Зашей грехи мои. Глава 1

Машину вело из стороны в сторону на старом асфальте. Колёса глухо шуршали по мокрой дороге, иногда въезжая в неглубокие выбоины, наполненные дождевой водой. Лес стоял по обе стороны трассы сплошной тёмной стеной. Хмурый и неподвижный, как затаившийся хищник, наблюдающий за неказистой добычей. Туман стелился между стволами, цеплялся за ветви, выползал к обочине. Фары выхватывали дорожные знаки, перекошенные от времени: «Осторожно, дикие животные». «Сбавьте скорость». Полустёртое название реки.

Дальше – ничего.

Радио тут хрипело помехами. Мужчина за рулём выключил его ещё полчаса назад. В машине остались только запах растворимого кофе, мятных леденцов и сигаретного дыма. А ещё лёгкий шлейф местной сырости, которая уже просочилась в салон из влажной ткани пальто, брошенного на соседнее сиденье.

Он не любил лес. Вернее, не так. Ему не нравилось, как лес ночью поглощал звук, как всё вокруг становилось мягче, глуше. Даже мотор работал как-то осторожно. На приборной панели мигнуло время. 17:13. Слишком темно для такого времени.

Впереди наконец показались первые дома.

Город возник из тумана постепенно. Сначала одинокая автобусная остановка с облезлой синей крышей, потом старая пятиэтажка с чёрными окнами, магазин с выцветшей вывеской, ржавая детская площадка. Дальше улица уходила вниз, между деревянных домов и серых хрущёвок, стоявших так тесно, будто они медленно сползались друг к другу годами.

Здесь всё выглядело сырым. Сырые стены. Сырые крыши. Сырая земля. Даже воздух казался тяжёлым от влаги. Люди тоже сырые? Что бы это не значило.

Колокол ударил где-то вдалеке. Низко, протяжно. Он машинально поднял взгляд над дорогой. Над городом, чуть выше улиц, виднелась церковь. Старая, с потемневшими куполами. Туман почти скрывал её верхушку. Машина медленно проехала мимо продуктового магазина. Несколько человек столпившихся у входа проводили её взглядами.

Другие встречные прохожие тоже. Пожилая женщина с сеткой в руках.
Двое подростков с велосипедами. Курящий мужчина в рабочей куртке. Все смотрели одинаково. Не с любопытством. С насторожённостью. Чужая машина здесь была событием.

Он повернул дальше, на узкую улицу, где асфальт постепенно переходил в разбитую грунтовку. Ветки старых яблонь нависали прямо над дорогой. Заборы тонули в высокой мокрой траве. Навигатор давно потерял связь. Но он и так помнил адрес. Когда машина остановилась, двигатель ещё несколько секунд тихо урчал в тишине. Снаружи дом казался меньше, чем на самом деле. Низкий. Потемневший от времени. С покосившимся забором и заросшим двором. С заколоченным окном на чердаке.

Он сидел неподвижно, глядя на дом через лобовое стекло. Что-то неприятно кольнуло под рёбрами. Не воспоминание даже. Скорее осознание. В последний раз он был здесь когда-то очень давно.

Снаружи тихо зашелестела трава. Мужчина перевёл взгляд. Из кустов на дорогу выбежали коты и занырнули в кусты напротив. А за соседним забором кто-то наблюдал за ним из окна. Штора дёрнулась сразу, как только взгляды встретились. Он медленно выдохнул, потёр ладонью лицо и заглушил двигатель. Тишина накрыла машину мгновенно. И почти сразу снова ударил колокол.


В церкви пахло воском, сыростью старого дерева и ладаном. Люся любила этот запах. Он заглушал мысли. Она стояла на коленях перед рядом тонких свечей, опустив голову так низко, что тёмные пряди выбились из-под платка и прилипли к щекам. Пальцы были сцеплены слишком сильно, до побеления.

— …и избави нас от лукавого, — тихо закончила она.

Голос едва прозвучал.

