Вне Системы. Код кочевника - Стамбул. Турция

    Начнем с того, что Москва в начале апреля — это не город. Это диагноз. Время, когда зима уже сдохла, но разлагаться планирует еще недели три, аккурат до майских, заливая асфальт серой жижей цвета немытого кузова девятки. Именно в такой вторник, когда я пытался разглядеть сквозь мутное стекло коворкинга хоть какой-то смысл в существовании микросервисной архитектуры, ко мне подошел Кирилл. Наш вице-президент по «всему, что еще как-то шевелится».
    У Кирилла на лице всегда написано такое легкое, едва уловимое торжество, будто он только что съел последний эклер из буфета и точно знает, что вину свалят на уборщицу.
    — Антон, — сказал он, присаживаясь на край моего стола и сразу сдвигая мою чашку с недопитым рафом в зону повышенного риска. — Надо спасать турецкий гамбит. Влад плывет.
    — Влад — системный архитектор, Кирилл, — напомнил я, не отрывая взгляда от монитора, где как раз деплоился очередной безнадежный релиз. — Он не может плыть. Он состоит из чистого цинизма и технической документации на восемьсот страниц.
    — Вот именно, — Кирилл вздохнул так театрально, словно мы были во МХАТе, а не в Чертаново. — Он прислал архитектурный план интеграции с местным банком. Там тридцать страниц текста. И знаешь, что на тридцать первой? Рисунок. От руки. Чернилами. Там изображен кот, который сидит на куче серверов и курит кальян. И подпись: «Все тлен, кроме Босфора». Мы теряем человека, Антон.
    Оказалось, история была глубже, чем депрессия старшего разработчика. Наш московский офис, свято верящий в международную экспансию, умудрился заключить контракт с консорциумом немецких фондов. Немцы — люди скучные. Они любят, когда код пишется по спринтам, а отчеты приходят по пятницам ровно в 16:45. Влад улетел в Стамбул на две недели, чтобы настроить локальные шлюзы и нанять троих местных ребят для поддержки. Это было два года назад. С тех пор Влад не вернулся.
    Более того, он перестал выходить на связь в Teams, отвечая исключительно в Telegram и только после полуночи, когда у него, цитирую, «наступало время ментального чаепития». Немцы начали подозревать, что их инвестиции уходят не в разработку финтех-платформы, а в спонсирование турецкой чайной индустрии. Что, в общем-то, было недалеко от истины.
    — Твоя задача, — Кирилл наконец отпустил мою чашку, оставив на ней жирный след от пальца, — полететь туда под видом аудита. Посмотреть, что эти релоканты там устроили. Почему у нас бюджет тает быстрее, чем лед в стакане виски, а из готового функционала — только кнопка «Заказать симит» на тестовом стенде. Верни мне Влада. Или хотя бы его рабочий ноутбук.
    И вот через три дня я сидел в самолете. В кармане лежал билет в один конец (Кирилл сказал, что «так дешевле, а обратный оформим по факту спасения»), а в голове крутилась только одна мысль: зачем человеку, получающему пять тысяч долларов, сдавать проект, если можно просто сидеть на берегу пролива и смотреть, как мимо плывут танкеры? Я бы тоже не сдавал.
   
    Аэропорт Сабиха Гекчен встретил меня запахом пережаренного кофе, кебаба и той неуловимой, чисто стамбульской паники, которая возникает, когда три сотни человек одновременно пытаются доказать пограничнику, что их бронь на Booking.com — это не фикция, а документ строгой отчетности. Прошло всего два месяца с тех пор, как я отмылся от индийской пыли, священных коров и вечного осознания собственной ничтожности перед лицом вселенной. И вот я снова здесь. В транзитном хабе разбитых надежд, вечного чая и чаек, которые размерами и наглостью напоминают упитанных бродячих собак, только с крыльями.
    Стамбул не встречает тебя, он наваливается. Огромный, пульсирующий, как перегретый системный блок, мегаполис, где Восток и Запад слились в экстазе взаимного недоверия. Главное его преимущество, как уверяло меня начальство перед вылетом, — сюда легко долететь из Москвы. Без этих ваших трех пересадок через пустыню и ночевок на пластиковых креслах. Прямой рейс, три с половиной часа — и ты в раю.
