Мона Лиза

(ФИЛОСОФСКАЯ НОВЕЛА)

«Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».
Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц
________

Когда мне стукнуло 6 лет, я поступила в музыкальную школу в Москве. Мы пришли с мамой на перекличку и нам сказали, что нашу учительницу зовут Морохова Светлана Павловна. Когда мы шли по длинному коридору школы, я вдруг увидела прелестную женщину, красавицу, выпорхнувшую, словно бабочка, из двери одного из классов. До сих пор помню свое впечатление от этой совершенной кукольной красоты: высокая, статная, с буйными каштановыми кудрями до плеч, с большими глазами, точеным носиком и пухлыми губками, в ладном сиреневом костюмчике, точно подогнанном под ее фигуру, она неслась по коридору на изумительно прекрасных ножках совершенной формы. Я ахнула и остановилась пораженная до глубины души. Но мама потянула меня за руку и мы пошли дальше искать свой класс.

Но, увидев нашу учительницу, я обиделась - потому что подумала, что мне нарочно подсунули самую неказистую и облезлую. Я тогда ничего не понимала во "взрослой красоте", однако сразу увидела, что училка похожа на Мону Лизу, репродукция которой висела у бабушки на стене и ужасно мне не нравилась. Мона Лиза казалась мне старой, "облизанной" и "масляной". А моя училка была точь в точь как эта Лиза. Только живая. Такая же гладкая, "масляная" и "облизанная". И голос у нее был "лизов" - такой тихий и безжизненный, что больше походил на шепот, чем на голос.

Я решила, что Светлана Павловна "ленивая". Она вальяжно раскинулась на кресле, закинув ногу на ногу, и,  расслабленно свесив длинные прозрачные пальцы тонкой кисти со стола. Глаза у нее слипались от скуки. Ей было неинтересно разговаривать с нами. Скучно смотреть на нас. Движения у нее были медленные и тянущиеся, а полузакрытые глаза медленно двигались из стороны в сторону. Мне показалось, что она хотела спать и потому ждала, чтобы родители и дети, которые то и дело заходили в класс и выходили из него, поскорее исчезли. Я почему-то решила, что Светлана Павловна похожа не только на Мону Лизу, но еще и на "родину", которая вроде как есть, но в то же время ее никто не видел. Она где-то тихо существует, ничего не делает и просто спит. А люди ходят по этой "родине", занимаются какими-то своими делами и им все равно есть она или нет.

Я представляла это странное существо, о котором в детском саду пела песню, в виде гигантской бесцветной женщины, лежащей поперек страны в глубоком сне. Так, в моем детском представлении старая картина Леонардо да Винчи, понятие "родина" и неприятное впечатление от сонной "музыкальной училки" странным образом слились воедино и перепутались. Но об этом я не думала. Все, что не вмещалось тогда в мою детскую голову, я отсылала на задворки сознания. И там в пыльных сумерках склада ненужных вещей бестрепетная Мона Лиза в обнимку с "родиной" и пучеглазыми средневековыми дамами из маминого альбома репродукций, застывали в состоянии фантастической ирреальности. 

Гораздо позже я поняла, что Светлана Павловна обладала редкой и даже изысканной, "леонардовской" красотой. Она и правда была какая-то "средневековая", словно сошедшая со старых полотен. Дома у нас хранилось много альбомов с репродукциями и я, листая огромные глянцевые страницы этих "фолиантов", видела множество жутких плоскогрудых женщин в остроконечных головных уборах, с огромными лысыми лбами, без бровей и ресниц, застывших у окон или на балконах своих дворцов. Все они были странно белолицые и мне это не нравились. Мона была такой же - большелобой, безбровой, безресничной и неприятной.  Оттого в первый день моего знакомства с музыкальной училкой я и устроила в классе дикий скандал с криком: "Не хочу к этой, хочу к той, которая в коридоре!".

К "той" в класс я все-таки попала - она вела у нас хор. А Светлана Павловна осталась моим учителем по фортепиано. Мне с ней всегда было трудно и неудобно. Я,  по своей детской наивности, была уверена, что причиной тому - моя нерадивость и училкина "старость", из-за которой она не могла быть "живой", как все нормальные люди. Светлана Павловна казалась мне старухой, хотя было ей не больше 26 лет. Но "древность" буквально пёрла из нее и подавляла мою неокрепшую впечатлительность. Мне даже казалось, что Мона не может жить простой обычной жизнью, как все нормальные люди и ее странное существование может протекать только в особых условиях. Эти условия представлялись мне в виде пыльной "полки", на которой стояли в ряд древние и никому не нужные статуэтки.

