Глава 10 Первый разговор

Покои, отведённые Милане, были на втором этаже дворца — небольшая комната с видом на тихий внутренний сад. Между деревьями поблёскивала вода небольшого пруда, а вечерний ветер едва шевелил густую листву. Ночью сад менялся: дневная зелень становилась тёмной, почти чёрной, а вода в пруду отражала звёзды так чисто, что казалась отдельным небом, упавшим на землю.

Милана сидела у открытого окна, не в силах уснуть.

День был слишком насыщенным, чтобы тело согласилось остановиться: фараон, советник с его улыбкой-маской, пир, музыка, десятки взглядов, среди которых она с трудом отличала любопытство от вражды. День оставил после себя столько впечатлений, что сознание никак не могло обрести покой — как бывает после трудного экзамена, когда всё уже закончилось, а мысли продолжают возвращаться к каждому ответу.

За окном раздались шаги.

Она не вздрогнула — кажется, уже привыкла к тому, что мир здесь полон неожиданных появлений.

— Не спишь, — сказал Хоремхеб. Не вопрос — наблюдение.

Он стоял у входа в сад, в простой одежде, без оружия — впервые она видела его без наручей воина, и от этого он казался моложе, человечнее.

— Не могу, — призналась Милана. — Слишком много всего за один день.

— Могу присесть? — Он указал на скамью у пруда.

— Это твой дворец, — заметила она. — Странно спрашивать разрешения у гостьи.

— У жрицы Хатхор есть привилегии, — сказал он, садясь. — Даже от сына фараона.

Они помолчали. Вода в пруду тихо шевелилась — едва заметно, от ночного ветра, и звёзды в ней дробились и собирались заново.

— Я пришёл не просто поговорить, — сказал Хоремхеб наконец. — Хочу задать тебе вопросы. Не для двора, не для Небвера. Для себя.

— Допрос?

— Если хочешь — называй так.

Милана посмотрела на него.

— Хорошо, — сказала она. — Спрашивай.

— Кто ты на самом деле? — спросил он первым.

Прямой вопрос, без обходных путей — как и всё в нём.

Милана подумала, прежде чем ответить.

— Учительница, — сказала она. — В моём времени, в моём мире. Я учу детей литературе. У меня есть подруга, квартира, привычки, которые мне самой не всегда нравятся. Я не жрица и не богиня. Я просто оказалась здесь — и сама не понимаю, как и почему.

— Но скарабей выбрал тебя.

— Видимо.

— Это ничего не значит?

— Значит, наверное, что-то значит, — сказала Милана с лёгкой усмешкой. — Но я не знаю, что именно. Я каждый день надеюсь, что пойму чуть больше, чем вчера.

Хоремхеб посмотрел на воду.

— Я не верю в богов, которые выбирают людей наугад, — сказал он. — Если ты здесь — значит, есть причина. Просто мы её не знаем.

— Звучит как утешение.

— Я предупреждал, что не умею утешать.

Она тихо улыбнулась — впервые с момента приземления в этом мире улыбка вышла лёгкой, без напряжения.

— Тогда позволь мне спросить тебя, — сказала она. — Почему ты пришёл на испытание? Скажи мне правду.

Хоремхеб молчал долго. Достаточно долго, чтобы Милана поняла: ответ есть, просто его трудно произнести.

— Потому что я устал, — сказал он наконец. — Устал от советников с их интригами, от жрецов с их пророчествами, которые удобно объясняют всё, что им выгодно. Я солдат. Я верю в то, что вижу — мечи, стены, людей, которые держат слово или не держат его. — Он посмотрел на неё. — А ты появилась — необъяснимо, без объяснений, без выгоды для себя. И я хотел увидеть: ты обман, как все остальные здесь, или ты настоящая.

— И что ты увидел?

— Я увидел человека, который вошёл в темноту, не зная, выживет ли, — сказал он тихо. — Это нельзя сыграть.

— Расскажи мне о себе, — попросила Милана. — Не про военачальника. Про человека.

Хоремхеб чуть нахмурился — видимо, такой вопрос задавали ему нечасто.

— Что ты хочешь знать?

— Всё, что захочешь рассказать.

Он посмотрел на пруд.

— Моя мать умерла, когда мне было десять лет, — сказал он наконец. — Вторая жена фараона, не главная — поэтому я не наследник трона, никогда не был и не буду. Меня растили военные наставники, не дворцовые учителя. Я раньше научился держать копьё, чем читать папирусы.

