Пинчук Г. С

ПИНЧУК ГРИГОРИЙ СЕРГЕЕВИЧ

Родился 4.01.1912 г. в селе Лоев Гомельской области в семье рабочего. Белорус. Окончил семилетку. Работал матросом на лайбе N 569 речфлота, а затем чернорабочим сначала в цепном, а потом в механическом цехе завода «Сатурн» в Днепропетровске.

В 1930 г. поступил в Днепропетровский железнодорожный техникум. Учился без отрыва от производства. Был секретарем бюро комсомола техникума и председателем цехового комитета профсоюза на заводе. После окончания техникума поступил на электрофакультет Транспортного института.

В РККА с декабря 1934 г. По комсомольской путевке был направлен в 11-ю Ворошиловградскую военную авиашколу летчиков, которую окончил в ноябре 1936 г. Служил младшим летчиком, а зптнм командиром звена 43-й эскадрильи 71-й авиабригады ВВС КБФ.С мая 1938 г. – старший летчик 40-й СБАП ВВС ЧФ.

Член ВКП(б) с 1939 г.

Участвовал в советско-финской войне. Был откомандирован на КБФ для перегона самолетов с авиазаводов на фронт.

С 31.12.1939 г. - командир экипажа 57-го скоростного бомбардировочного авиаполка 8-й баб ВВС БФ. Совершил 4 боевых вылета.

11.12.39 г. в первом же боевом вылете Пинчук чуть-чуть не погиб вместе с экипажем по собственной оплошности. Во время взлета он забыл перевести винты на малый шаг. Самолет не смог набрать нужной скорости и рухнул при разбеге на фюзеляж, подломив стойки шасси и погнув винты. Катастрофа не произошла лишь чудом. По счастливой случайности бомбы, подвешенные в бомбовом отсеке не сдетонировали. Однако самолет был выведен из строя.

Пинчук был отстранен от полетов, а также получил партийное взыскание. Но через несколько дней, из-за острой нехватки слетанных экипажей, вызванной большими потерями, ему все-таки разрешили летать и дали новый самолет.

2.02.40 г. в составе пары лейтенант Пинчук выполнял аэрофотосъемку объектов на территории Финляндии.

Задание было нелегким - требовалось сделать восемь заходов на цель, длина каждого маршрута составляла двадцать пять километров. При этом было необходимо выдерживать точную высоту и скорость, избегать кренов.

Во время четвертого захода, продолжая вести аэрофотосъемку, штурман капитан Харламов сбросил две бомбы. В районе цели возник пожар. А во время пятого захода они были атакованы. Самолет получил значительные повреждения.

По докладу борт-стрелка младшего комвзвода Белогурова их атаковали два финских истребителя, по которым он немедленно открыл ответный огонь. Пинчук сделал резкий разворот в сторону противника, чтобы выйти из-под прицельных очередей, рвущих плоскости и бензобаки, но финские истребители внезапно скрылись.

По финским данным СБ Пинчука был атакован над о. Суурсари истребителем «Гладиатор» Mk.II., который пилотировал лейтенант Йорн Ульрих, совершавший свой первый боевой вылет.

Ульрих приблизился к нашему бомбардировщику на расстояние 200 м и открыл огонь по правому крыльевому бензобаку. Самолет загорелся. По «Гладиатору» открыла огонь советская зенитная артиллерия. Набрав высоту, он ушел в облака и вернулся на свой аэродром.

С перебитым управлением руля высоты Пинчук развернул самолет курсом на свою территорию и попытался «сбить пламя скольжением и пикированием. Не имея возможности продолжить полет, будучи обожженным и не видя ничего перед собой из-за дыма и огня, произвел отличную посадку по командам штурмана, управляя триммерами. Самолет сгорел, штурман невредим, летчик получил ожоги лица, стрелок-радист ранен в ногу и обморозил уши[1]».

Вот как этот полет описывает Б. Соловьев: «Командир эскадрильи получил ответственное задание — произвести фотосъемку вражеского острова Н. Это было задание главного командования фронта, нужно было подготовить карты для наступления наших наземных частей в глубь страны противника. Бомбардировщики превратились в разведчиков и выполняли эту операцию, которую технически подготовил один из фотоспециалистов военно-морской авиации майор Цесарский. Необходимо было сфотографировать площадь в тылу у противника и доставить материал главному командованию. Это должно было быть выполнено во что бы то ни стало — даже ценою жизни! Задание было заранее проработано: намечен маршрут и определены ориентиры захода на цель. Ждали только хорошей погоды, и вот 2 февраля погода прояснилась. Ранним утром, перед вылетом, командир эскадрильи еще раз собрал летный состав, еще раз указал на исключительную важность порученной боевой работы.