Мона была странная и жутко замедленная. Оттого-то я и передвинула ее на уровень абстрактных смыслов, хотя ничего в этом тогда еще не понимала. Она была для меня чем-то вроде "богини-матери", не касающейся ногами земли, ко всему безразличной и, тем не менее, ужасной. Сидя в дальнем конце класса в кресле за столом, она умудрялась обучать меня игре на фортепиано дистанционно. И только пару раз за три года подошла ко мне вплотную, когда показывала, как надо ставить руку на клавиши. Я мгновенно зажалась, перестала дышать и, словно черепаха, ушла в свой панцырь в то время, как она показывала своей прозрачной рукой в кольцах, как надо  сгибать пальцы и держать кисть. Я почему-то страшно боялась Моны и была даже рада, что она сидит далеко от меня, по обыкновению, спустив голенища сапог до пола.

Ноги у нее были странные - вырезные и затейливые. Но мама говорила, что они красивые и что вся Светлана Павловна очень эффектная и загадочная. Но я видела только одно - что она не настоящая - не мертвая, но и не живая. Ей было все равно, слышу я ее шепот или нет, КАК я играю, О ЧЕМ думаю. У нее была длинная лебединая шея в коричневых родинках, светлые волосы, зачесанные на прямой пробор и забранные назад, и очень тонкая талия. Когда она вставала со своего кресла, то шлепала голенищами расстегнутых сапог по паркету и покачивала бедрами. Я ее ненавидела. И, похоже, она знала, что я ее ненавижу. Но какое ей было до этого дело.

На занятия к Моне я всегда приходила ранним утром первой. Она медленно расстегивала свои сапоги, садилась за стол и, в то время, как я играла гаммы, неторопливо подводила глаза, губы, пудрилась. Когда я переходила к пьесам, она начинала тщательно расчесывать волосы перед зеркалом и укладывать их в прическу, изредка шепча мне указания. Ее тихий голос заглушался моей игрой и я не понимала ни одного ее слова и потому просто отбывала каторгу у рояля. Приведя себя в порядок, Мона величественно уплывала к подруге Катерине в соседний класс. Я знала, что там они, хихикая и фыркая,  будут сплетничать "о мужчинах" и "интригах". Они то шептались, то взвизгивали, а иногда чем-то громко возмущались.

Когда мой урок подходил к концу, Мона томно вплывала в класс, делала запись в дневнике и я уходила,  с облегчением выдыхая зажатый в груди воздух. Разве могли мои родители знать, какую тяжелую драму переживает их дочь?  Учится ребенок в хорошей школе и пусть себе учится.

Но однажды мое терпение лопнуло и я решительно заявила маме, что больше к Моне не пойду. Лучше совсем брошу школу. И тогда мама пошла к директору просить, чтобы меня перевели к другому педагогу. А директор, послушав мою игру, взяла меня к себе в класс и только тогда я узнала, что такое настоящий учитель. Ирина Ивановна была подлинной - веселой, подвижной, увлеченной и тоже красивой. Вокруг нее алмазной пылью сверкала волшебная аура музыкального мира, в которой мы, ее ученики, чувствовали себя посвященными в тайну.

А Мона... обиделась. Однажды она подловила меня в школьном коридоре, прижала к стене и спросила, шепча в самое моё лицо свои почти беззвучные слова:

- Почему ты от меня ушла?

Я молчала. Я была ребенком и ничего не могла объяснить.

- Почему?, - настойчиво спрашивала она. - Что я тебе сделала?

Я вырвалась из ее рук и убежала. Откуда я знала, что да почему? Потом, при встречах с ней в коридорах школы я до пятого класса испытывала суеверный ужас и пряталась в туалете, скрестив пальцы. Стоило мне завидеть вдали ее маленькую гладкую змеиную головку на длинной шее и волнующуюся талию, как я тут же бросалась наутек.

