День харчей

На экране моего ноута появилось изображение кухни. Стол, пустой стул, за ним белели ящики подвесных шкафов с железными ручками. В левом углу надпись: «Присоединяйтесь к трансляции. Нас семь человек».



— Херня какая-то, — подумал я.



В это время что-то зашумело, и в экран вползла спина, наполовину закрытая синей майкой-алкоголичкой — такой, с узкими плечами и большим вырезом у горла. Обладатель спины что-то искал под столом, из-за которого периодически вытарчивала его бритая макушка.



Вообще я не люблю смотреть на «творчество миллионов» и предпочитаю исторические передачи, или на худой конец познавательные, где умный ведущий задаёт умному собеседнику неумные вопросы, а тот пытается на них ответить так, чтобы любой слушающий и смотрящий ощутил себя полным идиотом. Ну, или передачи про текущую обстановку, но это всё повергает в уныние, а уныние портит мне настроение. А если у меня оно испорчено, то я его порчу другим. В общем, замкнутый круг.



А тут, значит, алгоритмы не нашей программы мне подкинули вот это.



Бритая макушка ещё какое-то время прыгала то вниз, то вверх, сопела, кряхтела и наконец вынырнула. Из-за стола показалось широкое круглое лицо, немного навыкате большие глаза, пухлые губы и небольшой, явно не греческий, вздёрнутый нос. Простое такое лицо. Оно одновременно было и радостным, и грустным, и сосредоточенно-туповатым.



— Простите, подписчики и гости моего канала, что заставил вас ждать, — сказало лицо в камеру и уселось на стул, заполняя собой пустующее пространство. Откуда-то на столе появились тарелки с нарезкой, бутылка и кострюля.



— Вот вы меня всё время спрашиваете в комментах, когда Лёша будет есть суп харчо. И вот. Я решил приготовить харчо. Название мне понравилось, и готовится просто. Тем более что харчи — так в старину наши предки называли еду. Итак, объявляю сегодня День харчей!



Я уже хотел было отключить трансляцию, чтобы не видеть этого очередного горе-кулинара. Но тут он улыбнулся и посмотрел в камеру. И я вдруг увидел его глаза — чистые, синие-синие. И мне, человеку, который пытается понять этот мир, стало интересно. Как у банального туповатого пельменя с двойным подбородком может быть такой умный, проницательный взгляд, приковывающий к себе? Это явно диссонировало с кухней, кострюлей и майкой.



И я присоединился к трансляции.



— Итак, — вещал кулинар, — для приготовления харчей нам нужен самый главный ингредиент.



Он сделал чеховскую паузу, нагнетая интригу.



— Самый главный ингредиент, — повторил он, заставляя семерых следящих за ним людей объединиться в едином порыве угадать этот ингредиент.



В чат посыпались сообщения:



— Привет всем. Я из Тюмени.

— Привет из Махачкалы.

— Рис?

— Макароны?

— Чай?



Я тоже написал: Вода?



— Нет, — довольно улыбаясь, сказал Лёша, с каким-то брезгливым сожалением глядя на строчки чата. — Что вы как маленькие? Рис, макароны, чай… Харчи — это древняя еда. Наши предки не знали ни риса, ни макарон. У них была картошка. Картошка, мать наша, без неё мы бы загнулись ещё где-то в средних веках.



Он с видом победителя выудил из-под стола несколько небольших серых клубней.



— Вот она, наша чернозёмная картоха, — с гордостью, торжественно объявил Лёша. — Чистить будем. Все вместе. Прямо сейчас.



— Лёша, а харчо же с рисом и с мясом. И грузинское блюдо, — написал кто-то из Махачкалы.



А я припомнил, что на Русь картошку завезли при первом Петре, и написал:



— Картошку на Русь завёз Пётр Первый.



Лёша хмуро уставился на экран. Его умные глаза на секунду потухли, но тут же вспыхнули с новой силой. Он наклонился к веб-камере почти вплотную, так что стали видны поры на вздёрнутом носу.



— Слушай, Махачкала, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты сам-то харчи свои грузинские ел? Нет? То-то. А я ел. Не харчо, а харчи — разницу улавливаешь? У бати. Он на Севере харчи делал. С картохой. Потому что настоящие харчи — это когда душу вкладываешь, а не рисовую крупу. Понял?



В чате повисла пауза.



Лёха продолжал:



— Вот товарищ пишет, что картошку привезли во времена Петра Первого. С этим я не спорю — привезли тогда. Но есть стали гораздо раньше.



Он ухмыльнулся.



— Был такой варяг Лейф Счастливый, родственник нашим князьям. Так он и Америку открыл, и картоху на Русь привёз. Вот как оно. А уж от нас в Европу её завезли, вместе с капустой. Там голод был у них, ну а Россия — щедрая душа. Так мы её им дали. А Пётр уж потом обратно завёз.



Я спорить не стал.



Чат мгновенно отреагировал:



— Картошку придумали армяне, — написал человек с ником Коньяк Пять Звёзд.



— Лёха знает, что говорит, — со смайликом написала Тюмень.



— Какие армяне? — спросила Махачкала.



— Армяне — самый древний народ! — ответил ему Коньяк.



Потом из Тюмени пришло:



— Интересно, Лёш. Я понял. Америку открыли русские. А чистить-то картоху как?



Лёша откинулся на спинку стула. Синяя майка-алкоголичка натянулась на груди. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая меняла всё лицо, делая его почти красивым.



— Сейчас покажу. Берите ножи. Есть ещё вариант — брить её вафельным полотенцем. Наши предки так делали. Ну что, давайте проголосуем. Кто за нож, кто за полотенце?



В чате начали писать.



