Глава 5

За первые девять месяцев войны я прошёл путь от рядового солдата до старшего сержанта в сто восемьдесят первом стрелковом полку, что доблестно сражался на Брянском фронте.
Меня спасла не только вера в Победу и надежда, что скоро войне придёт конец, но и то, что рядом со мной были мои друзья односельчане: Джохар Баев и Михаил Умрыхин. Мы получили одинаковое распределение и нашей радости не было предела. Всё-таки родные и знакомые лица – это надёжная опора и поддержка.
Не верьте тем, кто заявляет, что на войне не страшно – это не правда. Страшно, ребята, очень страшно. В каждую атаку ты поднимаешься, как в последнюю, не зная дойдёшь ли до нужного рубежа, вернёшься ли из боя целым и живым.
Порой, вставая в атаку, думаешь: «Хоть бы сразу, мгновенно… Пуля, осколок, снаряд, мина – не важно… Только бы не остаться калекой… Или дойти целым, или умереть, но умереть достойно»
Мы те, кто приняли на себя весь мощный удар страшной, военной машины фашистской Германии.
Брянский фронт создавался в крайне неблагоприятной обстановке: мы вели непрекращающиеся бои с многочисленными и технически оснащенными войсками противник.
Командование фронтом приступило к сколачиванию войск и штабов, к сооружению оборонительных полос и организации тылов.
Нашему фронту предстояло отразить удары танковых и моторизованных сил врага под Кировом, Людиновом, Брянском, Трубчевском, Новгород-Северским и другими городами, и населенными пунктами.
А самое главное – мы должны были любой ценой остановить войска противника, значительно превосходящие наши, измотать и истощить их, а затем нанести им ответный, сокрушающий удар.
Боевая линия соприкосновения Брянского фронта по прямой составляла двести тридцать километров. Враг непрестанно атаковал наши позиции, пытаясь не просто прорывать линию фронта, но и взять в окружение.

Август 1941 года. Брянский фронт. Где-то на линии боевого соприкосновения.

- Эх, сейчас бы в озере нашем искупаться!.. – Сказал мечтательно Миша Умрыхин.
- В каком из них? – Спросил у него Джохар.
- А какая разница – Ответил я – Вода прохладная, тёмная, тягучая… Окунуться бы сейчас с головой…
- Ничего, скоро война кончится, и домой, в родное Богатое – Сказал Миша.
- Э-э-э, да ты никак мечтатель!.. Слыхал, Вить!.. Войне, говорит, скоро конец. Ну, даёт! – Джохар с улыбкой, без злобы посмотрел на меня.
- А, что не так я сказал? – Удивился Миша.
- Не скоро войне конец, Мишаня, не скоро. Только всё начинается. Прёт немец и пока мы только отступаем или пытаемся удержаться. То, что победим, сомнений нет. Вопрос: когда? – Ответил я.
- Да уж, слышал танки на нас попрут скоро. Ничего, наши деды и отцы не такое видали… Справимся… - Джохар затянулся папироской – Будешь?
- Ты же знаешь, я не курю – Ответил я.
- Ничего, это пройдёт, повоюешь – закуришь… - Засмеялся Миша – Дай угоститься…
- Держи – Ответил ему Джохар.
- Тихо то как… - Я посмотрел в звёздное небо и воображение унесло меня туда, к родным озёрам и их прохладной тёмной воде.

Шестнадцатого августа тысяча девятьсот сорок первого года началось наше первое жестокое сражение с немцами: мы вынуждены были вести упорное оборонительное сражение со второй танковой группой и второй общевойсковой немецкой армией.
Уже семнадцатого августа противник танками и мотопехотой, прорвав фронт Тринадцатой армии и обойдя её с тыла, перерезал железную дорогу «Брянск – Гомель» и занял город Унечу. Войска Тринадцатой армии оказались в чрезвычайно тяжелом положении, но сражались с противником не на жизнь, а на смерть, нанося врагу невосполнимый урон.
С восемнадцатого августа немецко-фашистские войска продолжали развивать успех в направлении на Стародуб, Новгород-Северский и в восточном направлении на город Почеп.
В этот же день, восемнадцатого августа, танковые части противника заняли город Стародуб, а двадцать второго августа сильной атакой численностью в триста танков с мотопехотой взяли и город Почеп.
Массированными ударами танков немцы стремились с ходу прорвать нашу оборону, а затем ввести в прорыв крупные мотомеханизированные силы для быстрого продвижения в глубь страны.
К двадцатому августа противнику удалось выйти на рубеж реки Десны, а к исходу двадцать шестого августа захватить плацдарм на этой реке севернее Конотопа.
Нами овладело не отчаяние, а отчаянная злость на противника, на себя: за то, что не можем остановить врага на родной земле, за то, что эта земля, в прямом смысле слова горит у нас под ногами, и не только она: а дома, леса, люди…
Командованием Брянского фронта было принято решение нанести контрудар с целью разгрома второй немецкой армии.
Однако желаемых результатов этот контрудар не достиг, наши атаки захлебнулись: не было счёта человеческим потерям. Тот, кто ещё вчера сидел с тобой в одном окопе, тот с кем ты делил один блиндаж – не вернулись.
Меня же, Джохара и Михаила ни разу не задела ни пуля, ни осколок…
Отразив наступление наших войск, противник десятого сентября прорвал оборону сороковой и двадцать первой армий и все-таки овладел Конотопом, прорвав оборону и расширил её до шестидесяти километров.
Это стало последней каплей, которая переполнила чашу терпения.
Уже к шестнадцатому сентября наступление немецко-фашистских войск в полосе Брянского фронта на всех направлениях было остановлено.
Войска нашего фронта приступили к проведению «Брянской оборонительной операции», являвшейся составной частью оборонительного периода битвы под Москвой…