Сейчас я уже могу объяснить то, что происходило со мной в детстве и чего я не могла понять тогда. Мое детское достоинство было поругано. Учитель не видел во мне человека. Я была для Моны всего лишь досадной вещью, возникшей на ее пути. Изо дня в день, входя в класс, она брезгливо обходила меня, пытаясь соприкасаться со мной по минимуму. Иначе говоря, она целых три мрачных года вытирала о меня ноги. А потом жаловалась маме, что я мало занимаюсь, или что у меня исцарапаны руки - поэтому я плохо играю на учетных выступлениях. А я была чувствительным ребенком, который если и не понял, то почувствовал суть этого человека, имя которому было РАВНОДУШИЕ и ЛЖИВОСТЬ.

Когда в детстве ребенок сталкивается с каждодневной и бессмысленной ложью взрослого, это становится для него травмой на всю жизнь. Мама рассказывала мне, что когда она была пятилетней девочкой,  то постоянно писалась в постель из-за того, что не могла проснуться ночью. Бабушка повела ее к доктору и тот, равнодушно осмотрев ее, сказал: "Лентяйка она у вас большая. Не хочет вставать в туалет. Поднимайте ее сами". И тогда мама подумала: "Взрослый, а врет". И этот маленький  эпизод запомнился ей на всю жизнь.

Такие вещи из детства человек помнит всегда. А если даже и не помнит, то все равно они так или иначе определяют его судьбу, отношение к людям и вещам. В детстве ребенок получает много ярких и незабываемых впечатлений. Но самые запоминающиеся - это первые встречи с красотой и уродством.

Однажды, читая книгу Астрид Линдгрен о ее детстве, я нашла рассказ о том, как она впервые встретилась с красотой. Гуляя по парку ранним утром, она набрела на расцветший за ночь куст шиповника, который вызвал у нее такой взрыв восхищения, что она потеряла сознание. "Это было самое сильное, самое неподражаемое впечатление от красоты в моей жизни", - написала она позже.

Я свое первое впечатление о совершенной красоте получила от учительницы по хору, которую встретила в коридоре. Но в тот же самый день мне было явлено и первое впечатление об уродстве и скрываемой изнанке жизни. В тот день меня настигло понимание о том, что человек может быть красивым и в то же время отвратительным. В один день я испытала сразу два потрясения и через врата, которые образовали две этих женщины - прекрасная и уродливая - я вошла в сознательную жизнь.

Увы, мой "блистательный мир" был омрачен темным пятном Моны Лизы, которая не только пренебрегала мной, но еще и неправильно поставила мою руку. Более того, она невероятно зажала и закомплексовала меня. Мой второй преподаватель - Ирина Ивановна - годы потратила на то, чтобы растормошить меня, достать из состояния панического ужаса перед фортепиано, воспитать во мне исполнительский кураж и любовь к сцене. Именно она и затем третий педагог уже в консерватории сделали из меня настоящую пианистку, в то время как Мона Лиза  изо дня в день распинала мою душу и зарывала мой талант в землю своим чудовищным безразличием ко всему, кроме себя.

Я ничего не могла сказать о ней маме. А мама не знала, что происходит со мной и почему я плохо занимаюсь, хотя любила музыку до самозабвения. Она спрашивала меня: "Почему ты так долго мусолишь только одну пьесу? Другие дети играют много, а ты свою "Сломанную куклу" треплешь уже полгода"... А я угрюмо отмалчивалась и была уверена, что это происходит оттого, что "я просто плохо занимаюсь и потому меня ненавидит учительница". А ведь мое естество в первый же день встречи с учительницей дало мне понять, что Мона Лиза - это не просто преподаватель музыки, а то самое "темное пятно", которого я истинктивно испугалась. Но что мог объяснить шестилетний ребенок взрослым, которые посчитали его крик капризом?

Я начала осознавать яму, в которую попала, только к третьему классу. К тому времени я уже научилась рассуждать и делать выводы из своих раздумий. Вот тогда наконец я собралась с силами, чтобы сказать себе, что плохая не я, а равнодушная Мона. И всё сразу встало на свои места. Я ушла от нее, с отличием закончила школу, участвовала во многих исполнительских конкурсах и легко поступила в консерваторию. 

Позже я узнала, ЧТО значит впечатление ребенка, когда он видит то, чего не видят взрослые. Потому что он, в отличие от них, еще живет интуицией, которая дарит ему яркие и незабываемые мгновения истины. Так, Софья Ковалевская, будучи маленьким ребенком, увидела свою судьбу в цифрах, которыми в дни ремонта маляры оклеили стены детской страницами из учебника математики. Увидев их, Соня обомлела и в этот миг стала математиком.

