Зашей грехи мои. Глава 2

Утро пришло серым и мокрым.

Свет пробивался сквозь мутное окно, размытый туманом, который всё ещё висел над землёй тяжёлым одеялом. Где-то за стеной глухо зашумели трубы – сосед сверху включил воду. Люся открыла глаза не от будильника. Проснулась за минуту до него, как и всегда. В комнате было прохладно. Голова гудела. Когда девушка села на кровати, нашарив поблизости шерстяную шаль, закуталась в неё. Лампадка давно погасла – Люся часто оставляла её на ночь, чтобы было спокойнее. Кромешная темнота всегда вгоняла в тревогу.

Девушка перекрестилась. Шёпотом прочитала утреннюю молитву. Голос был хриплым, слова привычно складывались в знакомые фразы, но где-то на середине мысли сбились. Она вспомнила, что придётся помогать отцу Георгию. Поняла, что совсем не хочет. А внутри посыпается то самое чувство, когда как в детстве не хочешь идти в школу из-за тяжёлой контрольной.

— Прости, Господи, — пробормотала она и вернулась к молитве, стараясь думать только о словах.

Нельзя так думать. Всегда нужно помогать. Всегда нужно хотеть помогать.

Ванная встретила запахом сырости и старой сантехники. Люся умылась ледяной водой. Слишком тщательно. Тёрла щёки, шею, руки, пока кожа не покраснела. Потом замерла, глядя в мутное зеркало. Из него смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами, искусанными губами и напряжёнными плечами. Волосы, собранные в тугой пучок, делали лицо ещё острее.

«Так надо», — сказала она себе даже не зная на что конкретно.

И вышла.

На кухне уже ждал травяной сбор. Сестра Мария из церкви наказала ей заваривать ромашку с мятой и зверобоем от тревоги, от бессонницы, от дурных мыслей. Люся поставила чайник, достала глиняную кружку. Пока вода грелась, съела кусок чёрного хлеба с постным маслом и запила его стаканом воды.

— Благослови, Господи, — сказала она, поднося кружку с отваром к губам.

Он пах травами и мёдом, которого девушка добавила всего половину ложки – сестра Мария уверяла, что немного можно. Люся пила медленно, глядя в окно. Двор был пуст. Фонарь у подъезда погас, ведь уже серело. Где-то вдалеке лаяла всё та же собака. Всегда лаяла, когда кто-то проходил мимо забора.
Позже девушка наспех оделась. Тёмная длинная юбка, свитер с высоким воротом, старый платок, который мать носила ещё до того, как уехала. Пальто висело на крючке. Люся накинула его, проверяя сумку.

— Готова, — сказала себе.

На улице было по-обыденному сыро. Туман уже начал рассеиваться, но воздух всё равно оставался тяжёлым, холодным, липким. Разбитые тротуары хлюпали под ногами. Старые хрущёвки стояли серыми коробками с чёрными провалами окон. Не все проснулись, не все хотели просыпаться в принципе.

Люся шла привычным маршрутом. Мимо продуктового магазина, где тётя Зина уже открывала дверь, звеня связкой ключей. Мимо детской площадки с ржавыми качелями, где никто не играл уже много лет, разве только алкаши, что уснули под качелями, не дойдя до дома. Мимо старого колодца, заколоченного досками, где как она слышала, лет десять назад утонула девочка. Дальше улица, где жил Борька.

Она не любила этот переулок. Здесь всегда пахло перегаром и мочой. Половина квартир пустовала, жильё считалось аварийным, кого-то переселили, кто-то остался. Окна в некоторых квартирах были заклеены газетами, а у подъезда вечно торчали подозрительные личности, находящие убежища в заброшенных квартирах. И обычно это были либо пьяницы, либо наркоманы. И в том, и в том случае контингент малоприятный. Люся обычно эти дома проходила быстро, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. Но сегодня, видимо, был иной случай.
Она заметила ещё издалека. У дома стояла скорая, полицейские машины и толпа. Небольшая, человек пять-шесть. Старушки, мужик в рабочей куртке, какая-то женщина с ребёнком на руках. Все смотрели на подъезд, откуда то и дело выходили люди в форме. Люся замедлила шаг. Сердце неприятно кольнуло.