— Во что бы то ни стало необходимо выполнить это дело! Если налетят вражеские истребители — уходите от них, но потом снова заходите на цель. Мы должны иметь полную картину укреплений на острове Н на основе вашей фотосъемки.

Задание, полученное Пинчуком и его экипажем, было трудное — нужно сделать восемь заходов на цель, проделать восемь маршрутов над целью; длина каждого маршрута двадцать пять километров. При этом надо выдерживать точную высоту, скорость, избегать кренов.

Соединение бомбардировщиков направилось к исходному пункту маршрута, где по ранее разработанному плану они разошлись поодиночке.

— Заходим на исходный пункт съемки! — крикнул штурман Харламов в трубку переговорного аппарата и нажал кнопку, сигнализируя направление.

Бомбардировщик пошел с востока на запад. Штурман производил фотосъемку. Так же, как во время пахоты одна гряда поднятой земли ложится рядом с другой, так и здесь, над вражеским объектом, одна полоса заснятой местности примыкала к другой заснимаемой полосе. Все поле вражеского объекта попадало на пленку фотоаппарата. Этим делом занимался Харламов, а Пинчук строго выдерживал скорость и направление. Порою он посматривал сквозь целлулоидные створки кабины, но не замечал в воздухе ничего подозрительного... Он нажал кнопку — и в кабине стрелка радиста загорелся огонек переговорного аппарата.

— Слушаю, товарищ командир!

— Белогуров, как жив?

— Все отлично!

— Смотри внимательнее за воздухом!

— Есть, товарищ командир!

С Харламовым разговаривать не приходилось — все его внимание было поглощено прицелом и фотоаппаратом, который приходилось порою переключать. Этот день надо как можно полнее использовать для съемки — когда еще будет такая ясная погода, когда еще будет такая превосходная видимость! Во время четвертого захода, не отрываясь от фотосъемки, Харламов сбросил две бомбы, но даже о результатах бомбардировки Пинчук пока не спрашивал, чтобы не отрывать штурмана от его напряженной, ответственной работы. В кабине Пинчука зажегся огонек переговорного аппарата — это сигнализировал стрелок-радист.

— Слушаю!

Белогуров доложил, что вдали виден самолет.

Штурман высказал предположение:

— Это, наверное, один из наших взял неточное направление и зашел в наш район фотосъемки.

Самолет скрылся.

Штурман выключил фотоаппарат — кончился пятый маршрут и нужно было заходить на очередной разворот В это время замигал красный огонек, и Белогуров крикнул в микрофон:

— Истребители!

Командир бомбардировщика сильнее стиснул штурвал. До его слуха донеслась слабая, заглушаемая ревом мотора порывистая дробь пулемета, а через несколько секунд он услышал едва различимый звук, словно разрывалось полотно. Это был треск плоскостей самолета... Вражеских истребителей не видно, но на плоскостях пробоины — следы пулеметной стрельбы противника. Пулевые пробоины возникали на баках и консолях. Пинчук взял руль на себя, и с высоты 3000 метров машина пошла еще выше. Он энергично развернулся и увидел два истребителя. Пинчук пошел на истребителей, желая поставить их под пулеметы штурмана, а затем уйти на свою территорию, так как бой с истребителями опасен для бомбардировщика, а кроме того их было два... Но истребители не приняли боя.

— Истребители ушли! — радостно сообщил Харламов.

— Наверно испугались моего разворота, — хладнокровно ответил Пинчук.

Пинчук начал осматриваться, чтобы обнаружить характер повреждений. Внезапно он увидел язык пламени, лижущий левую плоскость. Температура воды охлаждения левого мотора резко пошла вверх. «Может, это просто из-за пробоин испортился прибор» — подумал Пинчук. Но нет, и температура масла тоже стала непомерно возрастать. Левый мотор начал «чихать». С ним что-то было не ладно, но пока Пинчук не выключал его. В первую очередь, во что бы то ни стало, нужно погасить огонь! Пинчук пустил машину со скольжением на правую плоскость и, снизившись до 200 метров, сбил пламя. Атака истребителей, пулеметная дуэль, пожар — все это только заставило летчиков работать четче, энергичнее, собрать все свои силы, все возможности, чтобы выполнить боевое ответственнейшее задание. Снова Пинчук поставил самолет в горизонтальное положение, а левый мотор все больше «чихал» и совсем перестал тянуть, — командир это чувствовал по рулям управления. Пинчук выключил левый мотор и начал смотреть, нет ли огня. Огня не было. Горизонтальное положение самолета Пинчук выдерживал предельно сильным воздействием на рули. Убедившись в хорошей работе второго мотора, Пинчук с облегчением вздохнул: ничего, как-нибудь доберутся до дома и на одном моторе. Он снял трубку микрофона и крикнул стрелку-радисту

— Смотреть внимательнее за воздухом!