В церкви почти никого не осталось. Только старуха у дальней стены шептала молитву перед иконой да потрескивали свечи. Люся медленно поднялась. Колени ныли от холода каменного пола. Она перекрестилась и уже хотела отойти, когда дверь церкви открылась, впуская внутрь влажный вечерний воздух.

Кто-то вошёл.

Люся машинально обернулась. Высокий молодой мужчина у входа остановился, будто привыкая к полумраку после залитого фонарным светом церковного дворика. Тёмное пальто, на переносице круглые очки в тонкой железной оправе, в руке смятая пачка сигарет, которая тут же нырнула в карман.

Чужой.

Она поняла это сразу. Местные входили иначе. Быстрее. Увереннее. Не оглядываясь. Этот же смотрел внимательно. Слишком внимательно. Его взгляд скользнул по иконам, свечам, людям. Цепко, спокойно, будто пытаясь отыскать дьявола прямо на церковных стенах.  Потом остановился на ней. Всего на секунду. Но Люсе этого хватило, чтобы ощутить странное, вязкое беспокойство. Она опустила глаза первой.

Люся быстро отвернулась и направилась к выходу, чувствуя на себе чужой взгляд даже тогда, когда уже не смотрела в его сторону. Свечи потрескивали за спиной. Где-то возле алтаря тихо переговаривались священники. Дверь скрипнула, впуская ещё один порыв сырого воздуха.

Она уже взялась за ручку, когда её окликнули:

— Людмила.

Люся едва заметно напряглась. Отец Георгий стоял у бокового прохода, перебирая что-то в деревянной коробке. Полноватый, с аккуратно расчёсанной бородой и тяжёлым влажным взглядом. На круглом лице блестела усталая улыбка. От него пахло воском, сладковатым церковным вином и потом, которым разила ряса.

— Ты опять позже всех уходишь, — мягко сказал он. — Так нельзя себя изматывать.

— Всё в порядке, батюшка, я привыкла.

Она опустила взгляд. Всегда опускала. Не сколько от смирения – ей было неприятно смотреть в лица слишком долго. Отец Георгий подошёл ближе.

— Ты бледная совсем, — произнёс он уже тише, машинально перебирая пальцами чётки. — Снова плохо спишь? Отвары, что советовала сестра Мария не помогли?

Люся почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение. Липкое, тяжёлое. Ей не нравилось, как он говорил с ней отдельно от остальных. Не нравилось, как пристально смотрел, будто она уже совершила тысячи злодеяний, и каждое было выжжено на её коже.

«Не гневайся понапрасну. Это грех», — невольно укорила она саму себя.

В слух лишь отстранённо ответила:

— В пост так всегда. Вы же знаете.

Тот кивнул, хотя ни черта он не знал. Иначе бы не отъел такое брюхо.

— Пост постом, а тело беречь надо, — с укоряющей ласковостью сказал Георгий. — Господь не требует истязать себя.

Люся промолчала. Она знала этот тон. Тёплый. Почти отеческий. От него становилось особенно мерзко.

— Придёшь завтра пораньше? — как бы невзначай напомнил он. — Надо помочь разобрать старые бумаги в кладовой. Одному тяжело, уже глаза не те…

— Если отец Александр благословит.

На секунду на лице Георгия мелькнуло раздражение. Слишком быстро, чтобы заметил кто-то другой. Но Люся заметила. Она всегда замечала такие вещи.

— Александр… — Георгий тихо усмехнулся. — Он уже старый человек. Ни к чему тревожить по таким пустякам.

Пальцы его скользнули по рукаву её пальто, стряхивая невидимую пылинку. Люсю передёрнуло.

— К тому же нет надобности спрашивать благословения на каждый свой шаг, Людмила, — сказал он уже ровнее. — Нести благо и помогать ближнему своему прописная истина. Если человек постоянно уточняет разрешение у Господа, не значит ли это, что от сердца своего он не готов нести добро, пока Отец не укажет?

Укол оказался отчасти справедливым. Девушка тут же возненавидела себя за это. Греховная подозрительность. Гордыня. Осуждение. Но отвращение всё равно осталось. Липкое, осязаемое.