В это время Лёша взял самую грязную картофелину, понюхал её, крякнул и поскрёб ногтем, чуть не облизал. Зрители затихли. Теперь их было уже восемь.



Чат ожил. Семь человек (уже восемь — это я, нажавший «присоединиться») зашевелились в своих углах экрана. Из Тюмени, из Махачкалы, теперь ещё кто-то из Краснодара написал «привет Лёш, привет харчам», и девушка из Саратова спросила, а можно ли вместо картошки взять топинамбур. Лёша на топинамбур даже не ответил. Он смотрел в камеру — и почему-то именно в меня.



— Так нож или полотенце? — повторил он. — Давайте, друзья мои, решайте.



Его пухлые губы шевелились, и казалось, он разговаривает сам с собой.



— Нож — это агрессия. Это мы режем, кромсаем, насилуем картоху. А полотенце — это уважение. Это любовь. Это как побриться с утра. Предки, блин, знали толк в нежности.



В чате победил нож. Семь к одному. Я хотел написать «полотенце» — ну интересно же, как им можно почистить картошку, — но рука сама нажала три буквы. В итоге полотенце предложила только та девушка из Саратова, видимо в отместку за игнорирование Лёшей топинамбура.



— Демократия, — вздохнул Лёша с такой горечью, будто речь шла о судьбе страны. — Ладно. Берём ножи. Но запомните: вы выбрали путь страданий. Наши предки бы нас не поняли. Но народ мы справедливый. Раз выбрали нож — значит, будет нож.



Он взял картофелину, поскрёб её ногтем, потом поднёс к носу опять — понюхал. Я ждал, что он её поцелует или скажет ей что-то ласковое. Вместо этого он вдруг чиркнул ножом. Кожура слетела тонкой, почти прозрачной лентой. Не лентой — стружкой. Он чистил как-то по-особенному легко: не сдирал, а именно что срезал, будто точил карандаш.



— Видали? — спросил он тихо. — Это мой фирменный стиль. Стружка тонкая, открывает грани. Фактически картошка — это же алмаз. Если её правильно зачистить, то будет бриллиант.



— Не тупите ножи. И себя не тупите, — пропел он что-то похожее на знакомую с детства песню. — Картоха — она как зеркало. Как ты к ней, так и она к тебе.



И тут случилось странное. Я сидел перед своим ноутбуком в залитой вечерним солнцем комнате, и у меня в руке не было никакого ножа. Но я отчётливо почувствовал, как мои пальцы сжимают шершавую прохладную картофелину, с твёрдыми комочками почвы. Я ощутил её земляной запах — прямо здесь, в своей чистой квартире на десятом этаже. И я знал, что если сейчас посмотрю на свои руки, то увижу на них грязную коричневую кожуру, падающую на пол.



Я смотрел в экран. На Лёшу, который спокойно, будто ничего особенного не происходило, разрезал и кидал очищенные клубни в кастрюлю с громким бульканьем.



Из Махачкалы написали:



— Лёш, а мясо когда?



Он поднял глаза — синие, чистые, умные. И улыбнулся хитро, задорно.



— Мясо, говоришь? — переспросил он. — А кто сказал, что в харчах должно быть мясо? Предки наши, может, вегетарианцами были. Мясо ж богатые ели, мясо — это дорого. Это у вас в горах мясо само на шашлык просится. А у нас деды на крупах да на картошке росли. Богатыри. Мы ж арии. А от ариев все народы и произошли.



— Шутник, — написала Махачкала.



— Все народы произошли от Ноя, — написал Коньяк, — а Ной жил на горе Арарат.



— Давай, не отвлекайся дальше, что кидать? — написал Краснодар.



В чате засмеялись. Я не смеялся. Я всё ещё магически чувствовал ту картофелину в своей руке.



В левом углу экрана надпись сменилась: «Нас 9 человек». Кто-то ещё присоединился. И все мы сейчас брали ножи. Я не видел их, но знал. И чистили картошку, и кидали её в кастрюлю. Вместе с Лёшей.



А на столе, возле его локтя, стояла бутылка. Я вчитался в этикетку. Там было написано: «Уксус столовый. 9%».



У меня пересохло в горле. Я понятия не имел, зачем в картошку уксус.



Лёша тем временем закончил с картошкой и как раз потянулся к бутылке, поднял её к свету и посмотрел сквозь неё на свою кухню, на шкафы, на чат, на меня.



— А теперь самое интересное, — сказал он. — Пока картошка будет вариться, я предлагаю выпить.



Он открыл бутылку, и тут же в его руках оказался маленький стопарик. Он подхватил его, поднёс к бутылке, налил в него содержимое, поднёс к носу и сделал глубокий шумный вдох.



— Ах! — от удовольствия Лёша закрыл глаза. — Ребяты, вы не представляете, это божественно! — наконец вымолвил он. — Это мой самогончик на орешках. Ребята-а-а… а запах!



Я судорожно сглотнул слюну.



— Записывайте рецепт. Если умеете писать, конечно. А если нет — просто смотрите. И запоминайте. Сердцем.



Хотя погодите.



Лёша поднял рюмку и протянул её к камере.



— Я хочу выпить за вас. За моих подписчиков, за моих друзей. Знаете, ведь вот живёшь так… Мне уж скоро сорок лет. Детей нет, жены нет, друзей нет, а сейчас, видимо, и работы не будет. Хрен его знает, что будет. Но вот я сейчас думаю: на хрена я живу? Зачем? Какой от меня толк, какая польза государству? И ответа нет. Не знаю.



Он смотрел в камеру ясным, незамутнённым взглядом, и в глазах читалась тоска и безнадёга.



— Не знаю, — он вздохнул. — Ну, раз живу, значит, это кому-то нужно. Значит, так нужно. А раз нужно…

Он замолчал.

И чат молчал.