Кресло торговки жемчугом

Я помню кресло старой торговки жемчугом, плетеное кресло, почерневшее под золотыми каплями солнца, что сыпались жгучим дождем с призрачных небес, взрывались отсветами, прикасаясь к зеленоватой морской глади и утопали в ней, этой массе горькой воды. Жирные лучи солнца ежедневно ласкали плечи старой торговки жемчугом, искореженную морщинами шею, бесцветные глаза, белые губы, время от времени выталкивающие наружу глухой хрип: «Ан,ио! Ан,ио!» — так звучало слово «жемчуг» на языке старой торговки. Иногда по щекам старухи катились мутные, как неочищенная банановая водка, слезы. Иногда старуха смеялась — будто кашляла. Но большую часть дня старуха сидела неподвижно на берегу, уставясь куда-то вдаль и сложив коричневые ладони, испещренные черными жилами, на коленях, прикрытых поверх застиранного платья фартуком из рисовой соломки. Старая торговка жемчугом любила солнце, жару и свое плетеное кресло. К жемчугу же она прикасалась брезгливо, нехотя, словно к личинкам навозных червей; людей она почти не замечала.
Ночью, когда становилось так темно, что невозможно было различить даже кончиков своих пальцев, поднесенных к самым глазам, старая торговка поднималась с места, брала в одну руку кресло, в другую — мешочек с жемчугом и лепешками, вырученными за день, и шла в свою хижину, напевая под нос однообразную мелодию из трех нот.
В темной хижине, крытой сухими пальмовыми листами, где пахло дряхлостью, прогорклым салом, многолетней пылью, в душной хижине старая торговка жемчугом забиралась на потрескавшийся дощатый настил, убранный циновками, сворачивалась в клубок и засыпала, напоминая потертую, выжившую свое время кошку, драную кошку с клочковатой шерстью. Она не двигалась во сне, не ворочалась с боку на бок, она лежала неподвижно, еле дыша, словно экономя воздух, словно умирая.
Утром старуха просыпалась поздно, когда земля уже успевала прогреться до необходимой температуры и, спустив ноги со своих жестких нар, грызла сухие лепешки, обменянные вчера на жемчуг. Потом торговка отправлялась в порт, к ночным ныряльщикам; каждый из них отдавал ей одну жемчужину из своего улова и старуха складывала сокровища в мешочек из серого холста. Сборщики жемчуга думали, что старуха — колдунья и боялись ее морщин, ее темных ладоней, ее мертвых глаз.
Торговка медленно ковыляла назад в хижину, опускалась там на земляной пол возле плетеного кресла и, уродливо растягивая блеклый рот со стершимися полусгнившими зубами в некое подобие улыбки, принималась за подсчет добычи. «Эн удо»,– наконец выплевывала она, обращаясь к черному сиденью, и это означало: достаточно. После старуха замирала, щурила веки и отдыхала минут десять-пятнадцать.
В середине дня, когда солнечное колесо зависало прямо над макушками деревьев, торговка приходила к берегу, на свое место и ее хрипы — «Ан,ио! Ан,ио!» — разносились по пляжу до самой темноты, и плетеное кресло тихо скрипело под ее телом, если она нагибалась, чтобы положить в мешок полученную взамен жемчужины лепешку. Лепешек она выручала обычно очень мало, ибо, несмотря на столь невысокую цену ее жемчуга, то-вар у старухи почти никто не брал, разве что немногочисленные иностранные матросы, крутящие при покупке пальцем у виска, беспечные чужаки, позарившиеся на дармовщинку.
Я был еще ребенком и мой отец (тогда казалось — самый смелый человек на свете) заклинал меня не подходить даже близко к старой торговке, к ее креслу, а в глазах отца, когда он просил об этом, появлялся самый настоящий страх. «Абе сонакмер», — говорил отец: старуха сеет смерть.
Но ни я, ни мои приятели, портовые мальчишки, дети лодочной тины и рыбьей чешуи, не знали ничего о смерти. Если рядом было взрослых, мы подбегали к старухе и стояли метрах в пяти от нее, наслаждаясь тем, что нарушаем строгий запрет; мы ощущали себя героями в эти мгновения.