— Простите, мне нужно домой.

— Конечно.

— Доброй ночи, батюшка.

Тот посторонился не сразу. Только спустя несколько секунд. Люся почти поспешно вышла из основного зала и уже у дверей снова обернулась, сама не понимая зачем.

Незнакомец всё ещё был внутри. Теперь он стоял у дальней стены рядом с отцом Александром. Старый священник что-то негромко говорил ему, устало ссутулившись. Чужак слушал внимательно, слегка наклонив голову. Очки поблёскивали в полумраке.

Даже отсюда Люся видела: он не выглядел человеком, пришедшим молиться. Слишком собранный взгляд. Слишком равнодушное лицо. На мгновение ей показалось, что мужчина почувствовал её взгляд.

Он чуть повернул голову, но она тут же вышла наружу.

Ветер ударил в лицо. Девушка быстро сбежала по ступенькам и пошла по церковной дорожке. На улице уже окончательно стемнело. На вдоль улиц фонари шли уже не так часто, размываясь в тумане жёлтыми пятнами. Под ногами чавкала грязь. Где-то лаяла собака. Люся шла шустро, прижимая к груди сумку с молитвенником и старой Библией. Ветер пробирался под пальто, холодил шею. Город вечером становился особенно тихим. Не спокойным. Именно тихим.

Люди как по какой-то старой привычке старались лишний раз не шуметь после заката. У магазина на углу курили двое мужчин. Местные алкаши. Они что-что громко обсуждали, по растянутым интонациям было слышно – уже пьяные. Хотя бывали ли они когда-нибудь трезвыми? Когда Люся проходила мимо, они замолчали и проводили взглядами. Та привычно опустила глаза, стараясь сделать вид, что вообще их не заметила. Пахнуло водкой и мокрым табаком. Один из мужчин усмехнулся ей вслед. Пришлось ускорить шаг.

Город к вечеру почти вымер. Окна светились тускло и редко. Влажный туман уже расползался между домов, скрывая дальние улицы.

На перекрёстке возле колонки её окликнули:

— Люська! Подожди!

Она плавно остановилась, не оборачиваясь. Ждала, когда нагонят. К ней спешила Нина. Соседка из дома напротив. Поравнявшись, она устало вздохнула, пытаясь отдышаться. В короткой куртке, без шапки, с каплями мороси в волосах и слишком яркой помадой. Она всегда красилась, даже в магазин. Люсе это казалось почти вызывающим. Лишней и бессмысленной тратой времени.

— Ты из церкви что ли? — спросила Нина, понижая голос, будто обсуждала что-то неприличное.

— Да.

— Ты вообще, я смотрю, оттуда вылезать перестала, — с долей обиды буркнула девица, но тут же похвасталась, — А я вот… гуляла.

Она улыбнулась, и Люся сразу заметила: довольная. Самодовольная даже.

— С Митькой, что ли? — предположила она ровно.

Нина хихикнула.

— Ну… да. Представляешь! Он стащил машину у брата, и мы почти целый день катались аж до лесной дороги. Чуть не застряли там.

Она явно хотела сказать, что-то ещё, но не стала, видимо, заметив осуждение в зелёных глазах.

— Воровать нехорошо. — спокойно сообщила Люся.

Нина только закатила глаза и наклонилась ближе:

— Да ладно тебе! Мы же вернули. Считай, позаимствовали.

Люся нахмурилась.

— А если бы разбили? У твоего Митьки даже прав, наверное, нет.

— Ой, отстать, зануда. — Нина надула губы и пошла дальше, — Ненавижу, когда строишь из себя монашку.

Люся почувствовала, как внутри медленно шевельнулось раздражение. Грязное.
Неприятное. Ей вдруг захотелось сказать что-нибудь злое в ответ. Что Митька пьёт.
Что она видела, как Нинку лапали за гаражами другие парни.

Но Люся только крепче сжала ремень сумки.

— Поздно уже, — тихо сказала она. — Иди домой, пожалуйста. Нигде больше не гуляй.

— Господи, ты как бабка старая. — раздалось уже издалека.