— Есть, смотреть за воздухом, — ответил Белогуров.

Пинчук обратился к Харламову:

— Штурман, где остальные бомбы сбрасывать будем? Давайте направление на цель!

Штурман сигнализировал направление, и бомбардировщик зашел на цель. Харламов нажал кнопку электросбрасывателя.

— Бомбы сброшены и люки закрыты, — доложил Харламов. — Можно к своим берегам! А потом снова придем на фотосъемку!

— Нет, — ответил командир бомбардировщика, — мы сейчас пойдем на съемку! Приказ надо во что бы то ни стало выполнить. Давай, повторим курс!.. 

— Есть, повторить курс!.. — И самолет направился на съемку площади противника.

Но снова вспыхнул огонек переговорного аппарата — Белогуров доложил:

— Нас атакуют истребители! Пинчук изменил направление полета.

Началась яростная воздушная дуэль. Белогуров нажал спусковой крючок и, поворачивая турель, переходя от одного пулемета к другому, отбивал метким огнем атаки истребителей. Штурман сидел скорчившись, припав к пулемету, ежесекундно готовый открыть огонь, но вражеские истребители налетали сзади, снизу...

— Саша! Не подкачай! — крикнул Пинчук по переговорному аппарату, но Белогуров и без того работал во-всю. Один истребитель был сбит — он сначала ринулся вверх с задранным носом, потом перевернулся через крыло и, кувыркаясь, полетел охваченный дымом и пламенем. Это был «Фоккер Д21». Истребители били снизу, в хвост — они заходили под мертвый конус, и их было очень трудно достать пулеметным огнем. Пули пробивали обшивку бомбардировщика, они били в кабины, изрешетили плоскости, казалось — из такой переделки едва ли удастся выбраться живыми! Загорелась правая плоскость и вспыхнул огромный огонь. Белогуров ухватился за ногу, которую словно бы кто-то насквозь прошил острым шилом, и почувствовал, как из раненой икры поползла струйка крови. У Белогурова от напряженной работы, от быстрых движений запотели очки — ему стало плохо видно. Тогда он сорвал шлем и с непокрытой головой продолжал вести воздушную дуэль на тридцатиградусном морозе. Он продолжал бросаться от одного пулемета к другому, давал очереди меткого огня, забывая о боли. И ему удалось отогнать вражеские истребители.

— Ну, теперь можно уходить! — крикнул Харламов по переговорному аппарату.

— Хорошо, давайте курс...

Штурман дал разворот на курс, и командир повел машину. А пламя на правой плоскости разгоралось все больше — и правый мотор начал выходить из строя. Вскоре он совсем сдал.

— Надо быстрее уходить! — крикнул штурман.

Пинчук ответил:

— И рад бы, да не на чем! Оба мотора выбиты!

— Тогда планируй!

— Что ж, буду тянуть, сколько удастся, а там увидим...

До берега оставалось километров десять — и за каждый километр нужно вести отчаянную борьбу. Пинчук планировал, но самолет угрожающе снижался. Дым все гуще обволакивал командира. Планировать становилось труднее. Пинчуку подумалось: «Если машина ударится о землю, может быть хоть стрелок-радист останется жив! И то было бы хорошо!». Когда самолет был на высоте приблизительно 2000 метров, снова, в третий раз, налетело на него звено вражеских истребителей. Противник открыл ураганный огонь: трассирующие, разрывные и зажигательные пули то и дело врывались в кабины командира и штурмана. Просто удивительно, что ни одна из них не ранила Пинчука и Харламова. Белогуров, забыв о своей ране, яростно отбивался, выпуская в противника одну за другой пулеметные очереди. Загорелись баки с горючим. Пинчук перекрыл магистрали, чтобы пламя не переносилось на левую плоскость. Правая плоскость бомбардировщика была целиком охвачена огнем, выбит руль глубины. Горящий самолет, у которого не работали моторы, пошел в резкое пике. Вражеские истребители ушли. Может, они сочли свою задачу выполненной до конца, увидев, что охваченный пламенем самолет пикирует, а может они боялись вблизи берега наткнуться на наших истребителей. Действительно положение экипажа самолета было отчаянное и безнадежное. Но Пинчук, задыхаясь в дыму, испытывая нарастающую боль от ожогов, все же не растерялся и, управляя триммерами, выбрал бомбардировщик из пикирования, затем снова начал планировать, стараясь посадить самолет как можно ближе к берегу. Только бы не взорвались баки с горючим! Только бы не взорвались баки!