Старуха только однажды удостоила нас своим вниманием: окинула равнодушным взглядом и, словно заводной вампир из заезжего паноптикума, механическими движениями вынула из мешка матовую жемчужину. На фоне грубой кожи ее ладони жемчужина казалась особенно прекрасной и мы как зачарованные не могли отвести от нее глаз. «Эд,о», — прохрипела старуха: возьмите. Мы молча переглянулись и только самый бойкий из нас, всеобщий любимец Дейни решился ответить. «Кан?», — спросил Дейни: лепешку? Старуха покачала головой: «Обни», — просто так, бесплатно. «Те, а реин бенио», — сказал Дейни: нет, я хочу заплатить. «Бенио нош толиги», — каркнула торговка: заплатишь тем, что возьмешь. Дейни помедлил, потом прибли-зился к старухе, осторожно потянулся за жемчугом. Мне показалось, что сейчас, как только пальцы Дейни коснутся страшной ладони, старуха схватит его и утащит в свое затхлое логово; мне стало жутко. Но ничего не произошло: Дейни двумя пальцами взял жемчужину и посмотрел сквозь нее на свет. «Оре та!» — вырвалось у него: превосходный жемчуг. Старуха несколько раз глухо фыркнула — засмеялась — и как будто потеряла к нам всякий интерес: отвернулась и больше уже никогда не смотрела на нас и никогда ничего не предлагала. Никто не понял, что за блажь пришла ей в голову подарить Дейни жемчужину.
Некоторые мои друзья часто приходили потом на пляж в надежде получить такой же подарок, но для торговки мы больше не существовали, она нас не видела. В конце концов плотник Оли, который зарабатывал на жизнь латанием прохудившихся лодок и потому целыми днями болтался в порту или на пляже, разогнал нас и пожаловался нашим родителям, что мы донимаем старую колдунью. С тех пор только самые упорные тайком приходили понаблюдать за старухой. Дейни же попросил своего дядю, кузнеца Лено, сделать для подаренной жемчужины медную оправу (дяде он сказал, что нашел жемчуг на берегу) — и стал носить подарок на шее, утверждая, что, вопреки расхожим мнениям, он принесет удачу.
Я тоже продолжал приходить на пляж, но не из-за жемчуга. Моим желанием было заполучить плетеное кресло; уж не при-помню, чем оно так запало мне в душу; но мне очень хотелось владеть им. Как-то раз я набрался отваги подойти к торговке втот момент, когда пляж погружался в ночь и старуха собиралась уходить. «Кар а терен дис о тенет, тенет а ноа бих», — неожиданно для самого себя попросил я тихим голосом: отдай мне твое кресло, я принесу тебе взамен новое, мягкое. Старуха словно бы не услышала меня, вороша лепешки в мешке, а второй раз спросить я не решился: было очень страшно. Торговка пошла домой, что-то бормоча и в ее бормотании слышалось слово «перек» — глупец. Я стоял, глядя ей вслед, пока она не исчезлаво мраке. Больше я к ней не подходил, хотя о плетеном креслемечтал еще долго.
Через год, а может быть чуть раньше, старая торговка жемчугом скончалась. Ее обнаружили в хижине, свернувшейся в клубок, после того, как она несколько дней не появилась на пляже. Удивительно, что тело старухи даже не начало разлагаться, и запаха от нее никакого не было, хотя, несомненно, все эти дни торговка была мертва. Это обстоятельство повергло сборщиков жемчуга в полный ужас и, как только старуху похоронили в могиле для нищих на городском кладбище, они подожгли ее хижину. Я так и не успел стащить оттуда плетеное кресло — огонь съел его. Все в порту ожидали, что, поскольку старуха считалась колдуньей, она будет ходить по ночам возле моря и ловить заплутавших полуночников, но ничего подобного не случилось. Постепенно про торговку стали забывать. Тем более, вскоре началась великая война и сначала наши отцы, а потом и кое-кто из нас были отправлены на фронт в далекую северную страну с труднопроизносимым названием. Мне не довелось стать солдатом: незадолго до призыва я повредил себе правую руку, сорвавшись со скалы, и к военной службе оказался непригодным. Но многие мои товарищи по детским играм ушли воевать. Кто-то вернулся назад, кто-то нет. В порту особенно жалели Дейни: во время одной из атак на реке Сомме (и тому были свидетели) вражеская пуля скользнула по его груди. Сама пуля не причинила бы вреда Дейни — в худшем случае оцарапала бы кожу, но она задела его талисман – жемчужину, в медной оправе висевшую на шее. Жемчужина под влиянием огромной силы удара раскололась, и осколки ее вошли внутрь тела, достав до самого сердца.

1993