Осень 1941 года. Брянский фронт.

Положение на направлении нашего фронта было непростым: противник прорвал нашу оборону и начал развивать наступление на северо-восток в сторону Орла, Брянска и Карачева. Противник превосходил нам в численности в живой силе почти в два раза, а по количеству танков – в десять раз.
Ставкой было принято непростое решение: с целью сохранения сил фронта 5 октября 1941 года приказала командующему Брянским фронтом отвести войска на рубеж «Белев–Мценск–Фатеж–Льгов». Отход наших войск происходил в исключительно трудных условиях: приходилось с боями преодолевать сопротивление противника, перехватившего подвижными войсками пути отхода. Мы несли тяжёлые потери…

На коротких привалах разговоров почти никто не вёл: берегли силы для, как физические, так и душевные. При первой же возможности старались впасть пусть и в короткий, но сон. Мы были на пределе.
Слишком много солдат из личного состава мы потеряли, а среди них и приятели, и земляки, да и просто отличные парни, которым уже не суждено было вернуться домой…
- А говорил, не закуришь! – Сказал Джохар.
- Не закуришь тут… - Ответил я ему.
- Мишка где? – Джохар чистил винтовку.
- Где-то здесь, отошёл…
- Нужно вместе держаться…
- Да, по-другому не выбраться нам из этой передряги – Поддержал я друга.
- Как думаешь, долго ещё отступать будем?
- Не знаю, брат, но отступать уже нет мочи…
- Вот и я так думаю, но сверху видней.
- Да при чём тут сверху – Мишка Умрыхин сел рядом и стал снимать сапоги, чтобы поправить портянки – Дело то не в том, что на верху видней, а в том, что прёт немец. Прёт так, что тошно. Силищу собрал такую, что аж страшно подумать, а линия фронта слишком растянулась…
- Смотри-ка, Вить, у нас тут умник какой завёлся…
- Ага, стратег… - Друзья рассмеялись.
А на душе было не весело, ибо и я и Джохар понимали, что прав Мишка: сила нас прёт такая, что остановить её сходу не получится, и сколько ещё нас ляжет в землю, чтобы не дать пройти ей ещё дальше, никто не знает. А ведь надо не просто остановить, её нужно уничтожить…

Тогда мы и подумать не могли, что наша Брянская оборонительная операция была очень важным стратегическим манёвром, который позволил другим нашим формированиям выиграть время и сосредоточить свои войска на Можайской линии обороны, а также провести ряд мероприятий по усилению обороны на ближайших подступах к Москве. С военной точки зрения те потери, которые мы понесли, сдерживая натиск врага, отвлекая его на себя, были абсолютно оправданы.
Уже 9 ноября Ставка подчинила пятидесятую армию Брянского фронта Западному, а третью и тринадцатую армии – Юго-Западному фронту, приняв решение расформировать Брянский фронт, что и было сделано 10 ноября 1941 года.
Это дало нам хоть и небольшую передышку: возможность привести мысли и чувства в порядок. Мы были солдатами и, если решения командования и обсуждалось, то не в той компании, которая сформировалась вокруг меня, Михаила Умрыхина и Джохара Баева. Мы держались всегда вместе, точно и безоговорочно выполняя приказы вышестоящего начальства.
Может быть поэтому я уже ходил в звании младшего сержанта, а, может, и по каким-то неведомым для меня причинам.
Здесь же нас с Мишей Умрыхиным настигли страшные новости из дома.
Я узнал из письма о том, что мой брат Лёня умер, так и не выйдя из больницы и, что послужило причиной его столь раннего ухода была мне непонятна, так как в письме было всё изложено достаточно хаотично и эмоционально. Это стало для меня колоссальным ударом: пришло осознание того, что, где-то там, за тысячи километров от линии фронта, моя мама осталась одна с двумя малолетними детьми на руках, и я ей ничем не мог помочь…
Позже из письма Маши я узнал, что в рану на ноге Лёни попала инфекция, что часто бывает при таких травмах – это спровоцировало туберкулёз костей, с которым ослабленный организм просто не справился и стал смертельным приговором.
Мише Умрыхину передали по так называемой солдатской почте, что его отец Умрыхин Василий Егорович, красноармеец скончался в госпитале от полученных в бою ран...