Кабину все больше охватывало огнем и дымом. Огонь начал жечь Пинчуку руки, лицо. Командир бомбардировщика глухо застонал, укрыл голову воротником мехового комбинезона, правой рукой закрыл лицо, а левой налег на управление триммерами. Но огонь с нарастающей силой начал лизать губы, щеки, огонь спалил брови, ресницы, подбирался к вискам. В последний раз Пинчук постарался разглядеть землю, простиравшуюся внизу на расстоянии 200–300 метров, — и ничего не мог разглядеть сквозь клубы черного дыма. У Пинчука загорелся комбинезон. Было такое ощущение, словно его посадили в раскаленную печь, — и все-таки он не выпустил из рук управления триммерами, все же он порою прислушивался к голосу Харламова, который кричал в трубку микрофона:

— Гриша! Подбирай! Подбирай! Подтягивай к берегу! Гриша!

— А как я подтяну, когда моторы не работают?

— Давай, Гриша! Давай! Планируй!

И он планировал. У него уже не оставалось ни ресниц, ни бровей, спаленная нестерпимым жаром кожа на лице трескалась, и все язвительнее, все беспощаднее лизали ее языки огня, хозяйничавшего в кабине командира. Пинчук корчился на своем сиденье от нестерпимой боли. Одна мысль преследовала его: «Только бы спасти хоть часть экипажа и доставить материал фотосъемки. Только бы остался в живых хоть кто-нибудь, чтобы рассказать, что они сделали все, что могли, и боролись до самой последней минуты!..» Эта мысль подбадривала Пинчука, и хотя у него дымом разъедало глаза и невольные слезы сбегали по лицу и тут же испарялись, хотя огонь, плясавший перед его глазами, прожег перчатки и добрался до пальцев, сжимавших ручку, — все же он ни на секунду не оставлял управления триммерами. А Харламову, который оглянулся на командира бомбардировщика, показалось, что позади него сидит не человек, а живой факел. Еще бы — у Пинчука горели комбинезон и унты. Пламя хлестало его лицо, он пытался заслониться левой рукой. Пинчук, конечно, ничего не видел, но Харламов заменял ему зрение, давал курс...

— Идем правильно! — кричал Харламов. — Подтяни еще немного! Бери на себя!

И Пинчук «тянул», старался допланировать до залива, старался скорее миновать вражескую землю... Как посадить горящий самолет? Может, на крыло, — чтобы не было слишком сильного и прямого удара о землю?

— Гриша! Иди на посадку! На посадку! — крикнул Харламов в трубку микрофона.

Пинчук взял на себя ручку триммера до отказа — и самолет плавно приземлился на лед залива. Бомбардировщик сел не на шасси, а на фюзеляж. Несмотря на катастрофическое положение — отказ руля высоты, дым и пламя горящих моторов — по команде штурмана Харламова, пользуясь триммерами, Пинчук произвел блестящую посадку на лед Финского залива, — так было потам сказано в приказе командовавания, подводившем итоги этой операции. Только теперь, когда бегущую на фюзеляже машину обдало снегом, Пинчук открыл покрасневшие, залитые невольными слезами глаза. Да, посадка удачная! Он сделал все, что мог! И хотя опасность для экипажа, севшего на лед невдалеке от вражеского берега, была огромная, — все же Пинчук вздохнул с удовлетворением. Как советский летчик, как командир бомбардировщика он сделал все, что только в человеческих силах. После пробежки «на животе» самолет остановился, нагребя перед собой большую груду снега. 

Первым выскочил Харламов. Он взял с собой фотопленки, заснятые с таким трудом, с таким огромным риском для жизни! Только бы доставить этот материал главному командованию. Только бы сохранить эти фотопленки, чтобы можно было по ним составить карту для наступления наших частей!

— Вылезайте скорее! Того и гляди — баки взорвутся!

Пинчук, Харламов и Белогуров, последний с непокрытой головой, — побежали по неровному заснеженному льду и, только пробежав десятки метров, приостановились и оглянулись назад. Спасти бомбардировщик было невозможно. Пламя охватило весь самолет, беспомощно лежащий на фюзеляже; распростертые крылья ярко пылали, нарастающее пламя большими языками вздымалось в морозном, сухом воздухе; обильными, черными клубами поднимался дым. Харламов начал пригоршнями снега тушить горящий меховой комбинезон Пинчука. Но только он его потушил, как загорелся комбинезон Белогурова, и Харламов и Пинчук снегом потушили комбинезон Белогурова; но снова загорелся комбинезон Пинчука — материал так высох, что представлял крайне благодарную пищу для огня. Наконец, комбинезоны потушены и можно было продолжать путь к своему аэродрому. Товарищи отдали Белогурову свои подшлемники, чтобы хоть чем-нибудь защитить его голову от сильного мороза. Надо было обдумать свое положение.