    Правда, про рай они, конечно, загнули. Это была командировка. Не отпуск, не романтический побег под сень минаретов, а суровая, как челябинский чугун, рабочая поездка для аудита нашего локального офиса. Точнее, того, что от него осталось после трех волн релокации.
    Такси везло меня в Кадыкей. Водитель, пожилой турок с усами такой пышности, что в них, кажется, могла бы угнездиться небольшая семья воробьев, курил прямо в окно. Дым летел мне в лицо. На мои робкие попытки показать на знак с перечеркнутой сигаретой он лишь снисходительно хмыкнул, прибавил громкость на магнитоле, откуда завывал какой-то местный Таркан, и выдал:
    — Стори, брат. Стамбул — это стори.
    Спорить было бесполезно. Да и как спорить с человеком, который умудряется одновременно рулить, пить чай из крошечного стаканчика-армуда, зажатого между коленями, и переписываться в WhatsApp? Мы неслись по шоссе со скоростью, явно превышающей любые представления о безопасности, а за окном мелькали бесконечные холмы, утыканные серыми домами, словно зубы старого курильщика.
   
    Влад ждал меня у подъезда пятиэтажки, которая выглядела так, будто ее построили в спешке во время осады Константинополя и с тех пор ни разу не ремонтировали. Сам Влад — наш ведущий системный архитектор — за два года жизни здесь приобрел характерный стамбульский шик. Он был в безразмерном худи, шлепках на босу ногу и с выражением лица человека, который познал дзен, но все еще ждет, когда ему одобрят вид на жительство.
    — О, приехал, — вместо приветствия сказал он, вяло протягивая руку. — Пошли вверх. Лифт не работает. Точнее, он работает, но только если внутри никого нет. Квантовый лифт, короче.
    Мы поднимались по крутой винтовой лестнице. На каждом этаже пахло жареной рыбой и кошачьим кормом. Стамбул, как известно, принадлежит кошкам. Люди здесь — лишь обслуживающий персонал, обязанный вовремя открывать банки с паштетом и уступать место на стульях.
    Квартира Влада встретила меня хаосом, который я бы назвал «цыганским табором эпохи позднего киберпанка». Знаете это специфическое состояние жилья, когда люди упорно отказываются признавать, что они здесь надолго? Вот это был эталонный образец. Они живут тут в режиме «мы здесь временно» уже второй год. В результате интерьер представлял собой удивительное зрелище.
    На полу, прямо на паркете, лежал огромный матрас, накрытый каким-то сомнительным пледом из IKEA. Вместо шкафа — три огромных чемодана, которые стояли полуоткрытыми, демонстрируя миру мятые футболки и запасы цитрамона. Но главным украшением жилища были провода. Они были везде. Черные, белые, серые змеи удлинителей тянулись из одного угла в другой, переплетались в гордиевы узлы, свисали со столов и опутывали ножки стульев. Казалось, если дернуть за один шнур, рухнет вся цифровая инфраструктура района Мода.
    На кухне обнаружился Жека — наш QA-инженер. Он сидел на табуретке, поставив ноутбук на коробку из-под обуви, и сосредоточенно хмурился в экран.
    — Привет, — буркнул Жека, не оборачиваясь. — Чай будешь? У нас только турецкий. Который надо варить два часа, пока он не станет по консистенции как нефть.
    — Давай, — вздохнул я, пристраивая свой чемодан рядом с чемоданами Влада. — Как вы тут вообще?
    Влад сел на подоконник, аккуратно отодвинув наглого рыжего кота, который тут же недовольно зашипел.
    — Нормально, — сказал Влад. — Если не считать того, что у меня вчера из розетки пошел дым, когда я попытался включить одновременно чайник и обогреватель. Тут проводка рассчитана на одну лампочку Ильича и радиоприемник 1954 года.
    — А вызвать мастера? — наивно спросил я.
    Жека на кухне издал короткий, лающий смешок. Это был смех человека, который провел слишком много часов, общаясь с турецкой службой поддержки.
    — Мастер придет, — философски заметил Влад. — Завтра. Или через неделю. В турецком языке есть прекрасное слово «яваш-яваш». Это как испанское «маньяна», но с добавлением фатализма. Зачем спешить, если все мы смертны, а Босфор все равно течет?
