Последнее слово

В исходе сентября тысяча восемьсот какого-то года, когда берёзовые перелески в наших краях уже тронулись позолотой, а воздух по вечерам становился так чист и звонок, что за две версты было слышно, как скрипит телега у переезда, мне довелось сидеть на веранде в имении усадьбы Холодец.
Хозяин её, старинный мой приятель Пётр Платонович— человек ума тонкого, но с лёгкой чудинкой в характере — бережно наливал в гранёные рюмки домашнюю настойку на брусничном листе.
Разговор наш, начавшийся с видов на урожай, незаметно съехал на тайны человеческого естества. Тут-то Пётр Платонович и поведал мне историю, от которой веет не то мистицизмом, не то страшной медицинской былью.

— Ты помнишь, — начал он, глядя на угасающую за прудом зарю, — покойного племянника моего, Валерочку? Каков был малый! Росту богатырского, лицом чистый ангел, а память имел такую, что наизусть цитировал целые главы из Спинозы и Аристотеля. Ему пророчили великую кафедру в университете.
Разум его был как алмаз — острый, холодный.
Но случилась с ним беда. Не чахотка, не дуэль, не вино. Губителем его стало слово.

Летом Валерочка увлёкся изучением старинных рукописей и отправился в глухие дебри. Там, в скиту, среди мхов и вековых елей, скрывался некий старец Иоанн — мужик из беглых. Говорили про него, что он знает такое слово, которое может человека враз лишить греховных помыслов, да только он отнимал у людей что-то ещё.

Валерочка, как человек науки, над этими бабьими сказками смеялся.
Он приехал к Иоанну с намерением разоблачить шарлатанство.
Они просидели в бревенчатой избе всю ночь. О чём они спорили — бог весть.
Но только на рассвете Валерочка вышел оттуда бледный, с остановившимся взором, а старец Иоанн лишь перекрестил его в спину и молвил: «Иди, барин.
Ты искал предел мысли — ты его нашёл. Слово сказано, назад его не поворотишь».

Когда Валерочка вернулся в Холодец, мы сначала ничего не заметили.
Напротив, он казался на редкость здоровым. Щёки горели румянцем, аппетит отменный, он мог колоть дрова часами и не испытывал ни малейшей усталости. Физически – расцвет исполина.

Но в нём поселилась жуткая, тихая перемена. Разрушалась не плоть.
Мозг.
Сначала он стал забывать имена собственные. Скажет, бывало:
— Передай мне... ну, то, чем хлеб режут.
Ему подают нож. Он смотрит на него с таким глубоким, мучительным удивлением, словно видит впервые.

Потом из его памяти стали выпадать отвлечённые понятия. Разучился понимать, что такое «справедливость», «вчера», «честь». Помню, как-то за чаем я заговорил о политике и упомянул слово «государство». Валерочка вдруг побледнел, схватился за голову и прошептал:
— Дядюшка, умоляю, не говори этого. Это слово... тяжёлое. Оно падает мне в голову и давит там всё, как камень.

Это не была обычная глупость или сумасшествие. Нет! Его разум буквально растворялся под воздействием какой-то внутренней ржавчины. Тот внутренний червь, которого заронил в него старец своим «словом», методично рушил саму связь мыслей.

Вызвали доктора из губернии — немца, человека строгих материалистических взглядов. Тот долго выстукивал Валерочку серебряным молоточком, слушал пульс, заглядывал в зрачки.
— О, майн готт! — развёл руками доктор. — Физически этот молодой человек может пережить нас всех. Сердце — как часы, лёгкие — как кузнечные меха.
Но у него внутри происходит процесс, медицине неведомый. Такое ощущение, что его мыслительные центры стираются, как грифельная доска, которую моют мокрой губкой.

К зиме Валерочка полностью потерял человеческую речь. Но как странно это было! Перед нами сидел прекрасный, цветущий Аполлон, сильный, статный, с кротким, ангельским взглядом. Он не буйствовал, не плакал. Просто... вернулся в состояние младенчества.
Перестал узнавать книги. Огромная библиотека, бывшая некогда его гордостью, теперь вызывала лишь детский интерес: он любил гладить кожаные переплёты и слушать, как шуршат страницы.

В один из зимних дней, когда за окном выла вьюга, Валерочка подошёл к окну, посмотрел на падающий снег, улыбнулся ясной, безгрешной улыбкой и вдруг отчётливо произнёс последнее оставшееся у него слово:
— Бело...
Это было всё. Больше ни единого звука из его уст никто не слышал.
Он прожил в таком состоянии ещё несколько лет — бездумный, сильный, прекрасный, как мраморная статуя, пока внезапный удар не прекратил это странное существование.

Пётр Платонович замолчал. В темноте едва светился огонёк его трубки.
В саду глухо стукнуло упавшее яблоко.
— Вот тебе и сила слова, — тихо добавил он. — Мы привыкли думать, что болезнь — это когда плоть гниёт. А ведь бывает недуг страшнее: когда слово, как духовный яд, проникает в извилины, не трогая тела, и выпивает человека изнутри, оставляя лишь пустую, прекрасную оболочку.