— Есть у кого закурить? — спросил Пинчук.

— Нет, все осталось в кабине, — ответил Харламов.

— Ну, придется обойтись без курева.

Еды с собой тоже не успели взять. Харламов после небольшого раздумья сказал:

— Вот что, товарищи, если на нас нападут белофинны, будем отбиваться, — надо опробовать наши револьверы. Но во всяком случае, каждый должен оставить две-три пули для себя. Живыми в плен мы не сдадимся!

— Правильно! — поддержал Пинчук.

— Безусловно! Так и будем действовать! — прибавил Белогуров.

Трое друзей определили по солнцу направление, ведущее к своим берегам. Они прошли метров четыреста. Белогуров все сильнее испытывал боль.

— Не могу итти, товарищи! — наконец, не выдержал он, — болит левая нога! Наверное, ранен...

— Садись на снег, мы тебя сейчас осмотрим!

— Да нет, я и так постараюсь дойти! — попробовал возразить Белогуров.

— Садись и не разговаривай! — и Харламов помог Белогурову сесть поудобней.

Штурман и командир наклонились над раненым товарищем, стянули с него унты, — Белогуров глухо застонал от боли, — разрезали брюки, осмотрели рану: на левой ноге, ниже колена, пуля находилась у самого выхода. Харламов достал ее — она сидела недалеко под кожей. У Белогурова кровь отхлынула от лица.

— Больно! — только и сказал он сквозь плотно стиснутые зубы.

— Будет! — сурово ответил Пинчук. — Мы не доктора. Церемониться не приходится.

Штурман молча достал бинт и перевязал кровоточащую рану. Снова они обули левую ногу Белогурова, и помогли ему встать. Теперь, когда пуля была извлечена, Белогурову стало легче итти. Ручного компаса ни у кого при себе не оказалось. Все думали только о том, чтобы подальше уйти от финского берега — каждую минуту можно было ждать нападения!

— А как мы будем ориентироваться ночью? Если звезд не будет видно, можно заплутаться и попасть к финскому берегу.

— Будет ночь, так и увидим, — хладнокровно ответил Харламов. — А пока пошли быстрей.

Вокруг простирались ледяные поля, воздух был ясный, морозный, но ни с той, ни с другой стороны нельзя различить берегов. Не успели они пройти и полукилометра, как увидели самолеты, приближавшиеся со стороны Финляндии.

— Должно быть, идут яас достреливать, — подумал вслух Пинчук, и все трое напряженно вглядывались в машины, приближавшиеся с нарастающим гулом.

Если это противник — от него теперь уже никуда не уйти и не скрыться! Здесь бесполезны и револьверы... Друзья разбежались в разные стороны. Может, хоть один из них останется в живых и сможет вернуться и рассказать о том, как они боролись, как выполняли боевое задание и как погибли... Но самолеты покачиванием крыльев дали знать: это — свои! На крыльях виднелись пятиконечные звезды. Это — свои истребители, которые, должно быть, заметили видный издалека горящий на снежном поле бомбардировщик и пришли на помощь...

— Свои!

Пинчук, Харламов и Белогуров снова сбежались и, радуясь, смеясь, стали махать руками и крутиться. Это означало, что они потеряли направление и спрашивают куда итти. Истребители, шедшие на высоте 50–70 метров, разворачивались и, несколько раз повторив один и тот же курс полета, указали направление и ушли к своей базе за помощью. Теперь можно было итти с полной уверенностью, что с, правильной дороги они не собьются. Они прошли еще около километра по ледяному полю. Снова Пинчук начал чувствовать нестерпимую растущую боль от ожогов. До того она как будто утихла, но теперь опять невыносимо пылали губы, щеки, перед глазами, казалось, крутились вихри красного огня. Пинчук уже не мог различить дорогу. Он простирал вперед руки, словно слепой. Пинчук шатался, и ему казалось, что сейчас вот-вот потеряет сознание. Харламов видел, что с товарищем творится что-то неладное.

— Двигайся за мной! Вот так! Иди по моим следам! Иди сюда! Я здесь!