    В этот момент из окна, которое было приоткрыто из-за духоты, раздался грохот, от которого у меня едва не вылетели барабанные перепонки. Ближайший минарет находился, судя по звуку, метрах в десяти от дома. Динамики были настроены на максимальную мощность, чтобы даже мертвые на местном кладбище знали: пора молиться.
    Муэдзин запел. Это было громко. Настолько громко, что у Лехи на коробке задрожал ноутбук.
    Влад даже не вздрогнул. Он просто привычным движением нажал на кнопку "Mute" в Zoom, где у него как раз шел какой-то важный созвон с московским офисом. На экране было видно, как менеджер проекта в Москве что-то яростно говорит, размахивая руками, пока Влад с каменным лицом кивает, дожидаясь окончания призыва к молитве.
    — Вот так и живем, — сказал Влад, когда наступила относительная тишина. — Рабочие созвоны постоянно прерываются криками муэдзина. Вчера москвичи спросили, почему у меня на бэкграунде кто-то плачет. Я сказал, что это плачет моя неудавшаяся карьера.
   
    На следующий день мы отправились в то место, которое гордо именовалось «стамбульским коворкингом». На самом деле это было бывшее помещение швейной мастерской в районе Османбей, переделанное под нужды блуждающих айтишников. Из плюсов — там был интернет. Из минусов — интернет работал со скоростью, которая заставляла вспомнить времена телефонных модемов и карточек на 10 часов.
    Мы сидели за длинным столом из неструганых досок. Напротив меня сидела Катя, наш HR. Она выглядела так, будто не спала со времен падения Византии.
    — Нам нужно нанять троих местных разработчиков, — сказала она, уныло листая профили на LinkedIn.
    — И в чем проблема? — спросил я, лениво рассматривая чаинки на дне своего стакана.
    Катя подняла на меня глаза. В них была бездна.
    — Они не хотят работать после пяти. И в пятницу. И если хорошая погода. А еще они каждые полчаса ходят пить чай. Если ты забираешь у турка чай, он теряет волю к жизни и способность писать код на Python.
    — Ну, предложи им больше денег, — пожал я плечами.
    — Я предложила, — вздохнула Катя. — Они сказали, что деньги — это прекрасно, но солнце сегодня слишком красивое, чтобы проводить его в терминале. Ты понимаешь? Они философы, Влад. А мне нужен бэкенд.
    Рядом со мной Влад яростно стучал по клавишам. Он пытался задеплоить проект на сервер, но сеть в очередной раз упала.
    — Да чтоб тебя, — прошептал он.
    — Что там? — поинтересовался я.
    — Провайдер решил, что сегодня отличный день для профилактики, — Влад откинулся на спинку стула, которая угрожающе треснула. — Знаешь, как они это объяснили? «Технические неполадки в связи с повышенной влажностью воздуха». Влажностью, Влад! У них роутеры, похоже, из сахарной пудры сделаны.
    В коворкинг вошел плотный мужчина в костюме, который выглядел слишком дорогим для этого места. Это был Серкан, наш местный консультант по юридическим вопросам. Человек, чья улыбка была шире Босфора, а счета за услуги — длиннее, чем список грехов римских пап.
    — Привет, друзья! — громогласно объявил Серкан, раскинув руки, словно хотел обнять нас всех сразу. — Как дела? Как бизнес? Все чох гюзель?
    — Не очень, Серкан, — сухо сказал я. — Нам третий месяц не могут оформить налоговые номера для сотрудников.
    Серкан тут же посерьезнел. Его лицо приняло выражение глубокой скорби. Так смотрят врачи, когда сообщают родственникам, что медицина тут бессильна.
    — О-о-о, налоговые номера, — он покачал головой. — Это сложный вопрос. Очень сложный. Система упала. Потом была пятница. Потом Bayram. Вы же знаете, был праздник?
    — Серкан, праздник был три недели назад, — напомнил Влад.
    — Эхо праздника, — без тени смущения парировал Серкан. — Люди еще не пришли в себя. Нужна атмосфера. Но вы не переживайте. Завтра. Все будет завтра. Иншааллах.
    Слово «завтра» в устах Серкана имело сакральный смысл. Оно не означало следующий день в календаре. Оно означало гипотетическую точку в пространстве-времени, которая может наступить, а может и раствориться в вечности, как сахар в горячем чае.