— Господи, — прошептала она, — что случилось-то?

Она подошла ближе. Старухи оглянулись на неё, узнали, закивали.

— Людмила! — прошамкала тётя Маша из соседнего подъезда, кутаясь в драный полушубок. — Людмила, беда-то какая!

— Какая? — Люся подошла к толпе, чувствуя, как внутри растёт неприятная догадка.

— Борьку убили, — глухо сказал дядя Коля, бывший железнодорожник, который каждое утро выходил на улицу с папиросой. — Ночью. Федька сказал.

Люся перекрестилась. Борька. Пьяница, дебошир, которого ещё вчера видела у магазина со своим собутыльником. Она не раз встречала его у церкви – он иногда заходил, пьяный в стельку, и начинал что-то кричать про бога, пока отец Александр не выпроваживал его. Грешник. Неисправимый. Но смерть – это всё равно смерть.

— А как убили-то? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Старухи переглянулись. Тётя Маша зашептала, почти касаясь губами уха Люси:

— Федька сказал – глаза зашиты. И рот. А ещё руки сложены, как на молитве, и ладони сшиты. Кровь-то, кровь какая! Чёрная вся…

Люся отшатнулась. В горле пересохло.

— Что значит – зашиты? — переспросила она, хотя прекрасно поняла. — Кто?

— А кто ж его знает, — дядя Коля сплюнул в сторону. — Маньяк какой, говорят. Нелюдь.

Люся не знала, как реагировать. Подобные зверства казались такими далёкими, лишь чей-то фантазией, в сюжетах закрученных детективов. Но в реальности… тем более в их городке.

— А друзья его тоже? — спросила она, стараясь отогнать мысли. — Они же с ним всегда вместе.

— Да в ментовке они, — буркнул дядя Коля. — Уже забрали, упитые в стельку, ничего не помнят. Только Борькина смерть, не на их руках, и дураку понятно. Эти черви иглу-то в руках когда держали в последний раз. Носки свои дырявые зашить не могут, а тут – вот такое вытворить, ага, конечно…

— Вот ведь напасть-то, — прошептала женщина, укачивая ребенка на руках. — Теперь и выходить страшно.

Люся оглядела толпу. Людей прибавилось. Из соседних домов. Они подходили, стояли, сбившись в кучки, будто боялись отойти друг от друга. Кто-то курил, кто-то крестился, кто-то просто молчал, глядя на дверь подъезда.

И тут она заметила. Тот незнакомец. Он стоял в стороне, рядом с участковым Федей. Точно он. В тёмном пальто, с круглыми очками на переносице. Говорил тихо, но уверенно жестикулируя. Федя слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Выглядело как опрос. Но зачем Феде его о чем-то спрашивать?

Люся нахмурилась. Что он здесь делает? Не дожидаясь ответа, она сделала шаг, потом другой. Обошла толпу, приближаясь к ним. С каждым шагом волнение внутри росло. Она не знала, что скажет. Не знала, зачем идёт. Но ноги сами несли вперёд.

— Федя, — окликнула она.

Участковый обернулся. Низкий, плотный, с красным лицом и вечно усталыми глазами. Увидел Люсю, кивнул.

— А, Людмила. Утро доброе… ну, в общем утро.

— Что тут случилось? — спросила она, хотя уже знала.

— Убили человека, — коротко сказал Федя, оглядываясь на подъезд. — Расследование идёт. Не волнуйся, у вас там всё тихо?

— Да, всё в порядке, — ответила Люся и перевела взгляд на незнакомца. Тот смотрел на неё спокойно, чуть склонив голову. Вблизи он оказался ещё более усталым. Пальцы стучали по мятой пачке сигарет, под глазами тени, щетина. Очки блестели в утреннем свете, но за стёклами взгляд был цепким.

— А вы… — начала она.

— Илья, — представился он. Просто. Без лишних деталей.
— Неместный?

— Приехал недавно.

— По какому делу?

— Наследство, — он чуть улыбнулся, но улыбка не затронула глаза. — Дом бабушки. Так получилось, что долго стоял пустой, вот решил заняться.

