Время говорить. Глава 19. Праведники

Михал Егорыч сидел на полусгнившем деревянном пороге своей хаты и штопал прочными нитками капроновую сеть для ловли щуки и другой крупной рыбы. Рядом с ним приютился Никитин.
- Помни, Пятрович, родителеу, и яны буди живы у твоёй душе. Як быдто и не помирали. Я, кады прыхожу на могилки к родителям, присяду сперва на отцову могилочку, пошепчуся с им. Опосля перейду на матерну могилку, с ёй посижу, шчо-нибудь кажу прыятственное. И быдто с живыми толкую о том о сём. Зная, – оторвался старик от работы, взглянув на гостя, – на душе прыятственно, быдто яны и отзваются мене. Видать, им радость, – положил на колени натруженные руки и затих, глядя в бездонное небо. Потом глубоко вздохнул и снова принялся за работу: – К мене никто так-то не прыйдеть на могилку. Буду, як чурка , ляжать у зямле, гнить. – Снова посмотрел на Никитина: – Славка жа не прыйдеть у Дологово? Як ты кумекаешь, Пятрович?
- Почему в Дологово?
- Так кладбище у Дологово. У Шилках нетути. Закрыли таперича. А мы – шчо? Так – доживаем старики. Об нас никто и в ус не дуеть. Прыйдеть на мою могилку Славка али не, Пятрович? – повторил старик свой вопрос.
- Не знаю, – еле слышно ответил Пётр Петрович, не желая тревожить душу старика.
- Ладно. Як Бог дасть, – тягостно вздохнул старик. – Чаго заработал у жизни, то и дадено буди. Таперича поздно слезами заливаться. У младости усё трэба робить.
- Что именно?
- Жить, як Бог повелел. – И начал перечислять с расстановкой: – Не лениться, а робить, людёу не обижать, не матюкаться , Бога не забвать.
Михал Егорыч старательно штопал сеть, как будто хотел, чтобы она прослужила ему ещё лет десять. А может, готовил нехитрое наследство для сыновей.
- Пятрович, – неожиданно бодро заговорил старик, – я табе чичас кажу водну историю, шчо казал мене вотец, кады я яшшо босый был, сопляком бегал. Вотец мой дужа любил усяких странникоу. Казал, быдто сам Господь ходить по зямле. Зайдеть у хату и глядаеть, як яго устревають, добрыя люди али не. Добрым за прыют подасть опосля невидимо, а жадному – ничёго. Слухай сюды, – ткнул он Никитина пальцем в плечо, когда заметил, что тот засмотрелся на перепалку воробьёв, сидящих на старой ветвистой ирге возле калитки.
- За ягоды дерутся, – засмеялся Никитин. И так сладко стало на душе от этой простой радости.
- А чаго им яшшо робить, бездельникам? – снова принялся старик за сети. – Тольки ба послаща чаго поклювать. А людям много чаго трэба успеть. Ты слухай мяне. Я безделицу не кажу.
- Я слушаю вас внимательно, Михал Егорыч. Не смотрите, что я по сторонам гляжу. Просто для меня всё ново.
- А-а, – бесхитростно заулыбался старик. – У новинку. Я жа енто понимая. Ты не серчай на мяне, стараго.
- Что вы, Михал Егорыч? И в мыслях не было.
- Натяни-кя сетку, подмогни трошки, – приказал старик. – Чаго табе без дела лясы точить? – Когда Никитин туго натянул сеть, загремев толстой железной цепью в нижней её части, старик оглядел рыбацкую снасть. Найдя ещё рваные места и отметив их синими прищепками, старый сельчанин снова сел на деревянный порог. Взял в руки рыбацкий челнок с нитками: – Ну, тады давай слухай. Казал вотец по вечерам усякия росказни. Сам, бывалоча, шчо-нибудь мастерить, а мы, ребяты, коля яго крутимся. Игде шчо поднесем яму, а сами тулимся  к вотцу: интерес жа береть. И раз кажеть наш родитель житие лапотника Пятра. Прозвали яго лапотником за то, шчо плёл лапти. Был той-то Пётр дужа беднай. Жил ён с сямьёю, жаной да двумя сынами. Жил игде-то у дяревне, недалеко и не близко от города. Тама ён был разъединый мастер по лаптям. И такой ентот Пётр был вумнай да трудолюбимай, шчо нажил сабе богатство. А як усё вышло? – хитровато посмотрел старик на Никитина.
- Как?
- Во слухай. Познакомился ён раз с пономарём из суседняго села. А той-то пономарь носил лапти. Пономарь жа беднай чин у церкви, потому сапоги сабе прыкупить не мог. Да и батюшки тады стояли у лаптях пред Божьим престолом. Ну, во и пообещал Пётр лапти тому-то мелкому церковному чину, ежли ён буди вучить яго грамоте. Азы и склады Пётр дауно был разумевши, но разбирать слоу не прыходилося. За вучёбу давал ён пономарю пару лаптёу у неделю. И, слаува Богу, выучился чатать псалтырю. И пономарь просунул Пятра у пеучие и чтецы. Ну а чаго не просунуть? Ни у якие зазорныя места лапотник не заглядвал. За лапти брал, кто шчо дасть: зерна, мучицы, медку, летом – орехоу, грыбочкоу прынесуть яму. За лапти с двойной подошвой предлагали яму дажа товар, но ён не брал товароу, отказвался. Дужа душевнай чаловек был той-то Пётр. Убогим раздавал лапти на милостыню. Во ёсть табе чистай праведник!
