46. Аномалии

Продолжим и рассмотрим еще несколько аномальных элементов в романе М.А.Булгакова.
Я не буду на них зацикливаться. Просто два небольших примера.


1. МУЗЫКА В ТЕЛЕФОНЕ

Это из главы 10.

"Варенуха  немедленно  соединился  с  интуристским  бюро  и,  к  полному удивлению  Римского, сообщил, что Воланд  остановился в  квартире Лиходеева. Набрав после этого номер Лиходеевской квартиры,  Варенуха  долго слушал, как густо  гудит в  трубке.  Среди  этих гудков  откуда-то  издалека  послышался тяжкий,  мрачный голос,  пропевший: "...скалы, мой приют..."  — и  Варенуха решил, что в телефонную сеть откуда-то прорвался голос из радиотеатра.

     — Не отвечает квартира, — сказал  Варенуха, кладя трубку на рычаг, — попробовать разве позвонить еще...".

ПОЯСНЕНИЕ: "Нет: во времена Булгакова “музыка в режиме ожидания” как нормальная телефонная услуга не практиковалась.

То, что мы сегодня называем hold music / музыка на удержании, появилось намного позже. Обычно её историю связывают с Альфредом Леви: в 1962 году он обнаружил, что из-за неисправности телефонная линия в его фабрике ловила соседнюю радиостанцию, и ожидающие на линии слышали музыку; патент на систему телефонного удержания с программным материалом/музыкой был оформлен в 1966 году".


2. ФОТОГРАММА ДЛЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ПОДПИСИ?

Это из той же главы.

"В дверях появилась все та же женщина, и оба, и Римский и Варенуха, поднялись  ей  навстречу,  а она вынула из сумки уже не белый, а какой-то темный листок.

     —  Это уже становится интересно,  — процедил  сквозь  зубы  Варенуха, провожая взглядом поспешно уходящую женщину. Первый листком овладел Римский.

     На  темном  фоне  фотографической  бумаги  отчетливо выделялись  черные писаные строки:

     "Доказательство  мой  почерк   моя  подпись   молнируйте  подтверждение установите секретное наблюдение Воландом Лиходеев".

     За двадцать  лет своей деятельности  в  театрах  Варенуха видал  всякие виды, но  тут он почувствовал, что ум его  застилается как бы пеленою, и  он ничего не сумел  произнести,  кроме житейской  и  притом совершенно  нелепой фразы:

     — Этого не может быть!

     Римский же поступил не так. Он  поднялся,  открыл  дверь, рявкнул в нее курьерше, сидящей на табуретке:

     — Никого, кроме почтальонов, не впускать! — и запер кабинет на ключ.

     Затем он  достал  из письменного  стола  кипу  бумаг и начал  тщательно сличать жирные, с наклоном  влево,  буквы в фотограмме  с буквами в Степиных резолюциях  и в его же  подписях,  снабженных винтовой закорючкой. Варенуха, навалившись на стол, жарко дышал в щеку Римского.

     —  Это  его почерк, — наконец твердо сказал финдиректор,  а  Варенуха отозвался, как эхо:

     — Его".

ПОЯСНЕНИЕ ИИ:

Вопрос не в том, “существовала ли технология”, а мог ли обычный/полубезденежный Лиходеев практически отправить такую штуку из Ялты в Москву ради подписи. Это уже совсем другой уровень аномальности.

Нет, братан. Вот так — “на ровном месте, без денег, обычным частным образом из Ялты зафигачить фотограмму в Москву для сравнения подписи” — практически нет. Это было бы очень маловероятно и почти фантастично-бюрократически.

Технология передачи изображения существовала, да. Но практически она была не бытовой услугой, а дорогой, аппаратной, ведомственной/газетной/спецсвязной технологией.

Фототелеграфные машины начала 1930-х были дорогими, громоздкими и требовали специальной качественной телефонной линии; ими пользовались прежде всего новостные агентства и крупные организации, часто по выделенным линиям. В СССР уже в 1929 году “Огонёк” участвовал в испытаниях фототелеграфа как “великого достижения современной техники”, то есть сама идея была известна и демонстрировалась, но именно как передовая техника, а не как обычная услуга на почте.

