Балбес

В одной тихой деревне люди завели котёнка — мышей ловить. Не то чтобы старики, но уже близки они были к тому, что «старостью» зовётся, когда жизнь медленно клонится к закату. Дети давно переехали в город, там обжились и родили им внуков. Поэтому назовём их просто: Дед и Бабка.

Так и жили: двое пожилых, да маленький серый комочек.

Дед по утрам уходил на работу, а вечером, выпив, становился тяжёлым и раздражительным. Кошачье создание только отпинывал да отшвыривал, с отборным матом:

— Куда полез, ...! Совсем ...?! А ну ..., пошёл ... отсюда! Я те ноги-то повыдёргиваю!

Котёнок постепенно приноровился по вечерам ни под руку, ни под ноги Деду не попадать, только если случайно выйдет. Потому со временем Дед больше замахивался с грубым окриком, но доставал редко.

Бабка же, женщина набожная и простая, искренне считала, что всякое животное — не более чем скотина, поэтому нет у них ни души, ни имени. Матом кота почти не ругала — грех. Разве что иногда в сердцах вырвется крепкое словцо. А в основном причитала по-своему:

— Эх, поганец ты мой усатый! Сколько можно-то, а? Всю кровь мне уже выпил, бессовестный!

Гоняла его обычно бытовыми предметами: веником, шваброй, черенком — чем под руку попадётся. Порою больше для «порядку», чем от «сердцу».

А бывало, котёнок нашкодит, ну там: молочко прольёт, рыбьи кости по избе растащит, на стол запрыгнет — так Бабка с руганью и причитаньями на него кинется, а он — под кровать или ещё куда в укромное местечко. Но Бабка не будь дурой! — хвать что-нибудь продолговатое и давай котика из укромного места выковыривать.

Поскольку была она женщиной тучной, то охнув, плюхнуться на колени, кряхтя, перегнуться в пояснице, упереться одной рукой в пол, заглянуть под кровать или иную мебель, а второй рукой орудовать скалкой, желая выудить «наглого паразита», — всё это представляло трудную физическую работу. Лицо наливалось кровью, как свекла. Дыхание становилось тяжёлым и порывистым, с тихим пыхтением отдельных фраз.

— Ох, грехи мои тяжкие… Послал Господь наказание… Вылезай, вылезай, проклятый!

За все эти трудности коту приходилось сносить двойное наказание.

После каждой экзекуции у Бабки подолгу тряслись руки и не отпускала одышка. И, конечно, кот был единственным виновником Бабкиной усталости и ухудшенного самочувствия. Поэтому она, присев на табуретку и понемногу отходя, корила его всяческими упрёками:

— Беда хвостатая… Из-за тебя, поганца, всё здоровье потеряла. Вот… опять давление скачет… Добился своего, окаянный?!

А кот, уже привыкший, тихо сидел в своём укрытии, пережидая бурю.

В таких условиях суровой, беспросветной забитости кот рос и укреплялся и, возмужав, продолжал жить в тех же условиях — в полутени, на стороже, готовый к обороне. Всё это наложило на характер бедного животного отпечаток скрытности и несправедливой ущемлённости.

Однажды, что случалось очень редко, скажем, где-то раз в полтора-два года и при этом, как всегда, неожиданно, — нагрянули дети с внуками. Повидаться, погостить пару дней, вкусить деревенской свободы, одним словом, — «оттянуться». Ещё только в воротах завиделись — а уже всё наполнилось шумом, смехом и той самой лёгкостью, которой так не хватает старому дому.

Ну, само собой: «что» да «как»? Шутки, предвкушение застолья, шашлыков, баньки, пьяного веселья.

Внуки сразу:

— Ой, мам, смотри — Киса!!!

И к Дедке с Бабкой:

— А как его зовут?

А те и ответить-то не знают как. Замялись.

— Да он у нас глуповат, — растерянно улыбнулась Бабка. — Как ни старались его к имени приучить — всё бесполезно. Не признаёт.
— Хотели Барсиком назвать, — с ходу выкрутился Дед.
— Ага, — подхватила Бабка, — а толку-то? Не отзывается.
— Барсик, Барсик! — просипел Дед нарочито ласковым голосом, растянув рот в кривой улыбке.

Кот с презрением проигнорировал, глядя куда-то в сторону курятника. Только чуть хвостом дёрнул.

— Вот видите, — развела Бабка руками. — Ничего не понимает.

Но внуки быстро выяснили, что это было неправдой. Уже через полчаса они в восторге бегали по двору и кричали:

— Балбес! Иди сюда, Балбес!
— Сволочь, ау! Ты где, Сволочь?!
— Эй, Дурачок, иди молочка попей!
— Молочка для Дурачка! Молочка для Дурачка!
— Ха-ха-ха! — смеялись дети.

И, что удивительно, — на все эти имена кот прекрасно откликался. Сначала он выглядывал осторожно, но с видимым интересом. В глазах его появился какой-то новый блеск. Он словно ожил и, казалось, был даже признателен детям, за то, что те обращались к нему по именам без привычной грубости. Он не прятался, по своему обыкновению, не убегал, а позволял детям гладить себя и делать с собой всё, что придёт им в голову: таскать в коробке, пеленать в одеяло, сажать за игрушечный столик, примерять старые детские шапочки. А когда дети нашли пожелтевшую газету, смяли её бантиком и привязали верёвочку — кот совершенно потерял голову. Эта шуршащая игрушка стоила того, чтобы носиться за ней целый день. Он прыгал и кувыркался, не помня себя, падал на спину и ловил лапами шелестящий бантик.

В эти дни он был по-настоящему счастлив…

Но гости уехали. Захлопнулась калитка, стих смех, и игрушечная газета, вымокшая под утренней росой, так и осталась лежать в траве. Кот подошёл, понюхал её, тронул лапой — она больше не шуршала.

***

На сколько ещё имён кот мог бы откликаться — остаётся только догадываться. Точно известно про «Дармоеда». Потому что Бабка журила им кота каждый раз, когда он лакал из блюдца молочко. Вот и сейчас, налив молока, она пробормотала:

— Иди пей, Дармоед… Скотина неблагодарная…

Кот, сидя на подоконнике, обернулся на голос, посмотрел на неё отсутствующим взглядом и снова уставился в окно.

Он глядел на пустой серый двор.