- Именно такими должны быть праведники? Нищими?
- Ну, на енто я табе ничёго не кажу, друг мой ситнай. Были жа розные  прауведники. Кто из их який? Бог их зная. Тольки водно кажу: не хлебом разъединым живеть чаловек, но и Словом Божьим. Заглядвай почаща у Писание, служи Господу добрай жизнию, и Ён за верность тябе наградить.
- Чем же?
- А енто водин Бог ведаеть, Пятрович, – старик поднял глаза на гостя и улыбнулся по-детски счастливо. – Люди – шчо? Сами сябе не понимая. То водно хочуть, то другое. Кидаемся у розные боки, во и крутить нас, як короувий хвост. Скорби не терпим – бунтуем. А перетерпишь скорбь покорно, и Господь невидимо подасть, шчо табе трэба на той-то день али год. И возрадуется душа, засветится от Божьей ласки . Белай свет сразу краше станеть. Усем усё простишь. Енто, значится, Бог вопять любов подарил, отогнал от тябе сатану.
- От кого вы это знаете?
- От божеских людёу. Вотец мой и матерь так-то казали. А им – поп.
- «Божеские люди» – это святые? – догадался Никитин.
- Во-во, так-то. Ну, ты слухай дале. Водин раз узял Пётр двух сынкоу на базар. Вдруг подходить к яму водин почётнай чаловек и спрашваеть яго: «Твои детки?» Лапотник каже: «Не мои, а Божьи. Я тольки родитель ихний». И ентот чаловек узял Пятровых сынкоу у свою лаувку. Господь Бог вумных детёу Пятру послал за яго верность. Сыны заслужили поваженье от городского обчества. И Пятра тожа люди стали поважать, кланяться яму. Дажа шапки сымали при встрече и называли яго Пятром Иванычем.
- И чем эта история закончилась?
- Знамо дело чем. Сыны вышли у купцы. Узяли родителя у свою хату богатую и окружили удобствами.
- Значит, Бог дал Петру изобилие?
- Так и было.
- И умер лапотник Пётр в богатстве, – предположил Никитин конец жития.
- Не сусим так. Пётр недолго жил у богатстве. Натянул вопять лапти на ноги и пошёл на поклон святым местам.
- А потом?
- Опосля водин путь был яму – у монастырь. Выбрал Пётр сабе монастырь и востался у ём навечно. Тама и могилка яго ёсть.
- А в каком монастыре?
- А Бог яго зная. Вотец не казал нам, Пятрович. Я передаю табе то, шчо от родителя нашаго слыхал у младости.
- Красивая история жизни.
- Енто я к чаму табе, Пятрович, туй-ту историю казал? Вотец наказвал мене и братьям моим: «Ежли смогёте детям своим усадить у душу любов к Богу, то на том свете буди жизня ваша све-етлая». Во так-то, Пятрович. Усе мы водин от водного зависимы. По прочной ниточке можно во-он куды, – поднял Михал Егорыч голову вверх, – до Неба дотянуться, а ежли яна игде-то тоненькая, слабенькая, то сорваться униз могёшь и других за собою потянуть. Сыны мои ентаго никак не уразумеють. Ну, Слаувик, получша их буди, поумнейша. Те у город сбежамши. Творять, шчо хочуть. Никто не зная, Пятрович, кому шчо зачтется на том свете. Трэба жить по-человечьи, не совершать великих грехоу. – Старик замолчал, усердно штопая сеть. Потом принял серьёзный вид, так что пролегла глубокая морщина между седыми бровями, и взглянул на гостя: – Трошки прыгляделся я к табе: другой ты закваски. Божескай ты чаловек.
- Я – «божеский»? – громко засмеялся Пётр Петрович. В деревне, среди простых людей, он немного освободился от городских условностей и мог выражать свои чувства просто, не сдерживая себя.
- А чаго ты смеешься? – не обиделся Михал Егорыч. – У мяне глаз – алмаз: я людёу наскрозь вижу. Неперечливай  ты. Нечистай к табе подойтить не могёть, тольки кружить коля тябе. Яму дужа дрянно. Унутри жа тябе Божья ласка.
- Что это такое – «Божья ласка»?
- Святый Дух так-то имянують у дяревне.
- Вы, Михал Егорыч, мне льстите. Это нехорошо, – шутливо пригрозил пальцем учитель. 
