, уверенность в завтрашнем дне, всё, о чём можно только мечтать… Кроме одного…
     Она запнулась, и пауза получилась долгой. Леонид медленно обернулся – он словно боялся увидеть позади нечто такое, что уже нельзя будет исправить.
     – Чего же? – спросил он на удивление ровным тоном.
     – Ты не дал мне себя, – сказала Татьяна. – Было всё, что требовалось, а тебя не было. Ты всегда думал о делах, всегда что-то решал, всегда был не здесь. Я понимаю, ты строил компанию, обеспечивал наше будущее, и я не виню тебя. Но мне просто хотелось, чтобы на меня кто-то смотрел, смотрел по-настоящему — и видел, видел меня, живую, настоящую, не функцию, не хозяйку дома, не красивую деталь интерьера, не… не Диану, понимаешь?
     Теперь слёзы струились не переставая, но Татьяна не вытирала их. В этом было что-то безнадёжное и одновременно освобождающее – как будто она впервые за долгие годы позволила себе быть слабой, не пряталась за улыбку светского спокойствия.
     – А он смотрел, – прошептала она, – этот художник, Николай. Смотрел так, будто я – целый мир, будто… важнее меня в эту минуту ничего нет. И я дрогнула, потому что… мне очень нужно было, чтобы хоть кто-то посмотрел на меня такими глазами.
     Леонид шагнул к ней – один осторожный шаг, словно он ступал на лёд, в любую секунду могущий проломиться. Лицо его поражало бледностью, но в глазах не было злости, была только усталость – глубокая, как тот груз ответственности, который он тащил на себе столь долго, что почти забыл, каково это – идти налегке.
     – Ты думаешь, я не хотел? – спросил он тихо. – Думаешь, я не мечтал сидеть с тобой по вечерам, болтать о ерунде, смотреть дурацкие фильмы? Каждый день мечтал. Но бизнес не прощает пауз. Если я хоть на день ослаблял хватку – всё начинало трещать по швам. Я сам выбрал такую жизнь, Таня, мы выбрали. Какой теперь смысл жаловаться?
     Он помолчал.
     – Я не знаю, что нам теперь делать, – продолжил Леонид. – Не знаю, смогу ли забыть, смогу ли снова тебе доверять. Наверное, это длинный разговор, и мы ещё будем к нему возвращаться. Но одно мне стало понятно: сегодня я мог тебя потерять. Не из-за… другого мужчины, а из-за того, что какой-то сумасшедший решил, будто ты должна умереть. И когда я смотрел тот эфир, видел тебя в зале, видел его… мне стало ясно, что всё остальное сейчас не имеет значения. Ты жива и ты здесь.
      Он протянул руку. Ладонь его чуть дрожала – то ли от холода, то ли от того напряжения, в котором он пребывал последние часы. Татьяна смотрела на неё, на эту большую, надёжную ладонь, которую так любила когда-то и от которой так отвыкла за последние годы, и не решалась сделать шаг навстречу.
     – Я не знаю, что будет завтра, – промолвил Леонид, и в голосе его послышалась нота, которую она не слышала уже очень давно, – нота неуверенности, почти робости. – Может, завтра я тебя возненавижу. Может, мы разведёмся. Может, не сможем смотреть друг на друга без боли ещё очень долго. Но сегодня… давай просто побудем рядом. Хорошо?
     Она взяла его руку. Тёплая, чуть влажная от волнения рука – простая человеческая теплота, которая была сейчас важнее всех слов, признаний и обещаний. В ней, в этом прикосновении, было то, чего им обоим так не хватало – самого обыкновенного, почти забытого присутствия друг друга.
     – Хорошо, – только и ответила Татьяна.
     Они стояли посреди гостиной, держась за руки. Будущее было зыбким и неясным, но впервые за долгое время оно было честным. И может быть, этого станет достаточно, чтобы начать сначала.