Люся ничего не ответила, только перекрестилась, когда силуэт Нины скрылся за домами. Только тогда продолжила и свой путь.

Дом встретил тишиной. Она жила одна в маленькой квартире на первом этаже старой двухэтажки, где зимой сквозило из окон, а трубы по ночам стонали так, будто кто-то тихо плакал внутри стен. В подъезде пахло сыростью, кошками и жаренной картошкой. Лампочка на лестнице снова мигала. Девушка торопливо достала ключи, попав в скважину не с первого раза, и вошла внутрь, сразу закрыв за собой оба замка.

Только тогда выдохнула. Снова тишина. Она сняла платок, аккуратно повесила пальто на крючок и прошла на кухню. Внутри пахло пылью, свечным воском, сушёными травами и, конечно, ладаном.

Выключатель щёлкнул, и жёлтый круг света выхватил: банки с крупами, эмалированную кружку, икону в углу, стопку церковных календарей. На ужин она налила себе воды и съела кусок чёрного хлеба, хотя есть хотелось сильно. Живот неприятно тянуло, но это было даже хорошо. Голод успокаивал. Напоминал, что тело можно держать в узде.

Пока она жевала сухой хлеб, за окном кто-то прошёл мимо. Люся машинально подняла взгляд. Только тень в полумраке. Она задержала дыхание, прислушиваясь. Шаги стихли. Тогда встала, ещё раз проверила замок на двери. Только после со спокойной душой отправилась в спальню.
Комнатка была маленькой и почти пустой: кровать, шкаф, тумбочка, распятие над изголовьем. Иконы висели почти по всей стене. Некоторые старые, потемневшие.
Некоторые дешёвые, бумажные. Некоторые в красивых резных рамках. Ей часто отдавали иконы, то соседи, если находили где-то у себя, то прихожане. А она никогда не отказывала. Почему-то. Хотя сама была не уверена, нужно ли ей столько. Может, так ей было не совсем одиноко.

Перед иконами, в углу горела тонкая лампадка. Люся переоделась в длинную серую ночную рубашку и села на кровать, поджав под себя ноги. Открыла Библию наугад.

Глаза скользили по строчкам в попытке освободить голову от навязчивых мыслей, но они неумолимо просачивались сквозь поучительные строки, разрывали страницы, оставляя перед глазами чёрный экран, в котором отражался силуэт того незнакомца в церкви. Его внимательный взгляд. Очки.

Что-то в нём было неправильное. Не грешное даже. Скорее… просто чуждое. Девушка закрыла книгу и потёрла пальцами переносицу.

Лампадка мерцала, отбрасывая дрожащие тени на стены. Люся подняла взгляд на распятие, осторожно встала, подошла к окну и отодвинула край занавески. Улица была пустынна. Фонарь у подъезда еле светил. Вдалеке лаяла собака, и звук этот, резкий и одинокий, только усиливал ощущение тревоги.

Люся отпрянула от окна и обхватила себя руками. Вернулась к кровати, опустилась на край и провела рукой по обложке Библии. Пальцы дрожали. В памяти всплыли слова батюшки: «Вера — щит, дочь моя. Она защитит тебя от всего, что тёмно и чуждо».
Она опустилась на колени в своём уголке и начала молиться. В полголоса, неразборчиво бормоча. Лампадка вдруг мигнула, и пламя дрогнуло, почти погасло. Девушка вздрогнула. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Ей показалось, что кто то дышит за спиной. Резко обернулась – никого. Только иконы смотрели на неё со стен, их лики в полумраке казались строже, серьёзнее, чем обычно. Осуждали ли они её за что-то? Наверняка. Было за что.
Люся перекрестилась и поднялась на ноги.

— Это просто нервы, — сказала она себе, но голос прозвучал хрипло и неуверенно.