- Не, – отмахнулся старик. – Чаго я буди попусту хвалить тябе? Який мене прок? Кажу так-то, потому шчо зная от вотца: с чаловеком нечистому справиться лёгко, а с Богом – невмочь. Палить яго, гада, Божья ласка, спалить могёть, ежли ён близко подойдеть. Ён и ошальваеть , усё рушить коля тябе. Матерь твою загубил, людёу от тябе отворачваеть. Ну, енто слабыя людишки, раз от моцного  отходють.
- Михал Егорыч, прошу, не называйте меня моцным, – положил учитель худую руку на узкую грудь. – Я обычный человек, со многими слабостями, как все люди.
- Обы-ычнай, – протянул старик, хитровато поглядев на Петра Петровича. Завязав на рыбацкой сети концы нитки на два узла, серьёзно продолжил: – Даю табе наказ: дяржи сторону божеских людёу и тех, кто к им близок.
- А кто к ним близок?
- Кто с чистым сердцем Господу молится. Енто жа ясно, як Божий день. Выправить грех самому чаловеку не под силу. Коля нас дужа много отворотоу от Бога. Трэба Господу молиться, шчоба вочистил, изменил нутро. Но, – старик поднял брови, – молитва не усем дадена.
- Кому же?
- Табе жа говорють: тольки божеским людям. Яны у молитве великай вопыт имеють.
- Много молятся?
- Другой могёть молиться, пока лоб сабе не разобьеть, а тама, – поднял старик глаза вверх, к сияющему солнцу, – яго ни разу и слыхом не слыхивали. А божеския люди тягу ко греху перемогли, потому и слышить их Господь. Яны стали, як малыя птушачки, лёгонькия и по телу, и по душе. Грехоу жа не имеють.   
- Если я приму сторону святых, то как потом мне жить среди обычных людей?
- Як ране жил.
- Разве это возможно? – не поверил Никитин.
Старик встал с полусгнившего порога:
- Давай-кя передвинем сетку. Подымайся. Поглядаем, у яких местах яна яшшо прохудилася.
Осмотрев сеть во всю длину и не найдя других дыр, Михал Егорыч приказал гостю осторожно растянуть по земле толстую ржавую цепь, чтобы было удобно свернуть рыболовную снасть.
- Во так-то, Пятрович, и наша душа требуеть починки. Чем боле грехоу яе ранить, тем боле у ёй дырок. Но водному не сподручно чинить, другой чаловек трэба. Кумекаешь, кто?
- Кто?
- Поп, – Михал Егорыч поднял перед собой палец. Легко засмеялся, как смеётся только счастливый человек: – Я сёдня бесповоротно ряшил: пойду исповедуюся и причащуся у нашаго попа.
- У отца Захария?
- Ага. Дужа ён мене у душу запал. И глаза у яго добрыя. – Старый сельчанин повёл рукой перед собой: – И усё табе с шуткой говорить, но по делу.
- Мужаки, давайте-кя за стол. Час вобедать, – послышался из сенцев голос старой хозяйки Михал Егорыча.
- Учуял? Вобедать, – старик обнажил в улыбке беззубые дёсны, с отеческой любовью глядя на гостя. – Кидай сетку на зямлю, давай-кя пошли, а то бабы дужа лаются, кады их не поважаешь.
За стол в красном углу, перед иконами Спасителя и Николая-угодника, они сели втроём. Старая хозяйка уже поставила щи в глубоких тарелках, возле каждой тарелки положила по три толстых «скибки хлебушка». Никитин ужаснулся: как он всё это съест в один приём?
Тётя Паша и Михал Егорыч прочитали «Отче наш», перекрестились. Пётр Петрович перекрестился впервые за сорок два года, когда он последний раз осенил себя крестным знамением. Это было настолько неожиданно для него самого, что лёгкий вздох вырвался из груди. И радость снова застучала в сердце. «Слово Божье, – подумал он и обмяк от молниеносной мысли. – Должен ведь кто-то нести людям Слово Божье, как делали апостолы», – ещё глубже, в самое сердце, проникла вторая мысль. Такие мысли раньше были несвойственны ему, здравомыслящему человеку, каким он всегда себя считал.
Старики важно уселись на старинных стульях с изогнутыми спинками – Никитин присел на краешек венского стула.
- Шчо ты прыляпился? – грозно сказала хозяйка. – Садися, як положено мужаку за столом.
- Да я хорошо сижу, – замялся гость, смущаясь из-за незнания правил сельского этикета.
- Так-то тольки чужаки сидять у кресле. А ты – свой.
- А как надо?
- Як пан , – добрая улыбка осветила обветренное лицо старой хозяйки.
«С первого взгляда импульсивные, грубоватые люди, но с чистым сердцем», – засветилась душа Никитина от благодатной радости общения с простыми людьми.

Сноски:

1. Чурка – полено.
2. Не матюкаться – не материться.
3. Тулиться – льнуть, жаться к кому-либо.
4. Розные – разные.
5. Божья ласка – Божья благодать.
6. Неперечливый – негордый.
7. Ошалевать – беситься.
8. Моцный – сильный.

Светлана Грачёва
2024 год
Воскресенск