И Пинчук шел за Харламовым, смутно различая впереди его тень, смываемую порою вихрем крутящегося перед глазами огня, и ему казалось, в состоянии какого-то бреда, что сейчас они попадут на финский берег, что сейчас они очутятся среди врагов... Он едва-едва различал следы на снегу, но все же упрямо шел за своим товарищем, зная — что бы ни случилось, на штурмана Харламова всегда можно положиться. У Белогурова все больше разбаливалась нога. Каждый шаг ему давался с мучительным напряжением. Казалось, больше он не в состоянии сделать ни шагу. Порою у него вырывался приглушенный стон. Пинчук, сам едва переводящий дыхание от боли, торопил стрелка-радиста:

— Не отставай! Не останавливайся! А не то, если остановишься, рана разболится еще больше!

Пинчук каждую минуту оглядывался — не настигают ли их враги?! Но все расплывалось перед его глазами в красном тумане. Так они шли — прокладывающий дорогу штурман, теряющий порою сознание командир бомбардировщика и стрелок-радист, у которого повязка на ноге вся насквозь пропиталась кровью. Штурман сбросил со своей ноги калошу.

— Ты зачем это? — удивился Пинчук.

— Когда прилетят наши, им будет трудно нас отыскать. А увидят черную калошу на снегу и сразу поймут, в каком направлении нас искать! И теперь они — то один, то другой, то третий — сбрасывали калоши и оставляли их на снегу. Как потом оказалось, это помогло отыскать экипаж сгоревшего бомбардировщика. Через два с половиной часа такого трудного, мучительного путешествия они добрались до фарватера. Но если трудно было шагать по снежному полю, то переходить через фарватер оказалось гораздо труднее — скользкие гребни торосистого льда пересекали дорогу. И как мог итти Пинчук, почти ничего не различающий, спотыкающийся на каждом шагу? Как мог итти стрелок-радист? И все же они отправились через фарватер. Другого выхода не было. Харламов прокладывал дорогу. Стрелок-радист порою стонал от невыносимой боли, а Пинчук подбадривал ег

— А ну, двигай, не выдумывай, пошли, пошли!..

Ему казалось, что когда он подгонял товарища, его собственная боль становилась словно бы не такой яростной. Сам он почти окончательно потерял зрение. Потрогал рукою лицо, — брови и ресницы выгорели совершенно. Он чувствовал, как у него распухли губы, как пылают щеки, нос, подбородок, все, что лизал язык огня в горящей кабине. Но на боль он старался не обращать внимания. Так они пробирались через фарватер и снова заслышали гул приближающихся самолетов, которые шли на высоте 400–500 метров, едва различимые в облачной дымке.

— Может, идут на бомбометание? — сказал Пинчук, еще не надеясь, что близко спасение.

Но это оказались наши бомбардировщики, пришедшие на помощь экипажу погибшего самолета. Они пролетели сначала к горящим остаткам бомбардировщика, а затем, ориентируясь по черневшим на снегу калошам, отправились на розыски экипажа». [2]

Экипаж Пинчука (штурман капитан Харламов, стрелок-радист старшина Белогуров), совершивший вынужденную посадку в зоне действия финских береговых батарей, был найден и вывезен летающей лодкой МБР-2 капитана Губрия из 18-й эскадрильи ВВС БФ.

Б. Соловьев рассказывает: Один бомбардировщик сделал круг над тремя остановившимися посередине фарватера товарищами, — целлулоидная створка открылась, из нее показалась голова летчика, на которой чернел шлем. Летчик дружески помахал им рукой в знак того, что теперь все будет хорошо, что они спасены.

— Какие знаки у самолетов? — спросил Пинчук у своих товарищей. Сам он уже ничего не мог различить.

— Знаки свои, советские звезды! — с радостным возбуждением ответил Харламов.

Но командир.... с сомнением покачал головой — разве не мог противник подделать наши знаки?

Бомбардировщик сделал круг над ними и пошел на посадку. Штурман и радист выскочили из самолета и побежали на помощь товарищам, потерпевшим бедствие. Первым подбежал стрелок-радист. Он, радостно улыбаясь, крикнул:

— Здравствуйте!

Белогуров и Харламов так же радостно ответили на его приветствие, а Пинчук промолчал. В голове у него все мутилось и ему не верилось, что это свои, что это — избавление от смерти. Ему все казалось: а нет ли здесь какого-нибудь подвоха, — и он мрачно посмотрел на незнакомого стрелка-радиста. А стрелок-радист не без изумления глядел на командира погибшего бомбардировщика. — У того обгорел воротник мехового комбинезона, шлем сморщился, унты и перчатки обгорели, лицо с обгоревшими ресницами и бровями, опаленными губами, потрескавшейся кожей, почерневшими и пузырящимися щеками казалось диким и страшным. Пинчук с трудом пробирался вперед, и все нарастающее подозрение охватывало его мутящееся сознание. А вдруг это враги? Вдруг они просто хотят их заманить на самолет и отвезти в Финляндию?!