Маленький Петя Чайковский потерял сознание от восторга в оперном театре, слушая оперу Глинки "Жизнь за царя". А еще раньше, когда он впервые услышал фортепиано на музыкальном вечере дома, с ним случился нервный срыв, когда он схватился за голову и закричал: "Музыка у меня здесь! Она не дает мне покоя!" Так он стал композитором.

В книге японского исследователя-буддиста Сэкида Кацуки я наткнулась на интересное объяснение феномена НЕПОСРЕДСТВЕННОГО ВИДЕНИЯ, которым, в отличие от взрослых, обладает ребенок. Кацуки пишет, что для понимания процесса ВОСПРИЯТИЯ человека, следует оперировать понятиями нэн — неуловимым квантом мышления, аналога которому нет в западной психологии.

Когда обычный человек на что-то смотрит, то ПЕРВОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ буквально влетает в него без всяких интерпретаций - это первый нэн сознания, вызывающий ЧИСТОЕ ВОСПРИЯТИЕ. Он обычно производит сильное впечатление, граничащее с потрясением ("неожиданное явление чего-то"). Потом тут же автоматически включается второй нэн, когда человек интерпретирует увиденное ("Ага, залаяла собака"). А третий нэн наступает, когда впечатления первого и второго нэнов обобщаются и выводится ОБЩИЙ ИТОГ. И в конечном итоге получается, что человек осознает только ТРЕТИЙ НЭН, ПОДСТРОЕННЫЙ К КОНТЕКСТУ СОЦИАЛЬНОЙ ЖИЗНИ ("Залаяла собака соседа, но она не опасна и можно идти дальше").

У детей третьего обобщающего нэна нет, а второй еще не окончательно сформировался. Поэтому ребенок воспринимает мир без фильтов и напрямую - первым нэном. Оттого впечатления его столь яркие, насыщенные, детализированные  и запоминающиеся. Однако он не может объяснить себе, что именно он видит и потому вынужден оперировать понятиями "хочу" - "не хочу".

ВИДЕНИЕ ПЕРВЫМ НЭНОМ близко к тому, что на Востоке называют "блистательным миром" - состоянием чистого, безоценочного интуитивного сознания, которого буддисты добиваются годами долгих тренировок.  А дети такими рождаются. Они смотрят на мир глазами своего подлинного, еще не загруженного социальными масками «я». И когда сильные впечатления входят в резонанс с их сверхчувствительной, подвижной психикой, они могут входить в состояние потрясения. Но именно по этой причине Иисус Христос в своих проповедях постоянно повторял: "Будьте, как дети".*
________
* Эта мысль зафиксирована в Евангелии от Матфея (глава 18, стих 3): «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное».
________

Повзрослев, я узнала, что первая реакция первого нэна всегда безошибочна и точна, потому что это голос божественной интуиции. Взрослые люди обычно отмахиваются от нее, перескакивая к третьему нэну, и ждут логических интерпретаций, которые усыпляют их бдительность: «Не торопись, сначала узнай человека, а потом суди». Но в действительности стоит доверять именно первой вспышке, потому что это реакция не ума, а Духа.

Вспоминая прошлое, я много раз удостоверялась в том, что интуиция никогда меня не подводила. Сейчас я уже приспособилась к ее молниеносным проявлениям и научилась видеть подлинные «скульптуры духа» людей сквозь любые маски. Наш внутренний радар умеет мгновенно считывать чужую суть — будь то мимолетный, недобрый "стальной блеск глаз" коллеги, за которым последует предательство, или «скользкая, вязкая неуверенность» мужчины, спрятанная за внешним лоском и решительностью, в которого опрометчиво влюбляешься вопреки предупреждению внутреннего голоса.

Сейчас я твердо знаю, что первый нэн всегда дает исчерпывающее представление о человеке, мгновенно снимая с него фальшивые покровы. Он подобен молнии: эта вспышка понимания длится лишь краткое мгновение - долю сеукунды - а потом безжалостно утилизируется интерпретацией и обобщением, которые являются грубыми фильтрами социального масочного восприятия. Но мы, к сожалению, привыкли верить только фильтрам разума, напрочь забывая о безошибочном «разуме сердца».