   
    Вечером, когда сидеть в душном офисе стало окончательно невозможно, мы с Владом пошли пешком к набережной Мода. Это, пожалуй, лучшее место в азиатской части города. Здесь собирается местная интеллигенция, хипстеры и тысячи кошек, которые чувствуют себя полноправными хозяевами этих мест.
    Мы купили по симиту — это такой местный бублик с кунжутом, твердый, как убеждения вегана, — и сели на огромные камни у самой воды. Босфор перед нами был темно-синим, почти черным. По нему медленно плыли огромные танкеры, похожие на ленивых китов, а между ними сновали юркие пассажирские паромы, оглашая воздух протяжными, тоскливыми гудками.
    — Знаешь, — нарушил молчание Влад, отламывая кусок бублика и бросая его кружившей рядом чайке. — Первые полгода тут кажутся сказкой. Ну, типа, море, история, пахлава на каждом шагу. А потом ты понимаешь, что ты здесь никто. У тебя нет прав. Твой ВНЖ могут аннулировать просто потому, что у чиновника в миграционной службе было плохое настроение или у него любимая футбольная команда проиграла.
    — И как ты с этим живешь? — спросил я.
    Влад посмотрел на меня. В его глазах отражались огни Султанахмета на противоположном берегу.
    — А я не живу. Я жду.
    — Чего?
    — Когда это все закончится. Или когда я привыкну. Знаешь, к чему сложнее всего привыкнуть? К этой их вечной временности. Ты покупаешь стул в квартиру и думаешь: «А зачем? Вдруг завтра уезжать?» И в итоге сидишь на коробке из-под обуви. Два года сидишь.
    Чайка поймала кусок симита прямо на лету, издала победный крик и скрылась в темноте. Из ближайшего кафе доносился звон ложечек о стаканы. Этот звук в Стамбуле преследует тебя везде. Он как белый шум. Симфония турецкого быта.
    — Слушай, — вспомнил я. — А что там с проектом для немцев? Вы же должны были сдать его еще в прошлый четверг.
    Влад горько усмехнулся.
    — Мы его сдали. Почти. Только половина кода осталась на сервере, к которому у нас пропал доступ, потому что Жека забыл оплатить турецкий VPN со своей турецкой карты, которую заблокировали, потому что он превысил лимит на покупки в интернете, установленный для иностранцев.
    — Красиво, — оценил я. — Классическая схема.
    — Да. Немцы прислали письмо. На чистом немецком языке. Там было много слов с большой буквы и три восклицательных знака. Я перевел его через Google. Знаешь, что там было?
    — Что?
    — «Мы глубоко озабочены вашим стилем менеджмента». Я ответил им, что это не стиль менеджмента, это Стамбул, детка. Они не поняли. Наверное, подумали, что это какая-то новая методология разработки. Agile по-османски.
   
    Ночной Стамбул не засыпает, он просто меняет подсветку. Мы возвращались в квартиру Влада уже за полночь. Улицы Кадыкея были забиты людьми. Мужчины сидели за крошечными столами прямо на тротуарах, играли в нарды и пили все тот же чай. Казалось, их организмы состоят из чая примерно на девяносто процентов. Остальные десять — это гордость за великое прошлое.
    Мы остановились у лавки с денер-кебабом. Продавец, парень лет двадцати в грязном фартуке, орудовал огромным ножом с ловкостью заправского хирурга. Срезать мясо с огромного вертела — это искусство.
    — Два, — сказал Влад, показав два пальца. — И колу. Без сахара.
    Повар посмотрел на Влада с легким презрением. Кола без сахара к жирному, истекающему соком мясу — это, конечно, вершина хипстерского лицемерия. Но спорить не стал. Он завернул мясо в лаваш с такой скоростью, что я не успел заметить движений его рук. Фокусник, не иначе.
    Мы ели прямо на ходу, капая жиром на свои кроссовки. Было вкусно. Настолько вкусно, что на несколько минут все проблемы с налогами, VPN и немецкими заказчиками показались мелкими и несущественными.
    — Завтра у нас встреча с генеральным директором местной дочки, — напомнил я, вытирая рот салфеткой, которая по текстуре напоминала наждачную бумагу.
    — О-о, Хакан Бей, — протянул Влад. — Великий человек. Ты с ним аккуратнее.
    — Почему?
