Ненужный балласт

Гур не был человеком, но и обычной куклой его нельзя было назвать.
Сотканный из лоскутков старой ткани, скреплённый мелкими пружинками и увенчанный головой из прозрачного стекла, за запертыми створками которой тикало крошечное часовое сердце, он странствовал по мирам в поисках ответов на вопросы, которые другие даже не решались задать.

Однажды его шестерёнки замедлились, и Гур обнаружил себя посреди удивительного пейзажа. Земля здесь состояла из упругого, пружинящего мха, а небо напоминало разлитый малиновый кисель.
Это была Страна Бо.

Бо — существа круглые и невероятно подвижные — походили на огромные, раскрашенные во все цвета радуги поплавки. Они не ходили и не летали, а мерно покачивались вверх и вниз, издавая мягкий ритмичный звук: «Бо, бо».
Жизнь здесь была легка, пока в неё не вмешивалось то, что сами бо называли Обузой.
Гур присел на край валуна, поправил крошечный жилетик и стал наблюдать.
К нему подкатился самый старый бо по имени Плю. Его бок был покрыт сеточкой трещин, а покачивался он едва-едва, почти касаясь мха.
— Ты выглядишь неподвижным, — проскрипел Плю. — В твоей голове слишком много контуров. Они цепляются за обиды, а это самый верный способ упасть на дно.

Гур быстро подружился с местными жителями. Особенно ему полюбился молодой, яркий бо по имени Шмя. Он подпрыгивал выше всех, запускал в небо огромные мыльные пузыри и громче всех радовался новому дню.
Но однажды случилось непоправимое.
Гур, пытаясь рассмотреть устройство неба, нечаянно задел локтем любимую хрустальную розу Шмя. Она жалобно звякнула и рассыпалась на сотни мелких осколков. Это была не просто вещь — семейное эхо Шмя, согревавшее его длинными вечерами.

Мир замер. Шмя внезапно замолчал, и его бирюзовый бок на глазах потемнел.
Он больше не отзывался мягким «бо». Бумс! — и Шмя тяжело опустился на мох, безутешно заплакав.
— Ты сломал моё эхо! — пророкотал Шмя, и его голос больше не напоминал весёлую пружинку.
— Я не хотел, мой круглый друг, это вышло случайно... — Гур прижал руки к груди, где испуганно затрепетали шестерёнки.

С этого дня Страну Бо словно подменили. Обида Шмя оказалась заразительной: другие бо начали вспоминать прошлые проступки. Сиреневый бо вспомнил, что Жёлтый пять лун назад не так на него посмотрел, а Розовый затаил злобу за то, что у Зелёного пузыри получались круче.

Один за другим бо переставали прыгать. Они тяжелели, темнели и врастали в землю. Вскоре Страна Бо превратилась в долину неподвижных, угрюмых валунов.
Гур понимал: его стеклянная голова и часовой механизм не выдержат этого гнетущего безмолвия. Он пошёл к старому Плю, который сидел в глубокой яме, вырытой под весом собственных многовековых обид.
— Как вернуть им лёгкость? — спросил Гур. — Я попросил прощения, но Шмя даже не хочет меня слушать.
Плю тяжело вздохнул, издав звук перенапряжённой струны:
— Просить прощения — это лишь половина пути, доступная тому, кто ранил.
Но главное решение принадлежит тому, кого ранили. Учись прощать сам и научи их — в этом спасение собственного поплавка. Пока Шмя держит обиду, он носит в себе груз, который тянет его на дно. Ему кажется, что он наказывает тебя, но на самом деле он хоронит себя.

Чтобы найти противоядие, Гур отправился в Страну Одной Слезы.
Путь был долог и труден, но часовое сердце двигало его вперёд.
Там, среди безмолвных соляных скал, он нашёл чистый кристалл — без единого изъяна и без острых углов.

Вернувшись, Гур подошёл к почти чёрному Шмя. От прежнего весельчака осталась лишь тень.
— Шмя, — тихо сказал Гур, протягивая кристалл. — Я не могу переписать прошлое и склеить розу. Но посмотри на себя: ты запер себя в клетке из-за моей ошибки. Этот кристалл почти ничего не весит, потому что в нём нет памяти о зле.
Возьми его.

Шмя посмотрел на прозрачную грань кристалла и увидел в ней своё искажённое обидой, угрюмое отражение. Он ужаснулся. Неужели этот мрачный, вросший в землю камень — тот самый Шмя, который умел прыгать почти до облаков?
Чистая круглая слеза покатилась по его боку и упала на кристалл.
— Я... я устал быть тяжёлым, — прошептал Шмя.

И в этот миг произошло чудо, возможное только в Стране Бо.
Чернота начала спадать с него, как сухая шелуха. Прежний бирюзовый цвет вернулся с такой силой, что заслепило глаза. Шмя издал оглушительный, ликующий возглас: «Бо-о-о!» — и взмыл в малиновое небо так высоко, что едва не задел солнце.

Увидев это, другие бо начали переглядываться, и панцири обид на них стали трескаться.
— Я прощаю тебя за пузыри! — крикнул один.
— А я тебя за толчок! — отозвался другой.

Земля задрожала от канонады лопающихся обид. Долина снова наполнилась оглушительным, радостным перестуком, ритмичным покачиванием и смехом.
Бо снова обрели лёгкость, осознав: простить — значит сбросить ненужный балласт.

Гур стоял на вершине холма. Его часовое сердце тикало ровно и спокойно, пружинки больше не скрипели. Он вытащил из кармана маленький путевой дневник и вывел на чистой странице своим изящным, угловатым почерком:
«В Стране Бо я узнал великую истину. Обида — это камень, который ты поднимаешь с земли и носишь в собственном кармане, надеясь, что его тяжесть накажет твоего обидчика. Но тяжелее от этого груза становится только тебе.
Учись прощать не потому, что другие заслуживают прощения, а потому, что ты заслуживаешь лёгкости».

Он закрыл дневник, застегнул жилетик и, сделав лёгкий прыжок, отправился навстречу новым мирам.
А позади, в лучах заходящего солнца, сотни разноцветных поплавков взлетали ввысь, свободные от земного притяжения.