Зашла в ванную, наспех умылась, только руки тёрла слишком долго, отмывая невидимую грязь. Затем легла, натянула одеяло до подбородка и повернулась к стене. Но сон не шёл. За окном что то скрипнуло. То ли ветка дерева, то ли… Люся затаила дыхание. Скрип повторился, ближе. Она села в кровати, вцепившись в одеяло. Подъездная дверь хлопнула. Тяжёлые шаги затопали по лестнице. Раздался кашель. Знакомый. Дядя Ваня. Сосед.

Соседская дверь действительно открылась, затем закрылась, и снова настала тишина. 

— Господи, спаси и сохрани…

Тени от икон дрожали по стенам. За окном шумел ветер. Люся снова закрыла глаза. Тишина. Только трубы снова тихо стонали в стенах.


00.45. На соседней улице.

Квартира пахла затхлостью, прогорклым пивом и чем то сладковато горьким – где то за шкафами догнивали остатки еды, забытые ещё с прошлой недели. Обои в коридоре свисали лохмотьями, обнажая бурую штукатурку, а на полу у порога валялись пустые бутылки, скомканные чеки и окурки, втоптанные в линолеум.

В комнате, тускло освещённой единственной лампочкой без плафона, сидели трое. Покосившийся стол с облупившейся краской был завален грязными стаканами, огрызками колбасы, заплесневелым хлебом и россыпью сигаретного пепла. На краю стояла полупустая бутылка водки, к которой то и дело тянулась чья то трясущаяся рука.

— Да я тебе говорю, к Барабасу сходить можно, — хрипло произнёс Борька, вытирая рот рукавом засаленной куртки. — Он опять свалил в Хвою. Камеру выбьем, да вынесем чё-нить по-тихому. Там же антиквариата полным-полно! На базаре толкнём в соседних городах, чтоб не спалили.

— Ты чё несёшь? — фыркнул Гриша, разливая остатки по стаканам неровной струёй. — Нашёлся мне, майор спецназа ГРУ. Ты как себе это представляешь? Там у него решётки на дверях и окнах, башкой своей прошибать их будешь? Опять надышался краски, что ли?

— А ты не умничай, — Борька стукнул кулаком по столу, и стаканы подпрыгнули. — Я хоть какие-то варианты говорю. О! — он вдруг вскинул палец вверх, придумав очередной гениальных план, — А Люська эта, ну придурашная, которая. Говорят, она себе со всего города иконы таскает. Она ж тут на углу в двухэтажке живет. Может, того? Там первый этаж, она вроде из церкви не вылезает. Шмыг в окно, да те что получше вынесем?

— Да ну… Она и так юродивая, ещё и обносить, — буркнул третий, Валёк, ковыряя ногтем пятно на столе. — Не богоугодно.

Все трое невольно усмехнулись.

— Да какая разница, ей и одной хватит, — Борька злобно хохотнул. — Она всё равно слишком зашуганная, никому ничего не вякнет.

Гриша вздрогнул и нервно затянулся сигаретой, стряхнув пепел прямо на пол.

— Из церкви не вылезает, говоришь, — пробормотал он. — И когда тогда? Рано утром она ещё дома, вечером уже приходит обратно. А днём как-то не комильфо по окнам лазить. Заметят.

— А я вот думаю, — Валёк поднял мутный взгляд, — может, всё-таки ночью. Пока спит. Мешок на голову и пусть сидит. Со страху может сама отрубится, нет – так отрубим. Узнать, она нас не узнает.

— Точно! — Борька ткнул в него пальцем. — Вот ты, Валюха, голова.

— Да вы оба рехнулись, — Гриша встал, качнулся и опёрся на стену. — Водки перепили. Девчонку не жалко?

Он подошёл к окну, отодвинул край грязной занавески и уставился в темноту. Улица была пуста, только фонарь у подъезда еле разгонял мрак.

— Давай, не гунди… — буркнул Валёк. — Ничего с ней не будет. Испуг и недочёт икон. Ещё натаскает. Иконки то поди там приличные будут.

Они с Борькой переглянулись. В глазах, мутных и красных, на мгновение промелькнуло что то жадное, хищное. В комнате повисла тишина, ещё более гнетущая, чем прежде. Лампочка мигнула, отбрасывая на стены уродливые тени. Где то за стеной заскрипели половицы, будто кто то ходил наверху. Все трое невольно подняли головы, прислушиваясь.