— Давай! Давай быстрее! — кричал, махая рукою, штурман прилетевшего бомбардировщика.

Прибывшие помогли трем товарищам выбраться с фарватера, и вскоре все подошли к мощному бомбардировщику, широко раскинувшему свои толстые серебристые крылья. А второй бомбардировщик все время ходил над ними по кругу, охраняя и оберегая их...Командир эскадрильи — это был капитан Губрий — сказал:

— Садитесь!

Пинчук хотел взобраться) на самолет, но нехватило сил. Тогда к нему подошли Харламов и стрелок-радист, который все еще с детским изумлением смотрел на обуглившееся, страшное лицо летчика и на его обгорелый комбинезон, — и они помогли забраться Пинчуку в боковой отсек самолета. Набирая скорость, машина побежала по льду залива — и вскоре взмыла в ясный морозный воздух. Пинчуку словно бы нехватало воздуха, нестерпимо горело лицо, ему было жарко, душно, минутами он совершенно терял сознание, бредил. Штурман держал его и старался успокоить.

— Пить, пить! Дай хоть кусочек льду!

У Харламова на шлеме остались примерзшие льдинки. Он иногда отламывал маленькие кусочки и давал Пинчуку. Пинчук так и глотал бы льдинки, глотал бы без конца! Только лед приносил ему облегчение от страданий. Только кусочки льду проясняли его сознание и словно бы усыпляли боль, но льду было так мало, Харламов давал ему лед такими маленькими, мгновенно тающими кусочками!

— Куда идет самолет?

— Курс свой! — ответил Харламов. — Не беспокойся, скоро будем дома!..

И опять Пинчук впал в забытье.

Он почувствовал — самолет покачивается с плоскости на плоскость. Значит, самолет входит в ворота. Летчик убрал газ и пошел на планирование. Толчок. Земля. Самолет кончил пробежку и остановился. Весь личный состав эскадрильи кинулся к экипажу потерпевшего бедствие бомбардировщика. Только теперь Пинчук по-настоящему понял: это свои! И несмотря на нестерпимую боль, несмотря на то, что пламя словно бы все еще опаляло его губы, щеки, виски, — он испытывал необыкновенную радость.

Свои!

Ему и Белогурову помогли слезть с самолета. Только Харламов был вполне здоровым и не нуждался ни в какой помощи, несмотря на все перенесенные волнения и опасности. И как он гордился, что у него с собой фотопленки, драгоценные фотопленки, за которые экипаж чуть не заплатил своими жизнями! А теперь по этим фотопленкам будут изготовлены карты, необходимые для наступления наших наземных частей. Все в порядке — боевое трудное задание выполнено отлично несмотря ни на что, несмотря на смертельную опасность! Пинчука и Белогурова подхватили под руки и повели. Пинчуку было неловко, что его так ведут.

— Оставьте, я сам!.. — и он пошел, стараясь, не спотыкаться.

На морозном воздухе боль, обжигавшая его лицо, как будто немного улеглась.

— Дайте покурить! — сказал Пинчук, и десятки рук протянулись к нему с папиросами, спичками.

Командира бомбардировщика и стрелка-радиста привели в санчасть. Там Белогуров и остался, а Пинчук, после того как врач смазал его лицо вазелином и сделал перевязку, выскочил на воздух, потому что в теплом помещении боль, опалявшая его лицо, разгорелась с новой силой.

Все расспрашивали Пинчука, Харламова, Белогурова — что же такое с ними произошло? — и с захватывающим вниманием и с восхищением слушали их такую простую и в то же время такую необычайную повесть». [3]

07.02.40 г. лейтенанту Пинчуку Григорию Сергеевичу было присвоено звание Героя Советского Союза.

Рассказывает Б. Соловьев: «Пинчука лечили кварцем. Все лицо у него стянуло, и оно почернело. Старая кожа слезала лохмотьями и кое-где уже появилась новая, необычно белая. Спать ему приходилось с особой осторожностью — чуть он касался подушки лицом, как сразу же просыпался, словно от ожога. Его часто посещали командование Военно-Воздушных сил Краснознаменного Балтийского флота, корреспонденты, командиры полков, но он их видел словно в полумраке и не мог ясно различить ни одного лица... А лежать было хорошо — с ним были веселые товарищи — и сколько у каждого боевых историй! Эти бесхитростные рассказы были увлекательней, чем самая захватывающая книга! Тут поневоле забудешь о боли! Иногда только вмешательство сестры прекращало затянувшиеся беседы.