    — Он профессиональный рассказчик историй. Ты придешь говорить про аудит и оптимизацию расходов, а уйдешь с твердым убеждением, что его троюродный брат — лучший поставщик офисной мебели в Европе, и нам срочно нужно купить у него двадцать столов из мореного дуба.
    — Я тертый калач, Влад. Меня на мебель не купишь.
    — Ну-ну, — хмыкнул он. — Индия тебя ничему не научила. Там тебя разводили на духовность, а тут будут разводить на уважение. Это гораздо дороже.
   
    Офис «местной дочки» располагался в Левенте — деловом квартале, где небоскребы пытаются выглядеть так, будто они находятся на Манхэттене, но у них все равно пробивается легкий анатолийский акцент.
    Хакан Бей встретил нас в кабинете, который по площади мог бы соперничать с небольшим футбольным полем. Пол был застелен ковром такой толщины, что мои туфли утонули в нем по щиколотку. Сам Хакан Бей — мужчина неопределенного возраста с идеально уложенными седыми волосами и часами размером со спасательный круг — сидел за столом из темного дерева.
    — Влад! Дорогой! — воскликнул он, поднимаясь мне навстречу. — Добро пожаловать в Стамбул! Как долетел? Как отель? Поселился хорошо?
    — Здравствуйте, Хакан Бей, — я постарался придать голосу максимальную деловитость. — Спасибо, все отлично. Я привез отчет по эффективности…
    — Отчет! — Хакан Бей махнул рукой, словно отгонял назойливую муху. — Отчет подождет. Сначала — чай. Ахмет! Чай!
    Из ниоткуда появился уже знакомый тип сотрудника — мальчик на побегушках с подносом. Армуды опустились на стол.
    — Послушай, Влад, — Хакан Бей наклонился ко мне, конфиденциально понизив голос. — Бизнес — это не цифры. Бизнес — это отношения. Вот ты привез отчет. Там, небось, написано, что мы тратим много денег на аренду?
    — Вообще-то да, — кивнул я. — Ваши расходы на офис превышают норму на сорок процентов.
    Хакан Бей вздохнул и посмотрел в окно, за которым в дымке виднелся Босфорский мост.
    — Превышают. Но посмотри на этот вид! Когда к нам приходят клиенты, они видят Босфор. Они понимают: эта компания твердо стоит на ногах. Они видят стабильность. Разве можно купить стабильность за сорок процентов?
    — Стабильность — штука хорошая, — согласился я. — Но акционеры в Москве видят только убытки.
    — Москвичи, — Хакан Бей снисходительно улыбнулся. — Прекрасные люди. Но они не понимают специфики. Здесь, в Турции, если у тебя скромный офис, с тобой никто не будет разговаривать. Подумают, что ты банкрот. Скажут: «У Хакана нет денег на хороший ковер, зачем нам его софт?»
    Диалог продолжался в том же духе около часа. Каждая моя попытка вернуться к таблицам Excel натыкалась на непреодолимую стену турецкого гостеприимства, метафор о море и рассуждений о важности личных связей. Я чувствовал себя человеком, который пытается пробить подушку ломом. Лом увязал, подушка оставалась прежней.
    В конце встречи Хакан Бей встал и похлопал меня по плечу.
    — Ты отличный парень, Влад. Умный. Сразу видно — профессионал. Давай сделаем так: ты перепишешь первую главу отчета, ну, там, где про офис, а я поговорю со своим кузеном. У него, кстати, отличная компания по логистике. Может, вам нужны перевозки?
    Выйдя из офиса, я посмотрел на Влада. Тот курил, прислонившись к стеклянной стене небоскреба.
    — Ну что? — спросил он. — Купил мебель?
    — Нет, — мрачно ответил я. — Но я почти согласился на услуги логистической компании его кузена. Мне кажется, меня загипнотизировали.
    — Это Стамбул, — Влад выбросил бычок в урну. — Тут логика бессильна. Здесь работает только харизма и объем выпитого чая. Пошли отсюда. У Лехи опять VPN отвалился, надо спасать бэкенд.
   
    Моя командировка подходила к концу через неделю. Отчет я, конечно, сдал. В сильно урезанном виде, где фраза «необоснованные расходы» была заменена на «инвестиции в локальный имидж бренда». Хакан Бей остался доволен и на прощание подарил мне коробку лукума такой сладости, что от одного взгляда на нее у меня заболели зубы.