— Ладно, — Борька резко встал, чуть не опрокинув стул. — Пошли ещё возьмём. А там посмотрим.

Он схватил пустую бутылку и направился к двери. Гриша и Валёк молча поднялись следом. Дверь за ними хлопнула, оставив комнату в полутьме, где только пепел на столе медленно оседал, кружась в слабом сквозняке.

03.34
Борька с трудом выпрямился, опираясь на край стола. В комнате было душно, пахло перегаром, табачным дымом и чем то кислым. Гриша и Валёк храпели в соседней комнате: один свалился прямо на раскладушку, второй – на грязный усыпанный непонятными пятнами матрас. Борька только махнул рукой, пусть спят. А ему нужно было проветриться, но ноги едва держали.

Он налил себе остатки водки из бутылки, но пить не стал. Покрутил стакан в руках, глядя на мутную жидкость. В голове шумело, мысли путались. В тишине раздался стук. Борька вздрогнул. Стук повторился. Негромкий, но отчётливый.

«Кого ещё чёрт принёс?» — подумал он, хмурясь.

Медленно поднялся, сделал пару шагов к двери. В груди неприятно заныло.

— Кто там? — хрипло спросил Борька, прислонившись к косяку.

— Это я, — донеслось из за двери. Голос был ровный, спокойный, знакомый. — Открой, нужно поговорить.

Борька замер.

— А… ты. — растерянно протянул он, невольно отступая на шаг. — Чего так поздно?

— Ну, вижу свет в окне горит, значит не спишь, — прозвучало в ответ. — Открой. Это важно.

Борька помедлил, потом повернул ключ в замке и приоткрыл дверь, свет из которой только слегка мазнул по мраку подъезда, оттеняя силуэт.

— Ну? — Борька попытался придать голосу уверенности. — Чего надо?

Раздались неторопливые шаги – два вперёд, чтобы просунуться в дверную щель.

— У-у, опять бухаешь, — лёгкий наклон головы, внимательный прищур, — Завязывал бы ты, а то как Ленке покажешься?

— Ленке? — Боря тут же изменился в лице, забыв о прежней подозрительности, распахнул дверь, пропуская внутрь. — Она тут? Приехала?

Неспешные шаги рассекли кухню, за ними вторила тяжёлая поступь Борьки.

— Встретились на рынке, — пальцы лениво скользнули по засаленному столу без капли брезгливости, — Сказала, что скучает. Но боится возвращаться. Сам знаешь, почему.

— Я… я брошу пить. Правда брошу, — зачастил он так, будто перед ним уже стояла Ленка, — Увидишь, скажи ей, что я не пью. — он сбросил со стола пустые бутылки, те разбились, звонко задребезжав, — С этой секунды не пью.

В ответ получил только натянутую улыбку. Ему явно не верили.

— Сколько раз уже ты это обещал? — горькие нотки проскользнули в голосе, — Она вернётся, а ты ей новый фингал вместо букета подаришь?

— Так… вот не надо, — Борька нахохлился, даже голос погрубел, — Не лезь в нашу жизнь. Если и получала, то за дело.

И снова улыбка в ответ.

— А ты когда-нибудь получал?

Мужчина моргнул, не совсем понимая.

— В смысле?

Тяжёлый вздох, скрип стула. Ленивые шаги навстречу.

— В смысле, когда тебе в таком случае воздастся за «дела»?

Тот нервно усмехнулся.

— Ты чего, совсем уже…

Но договорить он не успел. Что-то острое вонзилось в живот, плотно зацепилось и поползло вверх. Мужчина был слишком пьян, чтобы понять, что произошло. Алкоголь притупил боль и что страшнее, притупил реакцию. Когда он махнул рукой, пытаясь отбиться, нож уже покинул тело, и кровь хлынула из раны. Он осел на пол, выпучив глаза, не ожидая такого предательства.

— За что? — только и успел спросить он перед тем, как в глазах окончательно потемнело.