— Тихо! Будет вам разговаривать! Спать пора!

Его часто навещал штурман Харламов.

— Выздоравливай скорее! — говорил штурман, глядя в забинтованное, обгоревшее лицо приятеля, в его глаза, — выздоравливай поскорее, возвращайся обратно и снова вместе пойдем на боевую работу!

— Ладно! Я скоро вернусь! Вот, дай только, кожа немного затянется... А ты там все подготавливай к моему возвращению! Чтобы машина была новая, чтобы никакой задержки не было

— Есть! Все будет подготовлено! Только приезжай!

И друзья мечтали о новых боях, о новых заданиях, которые они выполнят, и незаметно проходило время в таких беседах, и даже боль обожженного лица не так чувствовалась, когда Пинчук думал о том времени, когда снова вернется на аэродром, когда снова будет вести на врага тяжелый бомбардировщик!» [4]

После окончания войны Пинчук вернулся на ЧФ. Служил комзвена 40-го СБАП ВВС ЧФ.

22.04.1940 г. ему было присвоено внеочередное воинское звание капитан.

Рассказывает двоюродная сестра Героя Елена Тимофеевна Пинчук: «После госпиталя нашего Гриню (так мы его всегда называли) в клубе встречали... люди ликовали. Ведь он был первым лоевчанином, получившим такое высокое звание. Когда кто-то с сочувствием смотрел на обгоревшее лицо, он только смеялся: это заживет. Он очень любил людей, а к малышам питал особые чувства. Однажды мы играли в песке, грязные, босоногие, измазанные дымом и глиной. Вдруг подъехала машина, из нее вышел Гриша, красивый, статный, в белом кителе. Он быстро усадил всех в кабину и повез кататься по пыльным дорогам. Для нас это было пределом счастья!». Елена Тимофеевна называет своего брата сверхответственным и внимательным человеком. Он чувствовал настроение близких ему людей, умел незаметно помочь, старался уделить внимание каждому родственнику, подарив мгновения доброты и участия. Его мама была неграмотной женщиной, и письма от имени родных всегда писала сама Лена. Так как в то время бумага была дефицитом, для писем в семье покупали газеты (чаще плакатные). Ведь обратная сторона всегда была чистой, и карандашом можно было легко выводить послание любимому брату. Отправив однажды такое сообщение, Елена Пинчук даже не представляла, что в ответ придет маленькая бандеролька, в которой их будет ждать царский подарок: три общие тетради. До сих пор вспоминает Елена Тимофеевна, как Гриня увидел в ее руках маленькую куклу, сделанную из двух картофелин и укрытую кусочками ткани. Он ничего не пообещал, но очередной его приезд на Родину из Евпатории стал для девочки огромным праздником: впервые в жизни ей подарили настоящую красивую нарядную куклу. С ней маленькая Лена боялась даже играть, ею можно было только восхищаться и любоваться. Таким Григорий Сергеевич был дома, на службе, в окружении друзей».[5]

В декабре 1940 г. направлен на учебу в военно-морскую академию, которую окончил в 1942 г.

Участвовал в Великой Отечественной войне с августа 1942 г. Командовал эскадрильей 35-го ДБАП ВВС СФ.

В марте 1943 г. ввиду резкого ухудшения здоровья из-за перенесенной контузии и признания ограниченной годности к полетам переведен на штабную работу. Был назначен старшим офицером по оперативной части 11-го ИАП ВВС КБФ.

14.05.1944 г. капитан Пинчук погиб на аэродроме из-за несчастного случая (поражение электическим током). Похоронен в Кронштадте. Именем Героя названа улица в г. Лоев Гомельской области. Почетный гражданин Лоевского района.

Герой Советского Союза (7.02.40). Награжден орденом Ленина (7.02.40), медалью «За оборону Ленинграда» (1943).


ЛИТЕРАТУРА:

1. Навечно в сердце народном. – 3-е изд., доп. и испр. – Минск, 1984. С. 412
2. Плесцов К.М. Люди высокого подвига. – М., 1962. С. 22-24


ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] РГАВМФ, ф. р-1594, оп.4, д. 354, л. 4.

[2] Герои Советского Союза. Летчики-балтийцы (Пинчук, Белогуров, Харламов, Губрий, Борисов, Раков, Крохалев) / / Литературные портреты героев Советского Союза написаны Б. Соловьевым, Н. Григорьевым, Н. Чуковским, Е. Соболевским. — М-Л.: Военмориздат НКВМФ СССР, 1940. С. 29-58.

[3] Там же.

[4] Там же.

[5]