— Вы вчера были в церкви, да? — уточнила Люся, и это прозвучало почти обвинительно. — Кажется, я вас видела.

Он не отвёл взгляд.

— Был. Давно не заходил, решил заглянуть.

Федя кашлянул, явно не понимая, что происходит. Но продолжать разговор не дали. Дверь подъезда открылась, и двое санитаров вынесли носилки, накрытые белой простыней. Тело было длинным, тяжёлым – простыня облегала очертания, скрывая детали. Толпа загудела. Кто-то ахнул, кто-то перекрестился. Старухи зашептали молитвы.

Федя торопливо шагнул к носилкам.

— Стойте, — сказал он санитарам. — Я только одним глазком. Надо ещё кое-что проверить.

Он приподнял край простыни. Люся увидела только мельком. Серое лицо. Отёкшее. И нити – чёрные, грубые, проходящие сквозь веки, сквозь губы. Глаза закрыты, кто-то специально сшил их, чтобы больше никогда не открывались.

Она отвернулась, зажмурилась. Внутри поднялась тошнота. Пальцы сами собой сложились в крестное знамение.

— Господи, упокой душу раба твоего, — прошептала она. — И прости нас, грешных…

Но когда открыла глаза, заметила, как Илья осторожно склонился, тоже пытаясь заглянуть под приподнятое покрывало. Не отвращение. Не ужас. А холодное, внимательное изучение.

Санитары накрыли простыню и понесли тело к машине. Федя отошёл, вытирая лоб платком. Люся стояла, чувствуя, как дрожат колени. Илья достал сигарету, закурил. Глубоко затянулся, выпустил дым в сырой утренний воздух.

— Страшная смерть, — сказал он, глядя на удаляющуюся машину.

И Люсе показалось – или в его голосе действительно не было ужаса? Только усталость. И что-то ещё. Что-то, что она не могла определить. Пока. Толпа медленно расходилась. Кто-то плакал, кто-то молчал. Люся стояла, не зная, что делать. Церковь ждала, но ноги не слушались. Илья не докурил, бросил окурок, растирая подошвой.

— Вы в церковь? — спросил он, глядя на неё поверх очков.

— Да, — настороженно ответила она, смотря на его пальцы, которые всё ещё вертели пустую пачку.

— Проводить? А то, смотрю, у вас тут опасно.

— Если хотите, — коротко бросила она куда-то под ноги и двинулась вперёд, не дожидаясь мужчину.

Внутри шевельнулось знакомое чувство. Подозрение. В чём конкретно понять она не могла. Пока. Мужчина двинулся за ней, и они пошли вместе по мокрым улицам мимо чахлых двухэтажек. Туман постепенно таял, вися между домами тяжёлыми рваными клочьями, но упрямо цеплялся за ветки старых яблонь, за крыши машин, за плечи прохожих. Люся шла быстро, держась на шаг впереди, будто показывала дорогу, хотя смысла особо не было – церковь видно издалека. Илья не обгонял, не пытался поравняться.

Тишина была неловкой, тяжёлой. Люся чувствовала её каждой клеткой. Не знала, что думать. Зачем он её провожает? Вежливость? Или что-то ещё? Мужчина казался слишком спокойным для человека, который только что видел труп.  Как он вообще там оказался?

Украдкой взглянула на него. Он смотрел вперёд на церковный шпиль, который виднелся над крышами. Пальто было расстёгнуто, из-под ворота виднелась серая водолазка, цепочка с военным жетоном. Илья снова достал сигарету, уже из новенькой пачки, закурил, и ветер понёс дым в сторону, в туманную пустоту улицы.

— Давно вы здесь живёте? — вдруг спросил он, переведя на неё взгляд.

Люся помедлила, решая, стоит ли отвечать. Хотя чего скрывать?

— С рождения.

— А сейчас? Одна?

— Одна, — ответила она коротко.

Не стал спрашивать про родителей. Не уточнил, где мать, где отец. Люся была ему за это благодарна. Другие редко отличались чувством такта. Тут любили сплетни, даже если те не имели ничего общего с правдой. А этот просто кивнул, принял, пошёл дальше. Неловкая тишина вернулась на место. Только лужи хлюпали под ногами, ветер шуршал мокрыми листьями, которых на деревьях почти не осталось.

