Таланты и поклонники. Новое от 24. 06. 26

                * * *
     Волга. Почти окраина города. Домик, где живут-бытуют Анюта с матерью. Тот самый, с сырыми комнатёнками, садиком, где три вишенки,  куст бузины, да скамеечка под грушею. Мебелишка в комнатах простенькая, без претензий. Стол с вышитой скатертью, на столе лампа керосиновая под круглым колпаком, Анечка зябко кутается в старую потрепанную шаль. Пытается в не слишком ярком свете разобрать текст новой роли. Произносит себе под нос на разные лады какие-то фразы.
–  Чем ты недовольна, Анечка? Плохо видно, так я фитилёк прибавлю.
–  Нет, всё хорошо, я разбираю пока. Что нам зря керосин тратить.
–  Ты не керосин, ты лучше глаза свои пожалей, совсем красные. Или ты плакала? Неужто плакала? Из-за кого? Доченька, что ж ты отворачиваешься? Что с тобой происходит?
–  Ничего, маменька, ровным счётом ничего, Вы не сердитесь, мне роль к завтрему непременно выучить надо, а я ничего не понимаю!.. Не могу понять!..
–  Чего ты понять не можешь, Анечка.
–  Не могу понять, как люди такими словами говорят! Её обидели, унизили, обманули, оболгали, а она только самой себе жалуется и простить заранее готова. Он ещё и раскаяться не успел, а она его уже простила… Я бы так не могла! Живая ли она?
А не смогу я её понять, то как сыграю?
–  Тебя кто-то обидел.
–  Да нет, с чего Вы взяли? Просто… Просто князь Аркадий Дмитриевич больно двусмысленные комплименты стал мне адресовать, а приятель его закадычный откровенно так на его слова посмеивается. Вроде ничего нехорошего и не сказали, а словно патокой измазали. Ручки поцеловать норовит, в глаза заглянуть.
–  А ты сделай вид, что дурочка и не понимаешь подобных намёков.
Ну а уж если очень-то липнуть станет, придётся тебе, девочка, или театр бросать или на все его домогательства согласиться.
–  И Вы, маменька, так просто об этом говорите?
–  С чего ты решила, будто просто? Я ведь чего-то подобного давно ждала, удивлялась даже, что всё тихо. Не забудь, что на актрису в наших краях смотрят как на даму не самых строгих правил. Можно, конечно, князю в глаза заявить, что не радуют тебя его  жеребячьи любезности, только ведь обидится он, оскорбится в лучших своих чувствах, а что такие люди при силе и деньгах, оскорбившись, сотворить способны, один Господь знает.
Боюсь я за тебя, доченька! Что тебе в этом театре, чем он тебя опоил, что отказаться от сцены ты не в силах? Вот сейчас рольку эту учишь –  и пьеска-то сляпана на живую нитку и чувства там не как у живых людей и речь уж до того кудрявая –  выговорить язык заплетётся, а ты в голову вбиваешь, лишь бы на сцену выйти.
–  Ладно, маменька, я уж и жалею, что Вас растревожила, может всё ещё обойдётся. И Надин своего так просто не уступит.
–  Дай-то Господь!
Анечка продолжает зубрить текст роли.
В конце-концов откладывает исписанные листки:
–  Нет, не могу больше. Ну да ладно, на то в будке суфлёр сидит, чтобы при нужде текст подсказать.
–  И то дело. Как можно столько-то слов разом упомнить. И ведь чуть на каждую неделю новый текст заучивать приходится.
–  Ничего не поделаешь –  город-то наш не из самых театральных, разок-другой придут посмотреть, а там уж и новенькое им подавай.
–  Отощала ты, доченька при своём театре, аж глядеть больно. Эдак и до чахотки недалеко. Может перекусишь чего, да хоть курника кусок? Или сырнички?
–  Не хочется что-то. А Вы ешьте, на меня не глядите. Вот чайку бы я выпила. Ну хорошо, и сырничков парочку с Вами за компанию.
Какое-то время они молчат, наслаждаясь крепким чаем.
Потом мать снова не выдерживает:
–  Сергей-то твой что, обещался зайти сегодня?
–  С чего он вдруг моим-то сделался?
–  Так что ж,  скажешь, мой он, ко мне ходит? Молчишь? Молва уже его в женихи твои записала. Так что, собирается он предложение-то делать, или так голову морочит?
–  Маменька, он, может и не думает ни о чём таком!
–  А коли не думает, так нечего ему в дом ходить. Не такое здесь место, чтобы случайному человеку радоваться.
–  Разве не Вы сами его за стол сажали!
–  Так что ж мне прикажешь, самой щи хлебать, а гостю в сторонке дожидаться велеть? Я к такому не приучена.
Значит, как я поняла, сватов он засылать не торопится?
–  Маменька, я ведь сто раз уже говорила, Сергей для меня не жених, не кавалер даже, а учитель.
–  А я тебя сто раз спрашивала – чему такой, господи прости, учитель научить может? Чему такому  молодые парни нынче девушек обучают? Грамоте? Так ты все эти яти и еры вроде и без его уроков знаешь?  Уж роль-то по бумажке разобрать сумеешь? И с арифметикой в ладах – лавочнику обсчитать себя не дашь? Что ещё девице знать надобно? Историю с географией? Вон, отец твой и историю не хуже Карамзина знал и географию со всеми её картами, –  как рассказывать начнёт, весь класс с раскрытыми ртами сидит не пикнет, а много это ему счастья принесло?
–  Серёжа меня жизни учит. Учит к высокому стремиться, себя уважать, людей понимать…
–  А сам он, выходит, уже науки сии превзошёл, –  и людей понимает и жизнь по полочкам разложить может?
–  Маменька, да чем же он Вас обидел?
–  Ничем.
–  Так откажите ему от дома, и делу конец.
–  И откажу. Ну почему ничего путного к нашему порогу никак не прибьётся?