— Это тебя злит?

— Раньше злило, — сказал он. — Теперь я думаю иначе. Трон — это клетка из золота. Я видел, как отец медленно умирает под её весом — каждый день, годами, окружённый людьми, которые улыбаются ему в лицо и считают дни до его смерти за спиной. — Он покачал головой. — Я предпочитаю поле боя. Там хотя бы враг честен в своей враждебности.

Милана смотрела на него — на этого человека, который говорил о смерти отца и предательстве двора с тем же спокойствием, с каким говорил бы о погоде, но в глазах его, если смотреть внимательно, пряталось что-то гораздо более глубокое, чем он позволял увидеть окружающим.

— Тебе одиноко, — сказала она. Не вопрос. Наблюдение — то же самое, каким он начал разговор.

Хоремхеб посмотрел на неё резко — как будто она задела что-то, спрятанное глубоко.

— Возможно, — сказал он после паузы. — Я не привык, чтобы это замечали.

— Я учительница, — сказала Милана мягко. — Я очень часто смотрю на детей и вижу, кто из них одинок, даже когда они смеются громче всех. Это профессиональная деформация.

— Ты считаешь меня ребёнком? — В его голосе была тень иронии.

— Я считаю, что одиночество не зависит от возраста, — сказала она. — Только от того, есть ли рядом кто-то, с кем можно быть самим собой.

Хоремхеб долго молчал.

— А ты? — спросил он наконец. — Ты одинока? Там, в своём мире?

Вопрос застал её врасплох — она ожидала чего угодно, но не такой прямоты в ответ.

— Да, — сказала она тихо, удивившись собственной честности. — Наверное, да. У меня есть подруга, работа, которую я люблю. Но что-то всегда было... не на месте. Как будто я жду чего-то, чего сама не могу назвать.

— И что ты ждала?

Милана посмотрела на него — на это резкое, открытое лицо в свете звёзд, отражённых в водах пруда.

— Не знаю, — сказала она честно. — Может, узнаю здесь.

Они сидели молча — но это молчание было другим, чем то, с которого начался разговор. Не напряжённым, не выжидающим. Спокойным. Таким, какое бывает между людьми, которые только что сказали друг другу что-то важное и теперь дают этому осесть.

— Знаешь, что странно? — сказал Хоремхеб наконец.

— Что?

— Я знаю тебя меньше двух дней. А чувствую, как будто... — Он замолчал, словно сам не верил тому, что собирался сказать.

— Как будто? — подтолкнула Милана тихо.

— Как будто узнаю что-то, что давно забыл, — сказал он. — Глупо звучит.

— Не глупо, — сказала она. — Я чувствую то же самое.

Их взгляды встретились — и на этот раз ни один не отвёл глаз первым.

В этой тишине, среди звёзд, упавших в воды пруда, и запаха ночных цветов, было что-то хрупкое и новое — то, что ещё не имело названия, но уже не могло быть незамеченным.

Хоремхеб первым нарушил момент — встал, слишком быстро, как человек, испугавшийся собственных чувств.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он. — Завтра двор будет следить за каждым твоим шагом. Аменхотеп не оставит тебя в покое.

— Спасибо, что пришёл, — сказала Милана, тоже вставая.

Он кивнул, на секунду задержал взгляд на её лице — дольше, чем требовалось для простого прощания, — и пошёл к выходу из сада.

У двери он обернулся.

— Дочь Хатхор, — сказал он, и в его голосе было что-то новое — мягкость, которой не было раньше.

— Да?

— Меня зовут Хоремхеб, — сказал он. — Не сын фараона. Не военачальник. Просто Хоремхеб. Запомни это.

Он ушёл.

Милана осталась одна в саду, глядя на пруд, где звёзды продолжали свой тихий, бесконечный танец.

Скарабей на её груди был тёплым — но не таким, как в момент перехода. Теперь его тепло было тихим и ровным, словно откликалось на что-то, что только начинало зарождаться в её сердце.

Она прижала ладонь к амулету и долго смотрела на ночное небо — на звёзды, которые через три тысячи лет станут совсем другим небом, над совсем другим морем.

— Хоремхеб, — повторила она тихо, пробуя имя на вкус. — Запомню.