— Вы знали его? — снова заговорил Илья. Люся на мгновение замерла. — Убитого.

— Не знала. — Она покачала головой. — То есть… знала, кто это. Все здесь всех знают. Но никогда с ним не общалась. Он… — девушка запнулась, подбирая слово. — Неприятный человек... был.

— В каком смысле?

— В прямом. Пьяница. Жену бил, пока та не сбежала. Постоянно дебоширил со своими дружками. Как напьются – крики, ругань, окна бьют. Хороший человек бы так не поступал.

Она сказала это и сама поняла, как резко прозвучала. Осуждающе. Илья заметил – она видела по лёгкому движению бровей. Но ничего не сказал. Только выпустил дым в сторону.

— А недоброжелатели у него были? — продолжил он. — Конкретные? Кто-то, кто мог желать ему смерти?

Люся насторожилась. Вопросы шли один за другим. Как будто он что-то вынюхивал. Она уже начинала чувствовать себя на допросе в классических детективных сериалах.

— Я не знаю. Я же с ним не общалась. Может, и были. Наверняка, он многим жизнь попортил. Но чтобы убить… — помолчала, обдумывая. — Если бы его бутылкой по голове стукнули – одно дело. Но чтобы рот и глаза зашивать…

Она не договорила. Перед глазами снова мелькнуло серое лицо, чёрные нити, стёкшие веки. Её передёрнуло.

— Это совсем бесчеловечно, — подытожила Люся.

— Согласен. Очевидно, что убийца не поленился. Зашивать – это время, усилия, инструменты. Значит, для него это имело смысл. Посыл. Вы не находите?

Девушка молчала, чувствуя, как внутри растёт липкое беспокойство.

— Религиозный посыл, — пояснил он, снова поднимая глаза на мрачные купала церкви. — Руки, сложенные в молитве…  Вы, как человек церкви, должны понимать связь.

Она нахмурилась.

— И к чему вы ведёте?

Илья всё же прибавил шаг, поравнявшись. Взглянул на неё, позолоченная оправа снова сверкнула на свету.

— Нет у вас в церкви каких-нибудь фанатиков? Людей, которые воспринимают веру слишком… буквально? Которые могут решить, что они вправе судить?

Люся замерла. Вопрос прозвучал оскорбительно.

— Я не знаю, — сказала она, и голос прозвучал холоднее, чем хотелось. — Я человек нелюдимый. Мало с кем в церкви общаюсь. Но из тех, кого знаю… точно таких нет.

Илья посмотрел на неё внимательно. Секунду. Другую.

— Хорошо. Извините, если вопрос показался грубым. Просто пытаюсь понять мотивы. Это слишком чудовищно.

Они снова шли молча, но теперь настроение сменило неловкость на напряжение. Люся чувствовала, как он всё ещё смотрит краем глаза, боковым зрением, тем особенным взглядом, который невозможно поймать. И это раздражало. Пугало. Заставляло сжимать ремень сумки так, что он трещал. Церковь была уже близко. Колокол ударил, и звук поплыл над городом, над туманом, над мокрыми крышами. Низкий, протяжный, нагнетающий. Дающий разрешение всему городу вдохнуть новое утро.

Люся перекрестилась.

— Вот мы и пришли, — выпалила она, замирая у ворот. — Спасибо, что проводили. Дальше я сама.

Илья кивнул. Но уходить не спешил.

— Я тоже зайду, — обнадёжил он. — Если не против.

Люся посмотрела на него с ещё большим подозрением.

— Зачем?

— Поговорить с отцом Александром, — ответил он, поведя плечом. — Вчера я узнавал про архивы. Моя бабушка служила в этой церкви когда-то давно, хочу найти что-то о ней. Батюшка сказал, что она вела учетные записи. Хочу посмотреть.

Люся вздохнула, как бы то ни было, возражать она не могла.

— Как хотите. — она сорвалась с места, посеменив к церкви, — Я тоже сегодня буду в архиве. Отец Георгий просил помочь.

— Надо же, какое совпадение, — Илья улыбнулся и пошёл за ней.