    Мы снова сидели на кухне у Влада. Провода все так же змеились по полу, матрас лежал на своем месте, а кот сменил гнев на милость и теперь спал на моем рюкзаке.
    — Ну что, завтра обратно в Москву? — спросил Жека, не отрываясь от монитора.
    — Да, — сказал я. — Утренним рейсом.
    — Везет, — тихо произнес Влад. Он сидел у окна и смотрел на минарет, который как раз готовился к вечернему призыву. — А мы тут еще… побудем. Пока ВНЖ не кончится. Или пока удлинители не сгорят.
    В его голосе не было грусти. Скорее, та самая турецкая покорность судьбе, которую они называют словом «кадер». Когда ты понимаешь, что ты ничего не контролируешь, и единственное, что тебе остается, — это плыть по течению, надеясь, что Босфор вынесет тебя в правильное место.
    За окном запел муэдзин. На этот раз звук показался мне даже немного родным. Привычным, как шум метро или гудки машин на Ленинградке.
    Я закрыл ноутбук, убрал его в сумку и посмотрел на ребят.
    — Ладно, временные люди, — сказал я. — Давайте ваш чай. Все равно до утра не усну.
    Стамбул за окном зажигал свои безумные огни, чайки орали над Босфором, а где-то в недрах швейной мастерской в Османбее турецкие разработчики, вероятно, пили тридцать пятый стакан чая, думая о том, как прекрасен этот мир и как глупо тратить его на написание кода. И, честно говоря, в тот момент мне казалось, что они в чем-то правы.
   
    В аэропорт Новый Стамбул — этот циклопический памятник человеческому тщеславию, где от стойки регистрации до гейта нужно идти примерно три дня лесом — Влад меня не провожал. Сказал, что у него «смысловой кризис в районе Моды» и кот отказывается есть без его личного присутствия. Провожал Жека.
    Мы стояли у входа в терминал. Ветер с Черного моря пытался сорвать с меня куртку, а Жека курил турецкий Parliament, который пахнет исключительно жженым сеном и легким отчаянием.
    — Ну что, — сказал Жека, сплевывая на идеальный стамбульский гранит. — Скажешь Аркаше, что мы тут все просрали?
    — Зачем «просрали»? — я поправил лямку рюкзака, в котором сиротливо перекатывалась коробка лукума от Хакан Бея. — Я напишу в отчете, что проект находится в стадии «глубокой локальной адаптации». Это звучит дорого и абсолютно непонятно. Немцам понравится. Они любят термины, под которые можно списать еще пару сотен тысяч евро.
    Жека посмотрел на меня с легким, почти незаметным уважением. Как на человека, который только что украл из супермаркета жвачку и его не поймали.
    — Влад останется? — спросил я.
    — Останется, — Жека кивнул, выпуская струю дыма в сторону проезжающего автобуса. — Куда ему. Он вчера себе ковер купил. Настоящий. С узорами. Сказал, что без ковра у него код не компилируется. Это все, Влад. Финал. Если айтишник покупает в съемную квартиру ковер — он пустил корни. Скоро начнет говорить «иншааллах» без иронии.
    Мы попрощались коротко, по-мужски, без этих дурацких турецких обниманий, которыми меня всю неделю пытал Хакан Бей.
    В самолете мне досталось место у окна. Когда лайнер набрал высоту и сделал прощальный вираж над Босфором, город внизу показался мне гигантской светящейся микросхемой, брошенной в воду. Миллиарды огней, миллионы людей, тысячи кошек. И посреди всего этого великолепия — двое наших парней, запутавшихся в удлинителях, пытающихся объяснить немецким банкирам, почему призыв муэдзина является форс-мажором первого уровня.
    Я открыл ноутбук, создал новый документ и написал: «Отчет об аудите стамбульского офиса. Раздел 1. Эффективность использования пространства».
    Подумал секунду. Стер.
    Написал: «Стамбул — это нечто, Кирилл. Нечто, которую мы оплачиваем с корпоративной карты».
    Закрыл крышку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Из вентиляционного отверстия над головой дул холодный воздух, но мне казалось, что он все еще пахнет крепким чаем и жареными каштанами. Завтра была Москва. Завтра был Кирилл. Но это было завтра. А сегодня... сегодня все было яваш-яваш.