Али-Баба через призму метафизического капитализма

За окном офиса класса «А» в «Багдад-Сити» плыл тяжелый, янтарный смог, похожий на испарения свежего абрикосового кальяна. Али-Баба сидел в кресле из кожи девственных антилоп и смотрел на три дольки апельсина, лежащие на хрустальном блюде от Baccarat.

Его халат от Brioni был расстегнут на три пуговицы. В голове, уставшей от котировок, шевелилась одна и та же липкая, как финиковый сироп, мысль.

— Главное, — тихо сказал Али-Баба, обращаясь к пустоте, — это ведь... богатый, помоги бедному. Сытый, накорми голодного. Холодного обогрей. В этом же весь софт, вся прошивка нашей реальности. Почему они не понимают?

Из тени дорогого персидского ковра, где стоял скрытый терминал квантового шифрования, бесшумно соткалась Фатима. На ней был строгий деловой хиджаб с едва заметным логотипом McKinsey. Глаза её светились той особенной, ледяной пустотой, которая бывает только у людей, прочитавших все тома Бодрийяра и вовремя зафиксировавших прибыль в биткоинах.

— Али, радость моя, — её голос прозвучал как шелест новых стодолларовых купюр. — Твой гуманизм — это просто устаревший интерфейс. Ты путаешь субъект и предикат. Кто такой «бедный»? Это не тот, у кого нет динаров. Бедный — это тот, у кого заблокирован доступ к когнитивному слою пещеры «Сим-Сим». А пещера — это не склад с золотом. Это облачный сервер, генерирующий симулякры материального благополучия. Касым думал, что золото реально. И где теперь Касым? Его фрагментировали на четыре пакета акций и делистинговали с рынка бытия.

— Но ведь люди голодают! — Али-Баба прижал руку к груди. — Настоящие люди, на улицах!

— Люди на улицах, — подала голос Зейнаб, бесшумно вошедшая с золотым подносом, — это всего лишь трафик, Али. Наш лид-магнит.

Зейнаб занимала пост директора по комплаенсу. В руках она держала ту самую деревянную мерку. Теперь она была покрыта слоем нано-меда, улавливающего цифровые отпечатки любого, кто пытался прикоснуться к чужому бюджету.

— Мы кормим их, — продолжала Зейнаб, — чтобы конвертировать их голод в наш социальный капитал. Сытый человек перестает генерировать экзистенциальный протест. Сытый человек — это безопасный человек. Твоя заповедь «сытый накорми голодного» — это не благотворительность, это инвестиция в стабильность нашей операционной системы. Если система рухнет, Хасан и его сорок цифровых кочевников снова перехватят контроль над трафиком.

Али-Баба вздохнул, взял дольку апельсина и медленно разжевал её. Вкуса не было. Был только сильный, концентрированный аромат маркетингового симулятора «Свежесть Востока 2.0».

В этот момент на стеклянной стене офиса вспыхнула проекция. Это был Хасан — точнее, то, что от него осталось после кадрового дефолта. Его аватар, сгенерированный нейросетью в образе сурового мужчины с голосом Армена Джигарханяна, хрипло произнес:

— Слышишь, Али-Баба... У вас там, в совете директоров, тепло, да? Апельсины кушаете? А у моих пацанов в кувшинах — системный кризис ликвидности. Операторы задыхаются без подпитки. Мы подаем на вас в суд высшей инстанции. Твой папаша, может, и судья, но...

— Твой папаша судья — съешь апельсин, Хасан, — мягко прервала его Фатима, даже не оборачиваясь к экрану.

Экран моргнул и погас. Проекция схлопнулась в сингулярность. Подрывная стратегия коммуникации сработала мгновенно, превратив экзистенциальную угрозу Хасана в дешевый мем для локальных чатов.

В кабинет вошел слепой сапожник Мустафа, ведя на поводке огромного, полумеханического пса. На глазах Мустафы была повязка с надписью «Оракул B2B».

— Я сшил то, что было разорвано, — прошамкал старик, протягивая руку за расчетом. — Но помните, Али-Баба: когда сытый кормит голодного, он кормит не человека. Он кормит ту пустоту внутри человека, которая в следующий миг заставит его купить новую обувь, чтобы идти искать твою пещеру. Круг Сансары — это просто хорошо отлаженный конвейер по производству дефицита.

Мустафа забрал свои два динара, которые Зейнаб бросила ему на ковер, и исчез, оставив после себя слабый запах дешевого клея и дорогой интуиции.

Али-Баба посмотрел на Фатиму. Она улыбалась — той самой улыбкой, которой улыбается чеширский кот, точно знающий, что кота давно нет, а осталась только капитализация его бренда. Она выиграла эту игру не потому, что была умнее, а потому, что поняла: в этом мире побеждает тот, кто первым успевает переписать условия договора, пока остальные спорят о смысле слов.

— И все-таки, — тихо сказал Али-Баба, глядя на заходящее солнце Багдада, которое казалось огромным золотым динаром, падающим в прорезь копилки горизонта. — Богатый - помоги бедному. Сытый - накорми голодного... Ведь если мы этого не сделаем, зачем тогда вообще открывался «Сим-Сим»?

— Чтобы мы могли позволить себе эту дискуссию, Али, — ответила Фатима и нажала кнопку «Купить» на терминале, скупая остатки фьючерсов на кунжутное масло.