                * * *

     Куда словно магнитом притягивает брашиловский бомонд? – Ну конечно же  в привокзальный буфет, где несколько стоящих на собняк столиков являются не чем иным, как местным англицким клубом. Здесь, здесь в дыму драгоценных чубушниц, под дорогие гаванские сигары, ведутся вольные беседы о высоком и прекрасном.

В зале ожидания появились провожающие и встречающие, появились, суетящиеся возле многочисленных корзин и баулов, будущие пассажиры. Часы над зданим вокзала щёлкали минутной стрелкой, –  «Перестаньте суетиться, всё идёт как ему должно идти».
А кто это прошёл мимо, вежливо кивнул и занял явно заранее забронированный столик? Уж не таинственый ли это господин Виго – человек о котором никто ничего не знает?
–  Любопытно, кого наш следователь здесь выслеживать изволит – межднародного афериста или разбойника с большой дороги?
–  Полно чушь молоть, – для слежки у нашей бравой полиции топтуны имеются. А умные господа вроде Виго по кабинетам сидят да ниточки в единый клубочек связывают.
О, а вот и наши Добчинский-Бобчинский, сейчас мы всё у них и узнаем.

Это и впрямь была знаменитые гоголевские персонажи –  невысокого росточка, кругленькие и вёрткие будто кегельные шары.
Кто-то когда-то углядел в них знаменательное это сходство, с тех пор и повелось: –  Пётр Ивановач Добчинский да Пётр Иванович Бобчинский.
О реальных их именах все как-то быстро позабыли, да и им самим роли по душе пришлись –  немаловажными человечками они оказались в бряхимовском жаждущем новостей и сплетен обществе.

Только всезнающая парочка подкатилась к любопытствующим и поймала указующий взгдяд, как затораторила в унисон:
–  Так милейший Фёдор Иванович  поезда ждут-с, потому как к супружнице ихней сестрица из Москвы должны в гости пожаловать.
–  А где ж сама супружница?
–   А супружница в собственной коляске, задёрнув занавески, сны досыпает. Потому как ночь глаз сомкнуть не могла. Вот проснётся, пойдёт любимую Дарьюшку встречать.
–  И всё-то вы знаете.
–   А чего тут знать? –  мы видеть умеем.
–  Говорят, хорош у Фёдор Иваныча выезд собственный.
–  Неплох. Пара англичаночек каурой масти. Стрижены, холены, как с картинки.
–  Ну это вы уж загнули! Англичаночки! Во всём уезде никаких англичаночек сроду не водилось, ни каурых, ни буланых.
Так что не англичаночки это, а клячи деревенские.
–  Ой, не надо завидовать, не надо. Ну, может, это и не совсем англичаночки и совсем не каурые, но суть от того не меняется.
–  А про сестрицу, про сестрицу что сказать можете?
–  Зовут её Дарья Тимофевна, а фамилия ихняя Караваева. Дама она не из бедных, там и лес, и фабрики и обороты немалые, да она делами не занимается –  там семья большая, дружная, есть кому за барышами приглядывать.
–  Да вы сами на неё ещё наглядитесь – вот освоится чуток и поедет по салонам да по гостиным с визитами.
–  Что ж она прежде родню-то не навешала?
–  Может и навещала. Откуда нам знать? Не забывайте – этого самого Виго сюда не так давно перевели – любят у нас служилых людей с места на место перегонять.