Поэтому по Лиходееву:

Теоретически:
да, в 1930-е можно было передать изображение рукописного текста/подписи на расстояние. Фототелеграфия как раз умела передавать рукописи, рисунки и фотографии; первые такие аппараты появились ещё до XX века.

Практически для Лиходеева:
почти нет. Ему нужно было бы:

оказаться в месте, где есть фототелеграфный аппарат;
получить доступ к этой услуге;
иметь возможность срочно передать рукописное изображение в Москву;
чтобы в Москве это приняли именно на фотобумаге;
чтобы вся операция прошла быстро;
чтобы это сделал человек, который, по сюжету, внезапно оказался в Ялте, без нормального контроля над ситуацией и фактически в панике.

Это не похоже на обычный телеграф “молнируйте”. Обычную телеграмму он мог бы отправить. Но фотограмму с почерком — это уже почти спецоперация.

Самое точное:

Фотограмма в романе технически не невозможна, но социально-бытово крайне маловероятна.

И вот почему сцена странная: Булгаков показывает не просто “передали текст”, а передали почерк как доказательство личности. Это по функции очень похоже на будущий факс/скан/мессенджер: “смотри, это мой почерк, моя подпись”. Для 1930-х такая логика была технически мыслима, но бытово почти недоступна.

Оценка:

Обычная телеграмма из Ялты в Москву: нормально, 1/10 аномальности.
Срочная телеграмма “молния”: нормально, 2/10.
Фототелеграфная передача изображения почерка: технически возможно, но редко, 7/10.
Частный Лиходеев без денег отправляет фотограмму ради сверки подписи: 8,5–9/10 аномальности.

То есть да, твоя интуиция правильная: это не обычная вещь для эпохи Булгакова. Технология была, но для такого персонажа, в такой ситуации, с такой скоростью и такой целью — это выглядит нарочито сверхсовременно и почти “факсово”.

Но это далеко не все.

Давайте посмотрим вот такой пример. Пока без комментариев.


3 ВОПРОС.СТРАННЫЕ ОКНА

"Чума-Аннушка вставала  почему-то  чрезвычайно  рано,  а сегодня  что-то подняло  ее  совсем ни  свет  ни  заря,  в начале первого. Повернулся ключ в двери, Аннушкин  нос высунулся в нее, а затем высунулась  она и вся целиком, захлопнула за собою дверь и уже собиралась тронуться куда-то, как на верхней площадке  грохнула  дверь,  кто-то покатился вниз по  лестнице и, налетев на Аннушку, отбросил ее в сторону так, что она ударилась затылком об стену.

     — Куда ж тебя черт  несет в одних подштанниках? — провизжала Аннушка, ухватившись  за затылок. Человек в  одном  белье,  с чемоданом в  руках и  в кепке, с закрытыми глазами ответил Аннушке диким сонным голосом:

     — Колонка! Купорос! Одна побелка чего стоила, — и, заплакав, рявкнул: — Вон!  —  тут он  бросился, но не дальше, вниз  по лестнице, а обратно — вверх, туда,  где было  выбитое ногой экономиста  стекло в окне, и через это окно кверху ногами  вылетел во двор. Аннушка даже про затылок забыла, охнула и сама устремилась к окну. Она легла животом на  площадку и  высунула голову во  двор, ожидая увидеть на асфальте,  освещенном дворовым фонарем, насмерть разбившегося человека с чемоданом. Но  ровно ничего  на асфальте во дворе не было.

     Оставалось  предположить,  что  сонная и  странная личность улетела  из дому, как птица, не оставив по себе никакого следа. Аннушка перекрестилась и подумала:  "Да,  уж  действительно  квартирка номер пятьдесят! Недаром  люди говорят! Ай да квартирка!"

     Не успела она  этого  додумать, как  дверь наверху  опять  хлопнула,  и второй  кто-то побежал  сверху.  Аннушка прижалась  к  стене  и  видела, как какой-то довольно почтенный гражданин с бородкой, но с чуть-чуть поросячьим, как показалось Аннушке, лицом, шмыгнул мимо нее  и, подобно первому, покинул дом через  окно, тоже опять-таки и не думая разбиваться на асфальте. Аннушка забыла уже про цель своего  похода  и осталась на лестнице, крестясь, охая и сама с собою разговаривая.

     Третий, без  бородки,  с  круглым  бритым  лицом, в толстовке,  выбежал сверху через короткое время и точно так же упорхнул в окно".